Фрунзе

Когда с севера к городу приблизились войска Геккера, они оказались под обстрелом артиллерии Гузарского, а связаться с его штабом, чтобы не били по своим, не могли: «Связи никакой не было, и вследствие плохой квалификации наших артиллеристов мы сильно друг другу вредили — ввиду перестрелки через город с обеих сторон…»

Через Москву Гузарскому передали телеграмму: «Немедленно прекратите огонь по северному берегу Волги, наши несут потери…»

Военный комиссар Ярославского округа Василий Платонович Аркадьев телеграфировал в Москву, в оперативный отдел Наркомата по военным делам: «Предприняли наступление. Сначала имели успех, затем ввиду утомления и упадка духа сила удара стала ослабевать, местами отошли на прежние позиции. Бои идут семь дней. Шлите отряд в тысячу штыков, желательно латышей, для штурма…»

Из Всполья тоже телеграфировали в Москву: «Положение ухудшается тем, что наши красноармейцы страшно и доблестно грабят город, не удерживаемые своими начальниками… Для ликвидации белых потребуется еще пятьсот человек латышских стрелков или интернациональных отрядов».

Все требовали прислать латышей, потому что дисциплинированные и надежные латышские части стали своего рода гвардией большевиков.

Еще в 1915 году в составе русской армии сформировали восемь полков латышских стрелков. В декабре 1916-го полки свели в Латышскую дивизию. Они воевали с немцами на Северном фронте. Среди солдат-латышей было немало социал-демократов. Они поддержали Октябрьскую революцию. В отличие от русских или украинских крестьян отрезанным от родных мест латышам некуда было деваться. Они не могли разбежаться по родным селам. Им оставалось только одно — воевать. В апреле 1918 года большевики сформировали Латышскую стрелковую дивизию, которую бросили на подавление мятежа эсеров в Москве и в Ярославле.

А в окруженном и горящем городе надеялись только на чудо. Слухи ходили один фантастичнее другого. Рассказывали, что к городу уже подходит пехота союзников (но не французов, а англичан — и называлась грандиозная цифра: десять тысяч солдат и офицеров) и здесь, в штабе, на эти десять тысяч человек уже готовят обед.

«Перхуров — человек храбрый и беззаветно преданный делу, — считали кадровые военные, участвовавшие в восстании. — Но стратег и тактик он был скверный, не способный организовывать и распоряжаться. Им было сделано очень много крупных ошибок, благодаря чему восстание и кончилось так печально. Кто знает — что было бы, если бы во главе восстания стоял кто-либо другой…»

Впрочем, стратегические и тактические неудачи Перхурова — не главная причина поражения ярославского восстания.

«Когда в селах узнали, что в Ярославле восстание, — рассказывал полковник Петр Злуницын, — крестьяне явились и предложили свои услуги. Им были выданы винтовки и обмундирование. Крестьяне под шумок разграбили город и уехали в свои деревни, заявив, что если большевики только вздумают показаться в селах, то они их мигом выгонят; защищать же город им вовсе нежелательно…»

В этом и состояла разница между большевиками и их противниками, которые раскололись на множество различных лагерей с разными идеями и лозунгами. Одни считали необходимым сражаться за свои идеалы, другие надеялись как-то договориться, третьи полагали, что сумеют отсидеться. Поэтому и проиграли.

Восставшие ярославцы, конечно же, не подозревали, какой кровавый конец их ожидает. Они вообще плохо понимали, с кем имеют дело. А большевики сразу поделили мир на своих и чужих. Чужие — враги, с ними война не на жизнь, а на смерть. Красные войска получили приказ не просто подавить восстание в Ярославле, а уничтожить непокорных.

Константин Константинович Юренев, который возглавлял Всероссийское бюро военных комиссаров, то есть руководил всей политической работой Красной армии, распорядился: «Белогвардейское восстание в Ярославле должно быть подавлено беспощадными мерами. Пленных расстреливать; ничто не должно останавливать или замедлять суровой кары народной. Террор применительно к местной буржуазии и ее прихвостням, поднимающим головы перед лицом надвигающихся французских империалистов, должен быть железным и не знать пощады».

Двадцатого июля из Всполья доложили в Москву: «Противник зажат в кольце в трех кварталах, нами второй день ведется наступление. Противник теснится к Волге, ураганный огонь нашей артиллерии со вчерашнего дня принес громадный урон противнику. Могли бы химическими снарядами задушить всех в течение нескольких часов, но ввиду мирных жителей к этому пока не прибегаем, и потому придется затратить около суток или полутора».

Оперативный отдел наркомата по прямому проводу запросил штаб фронта:

— Сколько у вас химических снарядов?

— Снарядов вовсе нет, имеются в Иваново-Вознесенске.

— Есть ли баллоны с удушливыми газами?

— Баллонов с газом здесь нет, также нет масок. Маски есть в очень незначительном количестве.

Тогда же, 20 июля штаб Ярославского фронта обратился к горожанам: всем, кто желает остаться живым, предлагается в течение двадцати четырех часов покинуть город и выйти к мосту. Оставшиеся в городе будут приравнены к мятежникам. Пощады никому не будет, потому что по городу откроют ураганный артиллерийский огонь, в том числе химическими снарядами. Все оставшиеся погибнут вместе с мятежниками, предателями и врагами революции.

«После открытия огня появилось очень много беженцев из города, — докладывал один из красных командиров. — У меня был организован концлагерь для ненадежных. Но по дороге красноармейцы по рукам судили того или иного беженца. Если руки похожие на рабочие, то вели в концлагерь, а если непохожие на рабочие, то расстреливали».

Двадцать первого июля всех мужчин вывели из домов и пригнали на Всполье. Здесь выясняли, кто что делал во время восстания… Вызвавших сомнение расстреливали прямо на насыпи.

Командующий Южным Ярославским фронтом Гузарский получил приказ: «Не присылайте пленных в Москву, так как это загромождает путь, расстреливайте всех на месте, не разбирая, кто он. В плен берите только для того, чтобы узнать об их силах и организациях».

Гузарский успокоил наркомат: «Захваченных с оружием расстреливаем на месте, а остальных забирает ЧК».

Расстреляли и мужа актрисы Барковской бывшего поручика Дмитрия Васильевича Ботельмана, коменданта штаба восставших. Валентину Барковскую спас сам Юрий Гузарский. Эффектная женщина в кожанке досталась командующему фронтом по праву победителя. Актриса всё еще рассчитывала на ведущие роли.

«Первый раз заговорила с Гузарским на платформе, — рассказывала потом Барковская, — прося разрешения напиться, так как целый день нам не давали воды. На допросе всё ему рассказала. За два с половиной часа допросили 73 человека, из которых осталось 18 человек, из которых было три женщины. Остальные тут же у вагона были расстреляны.

Через некоторое время в вагон пришел военный с завязанной головой и сказал, что я свободна. Я упросила караульного доложить начальнику, чтобы он меня принял, и когда меня к нему пустили, я на коленях его умоляла довезти меня до Москвы…»

Командующий фронтом Юрий Гузарский чувствовал себя героем. Он завоевал и мятежный город, и красивую женщину. 21 июля в половине двенадцатого вечера он телеграфировал в Москву: «Передайте Троцкому, что вся канитель ликвидирована. Белогвардейский штаб арестован. Я удивлен телеграммами от имени Троцкого, которые приписываю интригам всех приезжих гастролеров, которые ни в чем не помогают, но зато подкапываются под меня. Ныне, считая возложенную на меня задачу выполненной, передаю военную власть Окружному Комиссару, гражданскую — Исполнительному Комитету и возвращаюсь в Москву для доклада и разъяснения кому следует, что я отлично знаю свои обязанности».

«Гузарский с Барковской удрали, — вспоминал Громов. — Все из штаба уехали в город. Я один остался. Много пришлось терпеть от солдат, которые после награбления разных вещей рвались домой».

О судьбе бывшего командующего фронтом Юрия Станиславовича Гузарского ходили разные слухи. Говорили, что «он связался с крупной контрреволюционеркой — артисткой Барковской, находившейся в штабе белых, скрыл эту контрреволюционерку, за что был привлечен к ответственности и приговорен к высшей мере наказания».

Валентина Барковская действительно оказалась на Лубянке. Чекисты лишили Юрия Гузарского его трофея. Но в порядке компенсации он получил новое назначение. В ноябре 1918 года Гузарский принял под командование 15-ю стрелковую дивизию, воевавшую в составе 9-й армии. Но в январе 1919 года его дивизия фактически вышла из подчинения. Жестокое наказание не заставило себя ждать. С победителем Ярославля поступили так же, как он обошелся с мятежниками.

«Революционный начдив Гузарский самовольно нарушил приказ и дезорганизовал хорошо налаженную операцию, — сообщил председатель Реввоенсовета Республики Троцкий в ЦК партии. — Гузарский был расстрелян по постановлению трибунала, которому он был предан мною. После этого митингование начдивов и комиссаров прекратилось. 9-я армия сразу перешла в наступление».

Историки считают, что наказанием мятежников в Ярославле ведал член коллегии ВЧК Дмитрий Гаврилович Евсеев. В протоколе № 1 Ярославской губернской ЧК от 18 августа 1918 года написано: «Применить высшую меру наказания по отношению ко всем, принимавшим участие в белогвардейском мятеже».

По сообщению ВЧК сразу после того, как красные заняли город и нашли в театре вожаков мятежа, они расстреляли 57 человек. Потом еще 350. Еще несколько лет искали участников восстания, чтобы наказать.

Из активных участников ярославского восстания выжили немногие. Убежать удалось чуть ли не одному только полковнику Перхурову. Александр Петрович добрался до Сибири, служил у адмирала Колчака, который произвел его в генералы. После разгрома колчаковской армии Перхуров попал в плен к красным. Но прошел фильтрацию — сибирские чекисты имя Перхурова не знали. В феврале 1921 года его освободили и как опытного военспеца даже взяли в штаб Приуральского военного округа. Он составлял инструкции по ведению войсковой разведки и контрразведки. Но в мае 1921-го добрались и до него. Перхурова арестовали.

— Мне говорили, что если не будешь сознаваться, мы сдерем шкуру, — рассказал на суде Перхуров. — Меня повалили на пол и начали избиение шомполами. Эта история продолжалась до рассвета… На следующий день у меня было всё окровавлено. Ничего есть мне не дали. Потом при каждом допросе опять повторялось избиение шомполами и жгутами с проволокой. Я провел там шестнадцать дней. За это время было восемь допросов и из них шесть с избиениями, причем каждое в два-три приема…

В тюрьме у него развилась цинга. Перед отправкой в Ярославль следователь сказал:

— Мы вас немного покормим, потому что иначе вы по дороге сдохнете.

Судили бывшего полковника Перхурова в Ярославле летом 1922 года. Верховный трибунал при ВЦИКе заседал в здании старейшего русского театра им. Федора Волкова. Председательствовал печально знаменитый Василий Васильевич Ульрих, который долгие годы будет председателем Военной коллегии Верховного суда и подпишет смертные приговоры многим полководцам Красной армии.

Когда Перхуров стал рассказывать, как над ним измывались в Екатеринбургской губчека, Ульрих его прервал:

— Это нас не интересует.

В последнем слове Перхуров сказал:

— Я с самого начала своей службы глубоко был убежден, что исполняю маленькую роль в очень большом деле. Служба эта была для России. Я отдавал этой службе всё, что только мог. Во время Февральской революции я оставался на фронте. Наступила Октябрьская революция — я там же остался. Я считал, что воюю ради России, независимо от того, какое правительство сидит. Но когда мне сказали в семнадцатом году, что мы не нужны, я не мог этого понять. И вот, оставив фронт, я задал себе вопрос, нужен я России или составляю ненужный элемент. Ответ на это я буду искать в приговоре.

Вождя ярославского восстания Александра Петровича Перхурова приговорили к высшей мере наказания. Расстреляли бывшего полковника во дворе дома, где тогда находилась ярославская ЧК.

Михаил Васильевич Фрунзе, глубоко переживавший неспособность Красной армии быстро справиться с опасным мятежом, в письме командующему столичным округом Мура-лову объяснял, почему подавление восстания так затянулось: «Главная причина — отсутствие надежного и опытного руководителя. У отрядов не было даже связи, каждый действовал самостоятельно. В войсках началась деморализация, наблюдаются случаи грабежей… Состав окружного штаба в лице Аркадьева, по-видимому, очень слаб. Черт их знает, зачем путались несколько дней в Иванове.

Я боюсь, что вы в Москве склонны чересчур уж преуменьшать значение ярославских событий. Конечно, не ими решится дело, но многое всё же зависит и от них. А потому прошу лично Вас отнестись ко всей этой истории как можно серьезнее. Поставьте в известность и т. Троцкого. Хотя я пишу Вам неофициально, но по существу я обращаюсь к Вам от имени всего Иваново-Вознесенского губисполкома».

Николай Муралов не только выполнил просьбу Фрунзе, поставив в известность председателя Реввоенсовета, но и самым положительным образом охарактеризовал самого Михаила Васильевича. Реакция Троцкого была совершенно неожиданной, но, как выяснится позже, разумной и дальновидной. В первых числах августа Лев Давидович предложил Фрунзе должность военного комиссара Ярославского окружного комиссариата по военным делам.

Михаил Васильевич не уклонился от вызова. Ему хотелось попробовать себя на совершенно новом поприще. 8 августа он телеграфировал Троцкому: «Случае отсутствия лучших кандидатов центре согласен тчк желательно назначение Позерна».

Он имел в виду своего товарища-большевика Бориса Павловича Позерна, студента-медика, который в 1917 году был членом президиума Минского совета. С Позерном они еще встретятся: Борис Павлович станет членом Реввоенсовета 7-й армии, а затем и членом РВС Восточного фронта, который примет под командование Фрунзе.

Троцкий настоял на своем выборе. Василий Платонович Аркадьев, комиссар Ярославского военного округа, был освобожден от должности. 13 августа его место занял Фрунзе. Ехать ему никуда не пришлось. После мятежа в Ярославле управление военного округа перевели в Иваново-Вознесенск.

В Ярославский военный округ включили восемь губерний — Архангельскую, Вологодскую, Владимирскую, Северо-Двинскую, Костромскую, Иваново-Вознесенскую, Тверскую и Ярославскую. В условиях разгоравшейся Гражданской войны задача окружного военкома состояла в формировании новых боевых частей для Красной армии.

ОБЛАСТНОЙ КОМИССАР

Пятнадцатого октября 1918 года новый военный комиссар Ярославского военного округа Фрунзе обратился в секретариат ЦК РКП(б). Он доложил о «бесконечных раздорах и трениях между губисполкомами, уездисполкомами и военкомами, основанных отчасти на недостаточно ясно усвоенном местными работниками представлении о задачах и компетенции каждого из этих учреждений и отчасти на слабо развитом сознании идеи преобладания общегосударственного начала над местными интересами. Отсюда соревнование, параллелизм в работе, трения, вражда».

Окружной военный комиссар назначался Реввоенсоветом Республики и подчинялся непосредственно Всероссийскому главному штабу. С появлением Фрунзе на этом посту ситуация быстро изменилась. Местные советы потеряли право руководить военным комиссаром. Фрунзе, получив все полномочия, взялся за труднейшую задачу — обеспечить мобилизацию в Красную армию.

Дело в том, что служить практически никто не хотел. Большевики — до того, как они взяли власть, — не собирались ни воевать, ни иметь армии. Им пришлось создавать Красную армию на обломках вооруженных сил императорской России, чтобы удержать власть, которая им так легко досталась в октябре 1917 года.

С лета 1914-го и до осени 1917 года армия понесла серьезные потери — убитыми, ранеными, попавшими в плен. Долгая и кровопролитная Первая мировая война постепенно разрушила российскую армию. В 1917 году действующая армия, не желавшая больше воевать, насчитывала больше семи миллионов человек. От ее позиции зависела судьба страны. С февраля по октябрь шла борьба за армию между Временным правительством и Петроградским советом рабочих депутатов.

Социал-демократы победили, когда включили в Совет солдатских депутатов и полностью поддержали самые радикальные требования армейской массы (история этой борьбы подробно описана в журнале «Вопросы истории». 2000. № 10). В состав Петроградского совета вошли сотни солдатских депутатов. Они принесли с собой ненависть к офицерам, дисциплине, самой воинской службе и, разумеется, к войне.

Сразу после Февральской революции в войсках начался саботаж. Солдаты хотели мира любой ценой. Саботаж выражался в разных формах, в том числе в дезертирстве, в чрезвычайно медленном передвижении частей, в постоянном требовании сменить фронтовые части и отвести их в тыл.

«Армия вконец дезорганизована, — докладывал сотрудник французской военной миссии в России Жак Садуль. — По вине командования, говорят большевики. По вине большевиков, отвечает командование. По вине и тех и других, считают люди. Действительно, армия находится в состоянии неслыханного упадка. Нехватка офицеров. Презрение к военачальникам. Дисциплина падает. Массовое дезертирство. Отказы идти в бой».

Комиссары, назначенные еще Временным правительством, сбивались с ног, переезжая на автомобилях из полка в полк, уговаривая солдат не покидать фронт. Уговоры помогали всё меньше и меньше.

Временное правительство пыталось продолжать войну и поэтому требовало сохранять в армии дисциплину. Большевики, напротив, призывали к миру и отмене чинопочитания в армии, что и отразилось в принятом Петроградским советом рабочих и солдатских депутатов приказе № 1: «Отменяется титулование офицеров: ваше превосходительство, благородие и т. п., а заменяется обращением: господин генерал, господин полковник и т. п. Грубое обращение с солдатами всяких воинских чинов, и в частности обращение к ним на «ты» воспрещается и о всяком нарушении сего, равно как и о всех недоразумениях между офицерами и солдатами последние обязаны доводить до сведения ротных комитетов».

Приказ добивал уже и без того разрушенную в армии дисциплину и главное — наделял солдата правом заниматься политикой, то есть вступать в партии, участвовать в митингах, демонстрациях и вне службы вообще не обращать внимания на начальство: «В строю и при отправлении служебных обязанностей солдаты должны соблюдать строжайшую воинскую дисциплину, но вне службы и строя в своей политической, общегражданской и частной жизни солдаты ни в чем не могут быть умалены в тех правах, коими пользуются все граждане. В частности вставание во фронт и обязательное отдание чести вне службы отменяется».

Офицерский состав лишался какой-либо власти, которая переходила к солдатским комитетам. Приказ требовал передать «всякого рода оружие, как то: винтовки, пулеметы, бронированные автомобили и прочее» под контроль ротных и батальонных комитетов. Запрещалось выдавать оружие офицерам «даже по их требованиям».

С помощью солдатских комитетов армия фактически выводилась из подчинения командования, воинские части должны были руководствоваться указаниями местных советов: «Во всех своих политических выступлениях воинская часть подчиняется Совету рабочих и солдатских депутатов и своим комитетам».

Тем самым петроградский гарнизон уже в марте фактически переходил в подчинение Совету. Правительство лишалось власти над армией. В приказе № 1 об этом говорилось совершенно определенно: «Приказы Военной комиссии и Государственной думы следует исполнять, за исключением тех случаев, когда они противоречат приказам и постановлениям Совета рабочих и солдатских депутатов».

Временное правительство вынуждено было исходить из того, что уже решил Петроградский совет. Поэтому приказ военного министра № 114 требовал обращаться к солдатам на «вы», отменял титулование офицеров и наименование «нижний чин» (теперь военнослужащих следовало называть «солдатами»), разрешал рядовым военнослужащим «курение на улицах и в общественных местах, посещение клубов и собраний, езду внутри трамваев, участие в качестве членов в различных союзах и обществах, образуемых с политической целью».

Временное правительство в марте 1917 года освободило солдат от обязательного исполнения религиозных обрядов и таинств. Доля солдат православного вероисповедания, которые причастились на пасху 2 апреля 1917 года, сократилась до десяти процентов. А ведь годом раньше, на пасху 1916 года, причастились почти все…

Одно послабление следовало за другим, ломая привычные устои воинской службы. 8 марта 1917 года Верховный главнокомандующий генерал от инфантерии Михаил Васильевич Алексеев разрешил снять накладные императорские вензеля с погон и аксельбанты. Солдаты и матросы вообще требовали отменить погоны. Балтийцы первыми добились своего. Командующий Балтийским флотом по собственному усмотрению разрешил снять погоны. А 16 апреля последовал приказ военного и морского министра — снять погоны на флоте «в соответствии с формой одежды, установленной на флотах всех свободных стран».

Восемнадцатого апреля вышел новый приказ министерства: «На берегу вне строя отдание чести отменяется. Военнослужащие при встрече могут взаимно приветствовать друг друга, прикладывая руку к головному убору. Это взаимное приветствие, будучи необязательным, зависит исключительно от доброй воли и такта встречающихся».

Как и всё, что делало в те месяцы Временное правительство, приказ был половинчатый. Не устроил ни офицеров, считавших, что армия рушится, ни солдат, которые офицеров ненавидели и не хотели их приветствовать ни в строю, ни вне строя. 11 мая глава правительства Александр Федорович Керенский, принявший на себя еще и обязанности военного и морского министра, разрешил солдатам вне службы вообще ходить в штатском.

Сам Керенский создал новую моду — военный френч и фуражка. Но без погон, кокарды и знаков различия. Вслед за ним так же оделись все комиссары Временного правительства. После Октябрьской революции сходную форму носили Сталин, а подражая ему, и целая армия аппаратчиков.

Но требования матросов и солдат этим не исчерпывались. Они настаивали на отмене воинских чинов и званий, предлагая оставить только должности. Но это осуществится лишь после Октябрьской революции. 16 декабря 1917 года Совет народных комиссаров принял «Декрет об уравнении всех военнослужащих в правах»: отменялись все чины и звания, все преимущества и «наружные отличия», то есть погоны и петлицы…

Еще Военная комиссия, назначенная Временным правительством, составила «Декларацию прав солдата». Она подтверждала право солдата участвовать в политических организациях, ходить вне службы в гражданском. Упразднялся институт денщиков. Оскорбительные для чести солдата и вредные для его здоровья приказы предписывалось отменить. Телесные наказания запрещались.

Керенский 11 мая подписал декларацию, которая получила название «Положение об основных правах военнослужащих». Но документ получился недостаточно радикальным.

Командиры могли применять вооруженную силу против тех, кто в боевой обстановке отказывался выполнить приказ: «В боевой обстановке начальник имеет право под своей личной ответственностью принимать все меры, до применения вооруженной силы включительно, против неисполняющих его приказания подчиненных».

Кроме того, не было пункта о выборности командиров. Категорически возражало командование: «Право назначения на должности и в указанных законом случаях временного отстранения начальников всех степеней и должностей принадлежит исключительно начальникам. Точно так же они одни имеют право распоряжения, касающегося боевой деятельности и боевой подготовки части, ее обучения, специальных работ, инспекторской и хозяйственной частей».

Большевики резко выступили против этой декларации, назвав ее «Декларацией бесправия», и благодаря этому привлекли к себе дополнительные симпатии солдат. Солдаты-депутаты всерьез требовали права выбирать себе командиров вплоть до командующего армией. Большевики демагогически поддержали это абсурдное требование и после Октябрьской революции ненадолго ввели выборность командного состава в армии.

Шестнадцатого декабря 1917 года появились подписанные Лениным и первым главнокомандующим Николаем Васильевичем Крыленко Декрет об уравнении всех военнослужащих в правах и Декрет о выборном начале и организации власти в армии. Упразднялись все воинские чины и звания, а также ордена и медали и предоставляемые их кавалерам привилегии. Но ношение георгиевских крестов и медалей разрешалось. Все военнослужащие получали звание «Солдат революционной армии».

Вся власть в воинской части переходила к солдатским комитетам. Солдатские комитеты получили право избирать и смещать командиров, переводить их на более низкие должности и даже разжаловать в рядовые. Командиры выше полкового уровня и начальники штабов избирались съездами соответствующих комитетов.

На съезде Советов рабочих и солдатских депутатов Могилевской губернии революционный главком Николай Крыленко (по военному званию прапорщик) говорил:

— Прошло то время, когда солдаты были только пешками в руках титулованных вершителей судеб, баловней счастья, поднимавшихся на верхи власти капризами или улыбкой власть имущих. Только теперь, когда волею революции мне пришлось близко столкнуться с механизмом старой власти в Ставке и в военном министерстве, я смог в достаточной степени оценить, как мало стоила в глазах этих господ человеческая жизнь, как легко они играли жизнью русского солдата…

Революция нанесла армии смертельный удар.

Вооруженные силы России как единый механизм, подчиняющийся воле командования и способный выполнять боевые приказы, больше не существовали. Большевики располагали только Красной гвардией — вооруженными рабочими Петрограда, матросскими сводными отрядами, латышскими стрелковыми частями.

«Регулярные полки старой империалистической царской армии оказались непригодными, небоеспособными для Гражданской войны», — вспоминал Крыленко в своих записках «Смерть старой армии». — Эту армию уже ничто не могло оживить. Когда ее вызвали с фронта для борьбы на Дону с Калединым, с Украинской радой или с польскими легионами, полки, вызываемые с фронта, выйдя за линию окопов в тыл, отказывались идти в бой, независимо от целей, которые эта борьба преследовала».

Восемнадцатого декабря Крыленко доложил Совнаркому, что армия утратила боеспособность и придется принять любые условия, которые выставят немцы при заключении мира.

Правительство приняло план реорганизации армии — из 159 дивизий, находившихся на фронте, сохранить 100 и сформировать еще 36 дивизий из добровольцев. Но это были нереальные планы. Начальникам железнодорожных станций было приказано задерживать всех, кто не получил разрешения солдатского комитета покинуть действующую армию. И всё равно в начале 1918 года каждую неделю с фронта убегало примерно три тысячи человек. Дезертировали даже офицеры.

Большевики решили создавать новую армию вместо старой. 23 декабря 1917 года на фронт поступил приказ готовиться к священной революционной войне. Всех революционно настроенных солдат призвали записываться в новую добровольческую регулярную армию.

Приказ возымел обратное действие.

Солдаты старой армии приняли его как приказ о возобновлении опостылевшей войны. Если до сих пор донесения с фронта говорили о том, что в окопах царит спокойствие и солдаты доверяют новой власти, то после опубликования приказа паника охватила целые части.

«Фронт был обнажен, — вспоминал Крыленко, — и полки из линии окопов отведены в линию расположения ближайших резервов с обслуживанием окопов только сторожевыми охранениями. Для тех, кто оставался для охраны имущества, устанавливалось повышенное жалованье. На железных дорогах всюду располагались дежурные роты для поддержания порядка, и в иных случаях, как это было на Северном фронте, пришлось прибегнуть к угрозе оружием и пулеметным огнем, чтобы заставить полки вернуться в окопы».

Двадцать пятого декабря 1917 года Крыленко подписал приказ о формировании из солдат-добровольцев народно-социалистической гвардии: «Народно-социалистическая гвардия создается из солдат действующей армии, запасных частей и всех добровольцев, желающих вступить в ее ряды для защиты завоеваний революции и борьбы за демократический мир и торжество социалистической революции на Западе и в России».

Таких планов формирования добровольческих частей было много. Ни один не удавалось воплотить в жизнь. 15 января 1918 года Совнарком принял Декрет об организации Рабоче-крестьянской Красной армии. Декрет подписали Ленин, Верховный главнокомандующий Крыленко, народные комиссары по военным и морским делам балтийский моряк Павел Ефимович Дыбенко и Николай Ильич Подвойский, бывший семинарист и профессиональный революционер.

Положение Советской республики сильно ухудшилось. Враги советской власти множились на глазах, и все они брались за оружие. Ленин разочаровался в своих помощниках по военной части, всех сменил и поручил армейские дела Троцкому. 14 марта 1918 года Троцкий приступил к исполнению обязанностей наркома по военным и морским делам. Тогда же образовали Революционный военный совет Республики (РВСР). Наступил звездный час Троцкого.

Первоначально предполагалось, что каждый вступающий в Красную армию берет на себя обязательство прослужить не меньше полугода. Никто еще не знал, что предстоит долгая и кровавая Гражданская война.

Троцкий реорганизовал всю систему военного управления. Он был штатским человеком, о военном деле имел весьма относительное представление. Но он умел учиться и сразу обратился за помощью к профессионалам. Троцкий занял принципиальную позицию: военными делами должны заниматься кадровые офицеры.

Так же у себя в округе поступил Фрунзе. Военным руководителем округа назначили Федора Федоровича Новицкого, генерал-лейтенанта царской армии — командира 43-го армейского корпуса. Генеральские погоны Новицкого большевика Фрунзе не смущали. У него в штабе округа служили восемь генштабистов — выпускников бывшей Николаевской военной академии, то есть опытных высших офицеров с прекрасным образованием. Михаил Васильевич научился ценить их опыт и знания.

Белая и Красная армии по социально-сословному составу не слишком различались. В белой армии три четверти составляли крестьяне, рабочие и казаки. В Красной крестьяне составляли те же три четверти.

Двадцать девятого мая 1918 года ВЦИК принял постановление о переходе ко всеобщей мобилизации рабочих и беднейших крестьян в Рабоче-крестьянскую Красную армию.

V Всероссийский съезд Советов в июле 1918 года принял первую советскую конституцию, в которой говорилось, что все граждане обязаны защищать социалистическое отечество. С этого момента началось комплектование армии по призыву. Съезд запретил представителям буржуазии служить в строевых частях Красной армии — «вооружать буржуазию — значило бы вооружать врага».

Десятого апреля 1919 года вышел декрет Совнаркома «О призыве на военную службу в городах Москве и Петрограде и Петроградской, Московской, Тверской, Ярославской, Владимирской, Нижегородской, Костромской, Иваново-Вознесенской и Рязанской губерниях всех рабочих и крестьян 1890–1896 годов рождения, не эксплуатирующих чужого труда».