Фрунзе

Местные Советы, в свою очередь, требовали денег от Совнаркома. В том числе Фрунзе — для Иваново-Вознесенска.

Правительство приняло решение: «Предложить Советам самим изыскивать средства путем налогов, обложений имущих классов и проч. Совет народных комиссаров обращает внимание всех местных Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов на то, что они в качестве власти на местах обладают также и налоговыми правами…»

Иначе говоря, Фрунзе получил полное право собирать с населения любые средства. Большевики наделили местные советы правом конфисковывать предприятия «саботажников». Что такое саботаж применительно к производителям? Отказ от работы себе в убыток. Совершенно естественное поведение трактовалось как контрреволюция и саботаж.

Целые заседания Совнаркома посвящались принятию решений о конфискации заводов, фабрик, рудников, нефтяных промыслов… Большевики твердо взяли курс на административно-плановую экономику без частной собственности. Национализация и введение военного коммунизма привели к самому крупному крушению экономики в истории. Промышленное производство обвалилось, население побежало из городов.

Фрунзе национализировал у себя в губернии банки и заводы, устраивал первые коммуны и реквизировал зерно в деревнях, потому что нормальная торговля прекратилась и города стали голодать. Подписал воззвание: «Чтобы получить хлеб, нужны единая воля, единая цель. Наиболее самоотверженные работники уже откликнулись на призыв и двинули вооруженные отряды за хлебом».

Что это означало на деле?

Начальник Управления распределения Наркомата продовольствия Андрей Януарьевич Вышинский (будущий прокурор СССР) выступал на первом Всероссийском совещании распределительных комитетов:

— Ныне в деле распределения не приходится руководствоваться общечеловеческим принципом справедливости… Мы переходим от принципа уравнительного распределения к принципу классового распределения.

Вышинский процитировал, как он выразился, «афористично меткое высказывание товарища Зиновьева» — главы советской власти в Петрограде:

— Мы даем рабочим селедку и оставляем буржуазии селедочный хвостик.

Большевики сломали государственный механизм, отменили законы и судебную систему. Фрунзе издевался над теми, кого это испугало: ««Совет народных комиссаров уничтожил суды, стране угрожает анархия и царство кулака!» — вопит буржуазия. Да, старые суды уничтожены, но на их месте должны быть созданы новые, народные. И так во всём остальном. Не станем скрывать, в процессе этой работы часто делается ненужное, а подчас и вредное, нередко совершаются жестокости. Но в основе этой глубокой, небывалой на земле работы — сдвиг всех общественно-экономических отношений. Из того кажущегося хаоса, который являет сейчас наша родина, родится новая Россия, более прекрасная и человечная, чем какая-либо иная страна».

Михаил Васильевич проявил себя умелым советским администратором, для которого главная задача — выбить для своей области средства и ресурсы. Связи и личные отношения играли ключевую роль. 20 декабря 1917 года он писал из Петрограда своему заместителю в Шуйской уездной управе Ивану Гавриловичу Храмову, что добыл в Госбанке необходимые городу деньги:

«Дело всё же в шляпе!

Но если бы Вы знали, каких трудов это стоило! Ведь в каждом учреждении не только приходилось отстоять самое право на заем, но и составить бумаги и перепечатать и пр., ибо ничто еще не было налажено. Нам с Любимовым разрешалось это делать исключительно ввиду личного доверия».

Исидор Евстигнеевич Любимов был другом и соратником Фрунзе. Весной 1917 года Любимов был избран заместителем председателя Минского совета рабочих и солдатских депутатов, а в ноябре 1917 года возглавил Иваново-Вознесенский горисполком.

Михаилу Васильевичу доставало энергии и воли добиваться своего, когда государственный механизм практически не работал.

«Мне пришлось зайти в комиссариат продовольствия к товарищу Шлихтеру, — рассказывал Фрунзе. — Огромное здание бывшего Мариинского дворца. Нигде никого нет. Везде пусто. Только изредка мелькнет в углу испуганная фигура. У первого встретившегося солдата спрашиваю: «Где нарком Шлихтер и замнаркома Мануильский?»

Захожу в комнату. Как сейчас помню. Товарищ Мануильский, заложив руки в карманы, похаживая и посвистывая, ходит из угла в угол. Мы составили с ним необходимую мне бумажку. Но ведь нужно перепечатать и нужно приложить печать. Захожу в соседнюю комнату. Сидит машинистка и тыкает пальцами — раз, два, три. Я говорю:

— Товарищ, пожалуйста, перепечатайте мне эту бумажку.

А она мне отвечает:

— Товарищ, вы мне мешаете работать.

Вот каков был тогда наш советский «аппарат».

Упомянутый Михаилом Васильевичем старый большевик Александр Григорьевич Шлихтер в свое время учился на математическом факультете, затем на медицинском; после революции он был утвержден наркомом земледелия, а в ноябре 1917 года — наркомом продовольствия. Дмитрий Захарович Мануильский всего несколько месяцев проработал в этом наркомате — до того, как его командировали на Украину.

Фрунзе оставил неплохую память о себе в городе, заманив в Иваново-Вознесенск именитое учебное заведение — Рижский политехнический институт. Еще в 1915 году его эвакуировали из Риги, к которой приближались немецкие войска. Но устроить институт на новом месте не смогли. Он застрял в Москве, где для него не нашлось достойного помещения. Всё имущество так и оставалось в вагонах.

Третьего мая 1918 года Фрунзе писал ректору института академику Паулю Вальдену (на русский манер его именовали Павел Иванович): «Предлагаем перевести вас в Иваново-Вознесенск, центр большого промышленного района. Город и район окажут широкое содействие. Помещения для размещения института имеются. Выясняем размеры возможной финансовой помощи».

Фрунзе добился своего. Совнарком 10 августа 1918 года принял решение «Об учреждении Иваново-Вознесенского политехнического института». Осенью начались занятия, но Михаил Васильевич уже покинул город.

Фрунзе в Первую мировую не стал офицером, но в нем проснулся интерес к военным делам. После революции он сразу заговорил о том, что советской власти нужна своя армия. В апреле 1918 года писал: «Если народ хочет жить, хочет улучшить свой быт, он должен заставить себя уважать. А для этого нужна вооруженная сила. Не та сила, которую представляла из себя наша Красная гвардия, часто недисциплинированная, не обладающая сознанием долга перед страной и революцией, и не те разрозненные, партизанские отряды, которые могут храбро погибать, но не спасать положение. Необходима организованная, дисциплинированная, технически хорошо обставленная сила».

Однако же вполне возможно, что Михаил Васильевич никогда бы не надел военную форму, если бы летом 1918 года одновременно с восстанием левых эсеров в Москве не вспыхнул и мятеж в соседнем Ярославле, который самым неожиданным образом изменил жизненную траекторию Фрунзе.

На Леонтьевском кладбище, неподалеку от железнодорожной станции Всполье, в ночь с 5 на 6 июля 1918 года собралось около ста бывших офицеров царской армии. Это были участники заговора. Рядом с кладбищем находились артиллерийские склады. Помощник начальника складов тоже входил в подпольную организацию, поэтому караул не сопротивлялся. Офицеры забрали пулеметы, винтовки, патроны. Нашли даже несколько орудий. Восставших поддержал бронеавтомобиль под названием «Добрыня Никитич».

Заговорщики заняли город без боя. Утром 6 июля 1918 года горожане приветствовали офицеров криками «ура» и бросанием вверх шапок. Никто не встал на защиту большевиков. Началась Гражданская война. В стране — хаос. Люди пребывали в растерянности. Не знали, на кого надеяться и кого поддерживать. Власть валялась под ногами. Надо было только нагнуться, чтобы ее подобрать. Или, точнее, взять винтовку, чтобы захватить власть и заставить людей подчиниться.

Всех поразила легкость, с которой большевики утратили власть над крупным городом, находящимся всего в нескольких часах езды от Москвы. Ярославль стоит на Волге, через него проходит важная железная дорога. Поэтому город называют северными ключами к Москве. Если сравнительно небольшая группа офицеров под аплодисменты народа берет власть в крупном губернском городе, то, может быть, дни большевиков в России сочтены?

Руководил заговорщиками бывший полковник царской армии Александр Петрович Перхуров. Он объявил себя командующим вооруженными силами Ярославского района Северной добровольческой армии. В городе расклеивали подписанную им листовку:

«Граждане! Власть большевиков свергнута. Те, кто несколько месяцев назад обманом захватил власть и затем путем неслыханных насилий и издевательства над здоровой волей народа держал ее в своих руках, те, кто привел народ к голоду и безработице, восстановил брата на брата, разделил по карманам народную казну, — теперь сидят в тюрьме и ждут возмездия.

Мы действуем вместе с Сибирским и Самарским правительством и подчиняемся общему главнокомандующему — старому генералу Алексееву. Северной Армией командует старый революционер Борис Савинков. Москва окружена теперь тесным кольцом. Еще немного усилия — и предатели, засевшие в Кремле, разорившие страну и морящие народ голодом, будут сметены с лица русской земли…»

Арестованных большевиков держали в плавучей тюрьме — на барже с дровами, которая стояла на Волге. Сразу убили двоих: председателя исполкома Ярославского совета Давида Зак-гейма и комиссара Ярославского военного округа Семена На-химсона — как большевиков и как евреев.

Нахимсона арестовали и бросили в каземат. С ним сидел большевик Петр Филиппович Путков. Он рассказывал: «Спустя час входит офицер: «Выходи, еврейская морда, твоя жизнь кончена». Нахимсона вывели во двор и расстреляли во дворе милиции, в садике». Труп Закгейма выволокли на Духовскую улицу, где, как вспоминали ярославцы, «он в течение нескольких дней валялся и служил предметом издевательства проходивших мимо хулиганов и черносотенцев. Когда труп окончательно разложился, его сбросили в канаву».

Штаб Перхурова разместился в конторе государственного банка.

Заведующий охраной банка вспоминал: «Как только заняли учреждение, стали ввозить продовольствие: бочки с селедками, черной икрой, маслом, ящики с колбасой, сахаром, с конфетами, чаем, кофе, табаком».

На верхнем этаже устроили телефонную станцию. Перхуров занял кабинет управляющего на втором этаже, но через несколько дней из-за обстрелов перебрался на нижний этаж. Рядом устроился его заместитель генерал-лейтенант Петр Петрович Карпов.

Смена власти приободрила всех, кто уже пострадал от революции, в первую очередь профессиональных военных.

«Я тотчас отправился в штаб Добровольческой армии, — вспоминал бывший полковник Петр Фомич Злуницын. — По дороге встретил знакомую певицу — артистку Барковскую. Она очень обрадовалась мне:

— Вы какими судьбами, Петр Фомич? Вот и отлично! Поможете нам большевиков бить. Мы так много слышали о храбрости вашего полка. Пойдемте в штаб.

По дороге Барковская рассказала, как город оказался во власти восставших. Она была в близких отношениях со всеми политкомиссарами и красными командирами. По ее предложению в день восстания был устроен ужин, на котором присутствовало много женщин и коммунистического начальства. К ночи все перепились, и переловить их не представляло затруднения…»

Эпизод с вечеринкой — байка. Но молодая, красивая женщина в кожаной куртке, с револьвером у пояса запомнилась многим ярославцам, пережившим восстание!

Валентина Николаевна Барковская играла в Интимном театре, появившемся в городе как раз летом 1918 года. Это не кабаре со стриптизом, ничего эротического, камерный театр, театр миниатюр для ценителей искусства. А еще Барковская открыла при театре свой салон. Это была решительная женщина с авантюрной жилкой, что так привлекает мужчин.

«В Севастополе я познакомилась с Дмитрием Васильевичем Ботельманом, — рассказывала Валентина Николаевна. — Он был молодой поручик, только что вернувшийся с японской войны. Мы полюбили друг друга. Муж по моему настоянию освободился от военной службы и тоже пошел на сцену. До начала мировой войны мы играли в разных городах в России… После объявления войны мой муж был призван на военную службу. Но он был тяжело ранен и освобожден от воинской повинности. После полного выздоровления опять поступил на сцену… Мы подписали контракт в Ярославле в Интимный театр на три месяца, считая со второго дня Пасхи…»

Вот уж ей ярославское восстание показалось увлекательным приключением. Валентина Барковская ощущала себя в восставшем городе как на огромной сцене.

«В коридоре штаба меня представили полковнику Перхурову, — вспоминала Барковская. — Он просил поскорее, распорядиться чаем и куда-нибудь, до прибытия сестер, поместить раненых. Раненых мы поместили в одну из комнат на столах, потом появились сестры и доктор, которые ими занялись, а ко мне подбежал офицер и сказал, что полковник приказывает отправиться в хлебную лавку и немедленно принести хлеба. Вслед за хлебом меня послали на двор гимназии, где находился вещевой склад, присмотреть, как отбирают для солдат шинели, чтобы не раскрали. Так совершенно незаметно для меня самой навалилась на меня и эта работа…»

Барковская всегда мечтала о главной роли. И она ее получила — в драме, которую придумал знаменитый революционер Борис Викторович Савинков. Вождь боевой организации партии эсеров и фактический руководитель военного министерства во Временном правительстве, Савинков вел с большевиками свою личную войну.

«Я буду бороться, пока стою на ногах, — писал Савинков за полгода до восстания в Ярославле. — Бороться за Россию. Пусть «товарищи» называют меня «изменником» и «продавшимся буржуазии». Я верю, что единственная надежда — вооруженная борьба. И надежды этой я не оставлю».

Борис Савинков с его бешеной энергией, с его даром убеждать, с его почти дьявольским обаянием взялся организовать антибольшевистское восстание.

«В начале марта 1918 года, — вспоминал Савинков, — кроме небольшой Добровольческой армии в России не было никакой организованной силы, способной бороться против большевиков. В Петрограде и Москве царили уныние и голод. Казалось, страна подчинилась большевикам».

В Москве, под боком у ВЧК, Савинков создал тайную организацию «Союз защиты Родины и Свободы». Завербовал в нее две тысячи человек и намеревался поднять восстание сразу в нескольких городах. «В июне 1918 года, — вспоминал Савинков, — был выработан окончательный план вооруженного выступления. Предполагалось: в Москве убить Ленина и Троцкого и одновременно выступить в Рыбинске и Ярославле, чтобы отрезать столицу от Архангельска, где должен был высадиться десант союзников…»

Савинков взял себе в помощники полковника Перхурова. Он окончил Академию Генерального штаба, прошел Первую мировую, командовал артиллерийским дивизионом на Северном фронте. В декабре 1917 года офицерские звания отменили. Ставший рядовым солдатом Перхуров по возрасту подлежал демобилизации.

«Семью я застал в плохом положении, — рассказывал Перхуров, — жена потеряла зрение, сын маленький. Была надежда на дочь, которая служила на Содовом заводе, но ее уволили как дочь офицера. Самому найти работу — бывшему полковнику — было невозможно. Поехал в Москву. Полковники Троицкий и Григорьев поступили в артель по разгрузке шпал. Хотел туда пристроиться…

Когда в конце семнадцатого я был выброшен за борт, я столкнулся с действительной жизнью людей: сплошные жалобы, плач, когда отбирают последнее. На станциях видел сценки, когда забирали последние два-три пуда. Видел женщину, которая сошла под поезд с криком: «Если отобрали хлеб, кормите моих детей». Я решил встать на сторону недовольных. Люди, у которых отбирают хлеб, имеют право протестовать…»

Полковника Перхурова Савинков отправил в Ярославль. «Мы получили сведения, — вспоминал Перхуров, — что в Верхнем Поволжье население изнывает под бременем реквизиций, разверсток, голодает — купить хлеба нельзя, словом, готово выступить против Советской власти с кольями и дрекольями».

Савинков напутствовал полковника: продержитесь всего четыре дня. Скоро подоспеют союзники — солдаты стран Антанты. Так рождался миф о союзных армиях, спешащих на помощь белым. В это хотелось верить, и верили.

«Французы, — рассказывал Перхуров, — обещали высадить десант, который поможет и в борьбе против Германии, и в устройстве нашей внутренней жизни… Они назначили срок высадки между 4 и 8 июля…»

Савинков легко давал обещания и не считал грехом ложь во спасение.

«Я не надеялся на удачу в Ярославле, — признавался Савинков. — Зато был уверен, что мы без особого труда овладеем Рыбинском. В Рыбинске наше тайное общество насчитывало до четырехсот отборных офицеров, большевистский же гарнизон был немногочислен. В Ярославле соотношение сил было гораздо хуже… Как это часто бывает, произошло обратное тому, чего мы ждали. В Рыбинске восстание было раздавлено. Я послал офицера предупредить Перхурова, что в этих условиях бессмысленно выступать в Ярославле. Офицер не успел. Перхуров уже поднял восстание…»

Иначе говоря, восстание было обречено с первого дня. Никто не придет на помощь мятежному городу. Тем более французская армия. Но ни полковник Перхуров, ни его офицеры об этом не подозревали, пребывали в эйфории, поскольку еще и пришла весть о восстании левых эсеров в самой Москве.

Брестский договор, с одной стороны, спас правительство большевиков, с другой — настроил против них пол-России. Мир с Германией на невыгодных условиях вызвал массовое возмущение, в первую очередь кадрового офицерства, которое восприняло его как позор и предательство. Но мир не приняли и многие большевики, и особенно их единственные союзники — левые эсеры.

Против ратификации договора с немцами был и Фрунзе. Но при голосовании на чрезвычайном IV съезде Советов воздержался, не посмев выступить против Ленина. А левые эсеры проголосовали против ратификации мирного договора. Наркомы от партии левых эсеров вышли из правительства. Левые эсеры провели свой съезд и потребовали расторжения Брестского договора, считая, что он душит мировую революцию. А в июле подняли в Москве восстание.

В Ярославле же от имени штаба Перхурова полковник Карл Янович Гоппер (в царской армии командир 1-й латвийской стрелковой бригады) информировал население:

«Ввиду множества разноречивых и нередко злонамеренно распространяемых слухов о текущих событиях, в целях действительного осведомления граждан гор. Ярославля мною будут выпускаться извещения об истинном положении всего происходящего.

Радиотелеграфом получено сообщение, что Московский Кремль, в котором засели большевики, окружен восставшими. Вокзалы находятся в руках восставших против советской власти. Германский посол Мирбах убит разорвавшейся бомбой. Получены сведения, что всё Поволжье восстало против советской власти…»

Но это были слухи. Неумелое восстание левых эсеров в Москве быстро подавили.

Девятого июля полковник Перхуров объявил мобилизацию в свою армию мужчин в возрасте от 18 до 39 лет. Положил оклады: командиру полка — 600 рублей, обученному бойцу — 300 рублей, необученному — 275. Семейным добавил еще по 100 рублей. В извещении полковник Перхуров приписал: «Чем добросовестнее будет выполнять каждый свои обязанности, тем скорее всё наладится».

В Добровольческую армию записались шесть тысяч ярославцев. Новую власть поддержали духовенство, городская интеллигенция, крестьянство. Несколько дней казалось, что всё удалось, верили, что придут союзники, что восстанут соседи и большевистская власть падет. На самом деле борьба только начиналась.

В Москве долго не могли поверить, что в Ярославле восстание. Главный комиссар охраны Северных железных дорог Я. Т. Руцкий понял, что нужно доложить самому председателю Реввоенсовета Республики и наркому по военным и морским делам Льву Давидовичу Троцкому. Руцкому сказали, что наркома можно будет найти на вечернем заседании съезда Советов в Большом театре.

Троцкий сидел за столом президиума, что-то писал. Вокруг него собралась толпа. Руцкий увидел члена коллегии Наркомата по военным делам Михаила Сергеевича Кедрова, председателя Высшей военной инспекции Николая Ивановича Подвойского и чекиста Яна Карловича Берзина (будущего начальника военной разведки). Подошел к ним, показал телеграмму из Ярославля с просьбой о помощи. Кедров недоверчиво заметил:

— Я вчера только из Ярославля, там всё спокойно.

Кто-то из присутствующих сказал:

— Всё же нужно переговорить с товарищем Троцким.

Комиссар Руцкий добрался до Троцкого и передал ему телеграмму. Прочитав ее, наркомвоенмор произнес:

— Провокация…

В конце концов большевики решили попытаться подавить мятеж в Ярославле местными силами.

«Первые дни, — вспоминал председатель военно-революционного комитета Северных железных дорог Миронов, — мы пытались взять город ружейной атакой, но у белых было слишком много пулеметов, мы потерпели поражение. Поэтому мы перешли вскоре главным образом к артиллерийскому обстрелу города, и обстрел был беспрерывный, круглые сутки, за исключением глубокой ночи…»

Большевик Александр Громов в первый день восстания принял на себя обязанности коменданта станции Всполье: «Пошли в наступление. Цепи засыпаны были пулеметным огнем поставленных на чердаках пулеметов. Потери большие. Рядом с моим домом, где была квартира, в трактире, угол Сенной площади и Пошехонской улицы, был поставлен пулемет. Приказал сбить этот пулемет. Исполнили… Дом загорелся, загорелся и мой, то есть где была первая моя квартира. После выяснилось: жену перенесли в другой дом через дорогу… Родился сын… Горит и этот дом… Потолок валится… Акушерка бежит, оставляя жену и ребенка. Жена без памяти выползает. Сын, лежа на столе, горит…»

Александр Поляков командовал сводным батальоном, сформированным в Новгороде. Батальон в момент начала мятежа находился на станции Всполье:

«На платформах стояли двенадцать новеньких трехдюймовых орудий, было несколько вагонов снарядов. Орудия навели на центр города, где по указанию моей разведки находился штаб белых. Я приказал открыть огонь. Красноармейцы стрелять отказались, говоря, что там есть мирные граждане. Проверив наводку орудия, я сам выпустил четыре снаряда, после чего начали и красноармейцы обстреливать город».

«Канонаду, которая была в Ярославле, не всегда можно было услышать и на фронте в германскую войну, — вспоминал Перхуров. — Я сам артиллерист и знаю, что полевым снарядом нельзя зажечь здание без соломенной крыши. Здесь же горели здания каменные с железными крышами. Потом я узнал, что стреляли зажигательными снарядами…»

По своей жестокости артиллерийский обстрел города не знал себе равных. Красных командиров нисколько не останавливало то, что снаряды убивают мирных жителей. Перхуровский штаб обратился за помощью к горожанам: «Заведующий санитарной частью штаба Северной добровольческой армии призывает всех жителей оказывать помощь по уборке трупов, не допускать их до разложения и закапывать в ближайших церковных оградах; фамилии и адреса похороненных следует сообщать в санитарную часть штаба».

Стояла невыносимая жара. Водокачка была разбита, и в городе не хватало воды, поэтому населению запретили стирать белье и вообще использовать воду кроме как для питья.

Ярославская городская управа объявила: «Мстя за изгнание из города, большевики в жестоком безумии разрушения города не пощадили и городского водопровода, в котором снарядами разбили котел. Временно вода будет подаваться насосами в чаны у Некрасовского бульвара, против дома Огнянова, в фонтане на Казанском бульваре (в саду) и во Власьевском сквере — откуда население и может брать воду…»

Самые смелые пытались брать воду из реки, хотя все набережные находились под обстрелом. Некоторые из них не возвращались. На Семеновском спуске к Волге под аркой лежало несколько трупов офицеров в полной форме с георгиевскими крестами, рядом валялись пустые ведра. На другое утро офицеры были раздеты мародерами…

Тринадцатого июля санитарный отдел штаба Северной добровольческой армии обратился в Ярославскую городскую управу: «Просим Городскую Управу образовать собственными средствами братскую могилу при одной из сгоревших церквей в Кремле и других местах для погребения трупов, уже начавших разлагаться. Трупы находятся в саду при бывшем «Доме Народа» и кроме того в разных частях города, при церквах».

Командование Красной армии широко использовало авиацию.

Четырнадцатого июля военный летчик Кушлянский получил приказ: «Выяснить точное расположение наших частей и банд противника. Узнать расположение штаба белых в городе. Уничтожить его бомбами. Пролетая над городом, занятым белогвардейцами, разбрасывать приказы и воззвания».

Чрезвычайный штаб Ярославского фронта докладывал: «Летчиками, прилетевшими из Москвы, совершено два полета над городом для подготовки наступления наших войск. За два полета было сброшено более двенадцати пудов динамитных бомб, большая часть которых, по полученным сведениям, попала в район расположения штаба противника».

В тот же день, 14 июля, из Иваново-Вознесенска Михаил Фрунзе обратился с личным письмом к командующему войсками Московского военного округа Николаю Муралову:

«Многоуважаемый Николай Иванович!

Решился послать Вам лично гонца, дабы поставить в известность о ярославских делах. Мне сейчас ясно, что и Вы, и Троцкий были введены в заблуждение. Когда Троцкий объявил на V Всероссийском съезде Советов, что они почти ликвидированы, то был совершенно не прав. С тех пор прошло уже пять дней… Начиная с позавчерашнего дня (12 июля) у нас в Иванове, то есть на расстоянии ста верст, слышна орудийная канонада.

Борьба длится уже семь дней, значительная часть зданий разрушена, город горит в нескольких местах, а белогвардейцы всё еще не сломлены. Это становится уже опасным, ибо является побудительным моментом к подобным выступлениям в других местах. Недалеко от Нижнего Новгорода уже организовалась тысячная банда деревенских кулаков, выступающая с оружием в руках.

Всю эту историю надо кончить как можно скорее. По-видимому, тамошние силы справиться не могут. Необходимо: 1) послать хороших руководителей, 2) два или три броневика, 3) человек пятьсот хорошего войска.

Словом, имейте в виду, что без немедленной солидной помощи от Вас дело грозит затянуться».

От Вологды вдоль железнодорожной линии против восставших выступили войска Северного Ярославского фронта под командованием бывшего офицера царской армии Анатолия Ильича Геккера. А с юга, от Рыбинска, наступали войска Южного Ярославского фронта под командованием Юрия Станиславовича Гузарского, тоже недавнего офицера.

Со станции Всполье Гузарский связался с Москвой: «Если не удастся ликвидировать дело иначе, придется срыть город до основания. Нужно десять вагонов снарядов, среди них химические и зажигательные. Одна тяжелая батарея и особенно артиллеристы, так как здесь нет прислуги даже для половины орудий».

Семнадцатого июля его штаб телеграфировал в Москву: город выжжен, весь. Еще через два дня последовало новое донесение: противник сжат в кольцо, можем ликвидировать его за несколько часов химическими средствами. Но поскольку в городе остается мирное население, то для ликвидации противника потребуются еще сутки.