Ключ от вечности

Тут бомж снова выкрикнул:

– Таня! Татьяна!

Позади него послышалась какая-то возня, и у ног бомжа появилась большая, лохматая и грязная собака. По ее внешнему виду можно было предположить, что среди предков этой собаки были эрдельтерьер и ньюфаундленд.

– Вот, Татьяна, смотри – конкурент у нас! Раньше нас, видите ли, на месте оказалась!

Собака зарычала. Тихо и осторожно, как будто прислушиваясь. Так умелый водитель прислушивается к мотору своей машины после ремонта.

– Да что вы такое говорите! – забормотала Надежда, опасливо косясь на Татьяну. – Какой я вам конкурент?

Собака подняла верхнюю губу и показала внушительные клыки, после чего зарычала грозно.

– Обыкновенный конкурент! – перебил ее бомж. – Я, конечно, понимаю, что конкуренция – двигатель прогресса, и в этом смысле она необходима и обоснована, но в данном конкретном случае я имею законное конкурентное преимущество, поскольку владею монополией на местный рынок…

– Вы, случайно, не политэкономию преподавали? – спросила Надежда, вспомнив студенческие годы.

– Точно, политэкономию. – Бомж внимательно взглянул на Надежду. – А еще марксистско-ленинскую этику и эстетику… Что-то мне ваше лицо смутно знакомо… Вы, случайно, на третьем курсе мне зачет не пересдавали?

– Чего не было, того не было, я всегда все зачеты с первого раза получала!

– Ну, значит, просто похожи… Татьяна, отбой тревоги – это свои люди…

Собака рычать перестала, но смотрела с недоверием и клыки не убрала.

– Тем более что здесь вообще нечем поживиться – все, что я нашла, это три пачки чипсов, – поторопилась добавить Надежда.

– Чипсы? – с интересом переспросил бомж. – А какие чипсы?

– С луком, с грибами и со сметаной… могу поделиться! – спохватилась Надежда.

– Нам с Татьяной, если можно, с грибами!

– Хорошо. Со сметаной я уже почти съела. Могу вам уступить и с луком – не хочу, чтобы от меня пахло…

Надежда взглянула на бомжа и подумала, что последняя фраза была не слишком уместной. Но он, кажется, не обиделся.

Новые знакомые принялись за чипсы. Татьяна тоже хрустела своей порцией. Надежда решилась задать вопрос. Не то чтобы ей было интересно, просто так, для разговора:

– Как же вас так угораздило – из институтских преподавателей в бомжи?

– Обыкновенная история! – вздохнул мужчина. – Маркс был чертовски прав!

– Маркс? При чем здесь Маркс?

– Маркс сказал, что бытие определяет сознание! Или, проще говоря, все в нашей жизни определяется исключительно экономическими причинами. Вы согласны?

– Ну… вообще…

– Вот именно, вообще. Значит, я преподавал свой предмет, жил с мамой в отдельной двухкомнатной квартире. И хоть денег получал достаточно, поскольку диссертацию успел защитить до того, как начались все эти безобразия с перестройкой, сами понимаете, в двухкомнатной квартире две женщины никак не уживутся. Мама была очень против того, чтобы я женился. Да я и сам не очень хотел. Так и жили, а потом мама умерла. Ну, я погоревал, как положено, сколько-то там времени, а потом огляделся и увидел, что живу в совершенном свинарнике.

– Привыкли у мамы-то на всем готовом…

– Точно. А тут кошмар полный. Желудок стал болеть от скверной пищи, грипп в метро подхватил – воды подать некому. От пыли кашлять начал, от грязи прыщи по всему телу пошли. И тогда задумал я жениться. Говорю же: Маркс прав, бытие определяет сознание. Или по-другому: базис определяет надстройку. Ну, огляделся по сторонам, и кого я увидел? Только таких же, как я, преподов. Молодых-то у нас тогда не осталось, все поувольнялись, потому как платить стали меньше. А кто постарше, те либо семьей обремененные, либо уж такие груши перезрелые, что и смотреть противно. Те, кого в свое время никто сорвать не захотел. Но и те от меня нос воротили, как вон Татьяна от дохлой крысы.

Надежда невольно подумала, что понимает тех преподавательниц, поскольку ее новый знакомый женихом был незавидным – немолодой, неухоженный и бедный, квартира хоть и была, но, как он сам признался, запущенная донельзя.

– Ну, – продолжал бомж, отбросив пустой пакет из-под чипсов, – совсем я приуныл. Тут как раз сессия подошла, стал я зачеты принимать, тут и приметил студенточку одну. Так, из себя ничего особенного, откуда-то она была из провинции, вида такого здорового – глаза блестят, румянец во всю щеку. Однако я точно знал, что на лекции мои она не ходила, я бы ее непременно заметил. Ну, конечно, по предмету знать ничего не знает, зачет я ей не поставил. Она снова приходит, просит слезно, дескать, если не получит зачет – к сессии не допустят, а там и вылететь можно. Ну, я же не могу вот просто так за здорово живешь зачет ей поставить, и приходить из-за нее одной мне вроде как не с руки.

«Да ты, приятель, еще и вредным был преподавателем», – подумала Надежда.

– Она сама предложила домой ко мне прийти, – продолжал бомж. – Ну, я и согласился. Она, как увидела берлогу мою, так руками всплеснула и давай порядок немедленно наводить, потом обед приготовила. Ну, зачет я, конечно, поставил. На следующий день она опять приходит, вроде как накануне у меня сумочку забыла. Снова полный обед из трех блюд, потом белье постирала, на следующий день пришла гладить. А потом уж как-то припозднилась, ну и…

– Понятно…

– Ага, я так подумал: девка справная, молодая, здоровая, работа по дому в ее руках так и горит, а что из провинции – так, может, оно и лучше, неизбалованная, без претензий особенных. Ну, расписались мы, она ко мне переехала. Поначалу-то все хорошо было, а потом приехала из провинции ее тетка. Затем – теткин муж, потом – брат двоюродный, затем – еще один брат. И все у нас остановились. Причем братья совершенно на мою Татьяну непохожи, она светлая такая, белобрысая, можно сказать, а братья – черные, смуглые. Жена говорит, мол, бабка у нас цыганка была, вот они в нее и уродились. В квартире тесно стало, живем с женой в углу, занавеской отгородились, на диване тетка с мужем, а братья в другой комнате. Они там какой-то коммерцией занялись, так что всю комнату тюками да коробками загородили, только по стеночке протиснуться можно. Жена им помогает, институт бросила – ни к чему, говорит, мне высшее образование, толку от него никакого. А у нас на кафедре тем временем сокращения прошли, предметы наши отменили. И что делать? Кто-то переквалифицировался, вместо политэкономии историю религии стал читать, одна дама – вообще искусствоведение. Вот скажите, за каким чертом искусствоведение студентам технического вуза?

– Ну, политэкономия им тоже не очень нужна, а сколько лет ее долбили, – вздохнула Надежда.

– Открыли, конечно, экономический факультет. Только экономика социализма там тоже не нужна оказалась, а чего другого я и знать не знаю, – вздохнул в свою очередь бомж. – Так что выперли меня с кафедры. Дома жена покрикивает – дескать, ничего не делаешь, кормить тебя задаром не нанималась. Я и устроился грузчиком в магазин на углу – больше-то никуда не брали. А там, конечно, атмосфера та еще, хозяин каждый вечер платит не деньгами, а бутылкой. Ну и пристрастился я понемногу к этому делу. А потом как-то грузили мы туши свиные, и попало мне по голове. Черепно-мозговая травма.

– Что вы говорите? – оживилась Надежда, услышав что-то до боли знакомое.

– Трое суток без сознания был, потом профессор решил операцию сделать. Сказал, ежели помрет, то хоть студенты поучатся. Ну и сделал операцию. А я вот не помер. Отлежался в больнице, и даже неплохо мне там было, поскольку профессор каждый день приходил проверять, он лично был заинтересован, чтобы я поправился, так что в столовой мне всегда двойную порцию выдавали. А потом выписали. Голова-то зажила, только помню все плохо. Адрес и тот забыл. Ну, довезли меня ребята на «скорой», им по пути было, да и уехали. Звоню в квартиру, открывает мужик такой… – бомж широко развел руками. – Ты, говорит, кто такой? Я здесь живу, отвечаю. Нет, говорит, тут я живу, а ты, мужик, иди отсюда по-хорошему, я тебя знать не знаю. Ну, я походил немного по двору, да и вспомнил: мой дом и квартира моя точно, вот на этой лавочке еще мамаша покойная сидеть любила. А тут соседка идет, которая с матерью дружила. Меня увидела, позеленела вся, отшатнулась даже. Ты, говорит, живой разве? Ясное дело, живой, говорю, а что такое? А то, отвечает, что похоронили тебя месяц назад. И жена твоя Татьяна поминки справила, квартиру продала этому амбалу, а сама исчезла вместе с родственниками в неизвестном направлении.

– Ну надо же, – протянула Надежда. – В общем, обычная история, часто так бывает. Пригрели вы змеюку на груди.

– Точно. А тогда что делать, куда идти? У меня ведь даже паспорта не было, жена ни разу в больницу не пришла. Сунулся я в тот магазин, где работал, а его уж и нет, хозяин разорился. Вот с тех пор и бомжую. Собаку вон завел, Татьяной назвал в честь жены бывшей, хоть она на нее и непохожа совсем. Память, кстати, вернулась.

– Что вы говорите? – снова оживилась Надежда.

– Ага, все помню, даже курс политэкономии прочитать могу. Только некому. Ребята вон даже кличку дали – Доцент, как в кино про джентльменов удачи.

«Насчет памяти – это радует, – подумала Надежда. – Стало быть, и я со временем все вспомню».

– Извините, что-то я все о себе да о себе… – спохватился Доцент. – Вы-то как угодили в деклассированные элементы? И вообще, откуда вы, мадам? Я вас прежде в наших краях не видел.

– Да я не то чтобы угодила… – засмущалась Надежда. – Я случайно… я временно… это у меня временные трудности…

– Ничто в нашей жизни не бывает таким постоянным, как временные трудности! – с апломбом произнес Доцент.

– Это Маркс? – вежливо поинтересовалась Надежда.

– Это я! – ответил Доцент с гордостью. – Так все же как вы попали в наши края?

– А кстати, что это за место? – ответила Надежда вопросом на вопрос.

– Поселок Рейволово! – ответил собеседник. – Значительный населенный пункт, пересадочный железнодорожный узел и культурный центр!

– Рейволово… – повторила Надежда, словно пробуя название поселка на вкус.

Она вспомнила, что именно сюда добралась на машине доброй фермерши и здесь села на рейсовый автобус.

– А как отсюда до города добраться?

– До Питера? – уточнил Доцент. – А что вы там забыли, мадам? Лично мне здесь гораздо больше нравится. Здесь экология лучше, а главное – люди отзывчивее, душевнее, охотнее помогают человеку в стесненных обстоятельствах…

– Нужно мне в город! – вздохнула Надежда и добавила: – Кот у меня там…

На самом деле кот был на даче у мамы, но Надежда не стала об этом сообщать новому знакомому, надеясь, что упоминание о коте вызовет у него сочувствие.

Так и случилось.

– Кот – это серьезно… – проговорил он, покосившись на собаку. – Конечно, не так серьезно, как собака, но все же.

Татьяна подняла левое ухо и преданно взглянула на хозяина.

– А только до утра вам в Питер все одно не уехать, – продолжил Доцент. – Автобусы сейчас плохо ходят, водителей мало, Михалыч ведь на больничном…

– Да, Михалыч болеет… – подтвердила Надежда, которая была в курсе этого печального обстоятельства. – Сердечный приступ у него после той аварии.

– Так что до утра придется ждать, а там уж придумаем, как вам до своего кота добраться.

– И где же здесь можно переночевать?

– Не волнуйтесь, мадам! Я вас на улице не оставлю, не так воспитан! Как говорил великий Маркс, бытие определяет сознание, а для сознательного бытия самое главное что?

– Что? – переспросила Надежда.

– Жилищная площадь и бытовые условия! – Доцент потрепал Татьяну по загривку: – Домой идем, Танюша!

Собака заметно оживилась и потрусила по переулку.

Надежда оглядывалась по сторонам. Слева она увидела поселковую площадь, посреди которой стояла застекленная будка. Напротив виднелся одноэтажный кирпичный дом с яркой вывеской: «Хозтовары».

Память понемногу возвращалась к Надежде. Она вспомнила и этот магазин, и эту будку – в ней она купила билет на автобус до города, около нее и села на тот самый злополучный автобус.

– Так у вас есть свой дом? – спросила Надежда для поддержания разговора, следуя за бомжом.

– Своего дома у меня нет, – с непонятной гордостью возразил Доцент. – Иначе какой же я бомж! Как я вам уже говорил в первой части своей лекции, у нас в Рейволове люди отзывчивые, душевные, они охотно помогают ближнему, и один из этих отзывчивых людей предоставил мне временный кров. Это, конечно, не «Астория» и тем более не «Англетер», но жить можно. Да вы сейчас сами увидите. Вот оно, мое… то есть наше пристанище! – и Доцент показал на странное сооружение, к которому они приближались.

Это было бесформенное строение из бетонных блоков и древесно-стружечных плит, более всего напоминавшее непомерно разросшийся общественный туалет, к которому со всех сторон лепились пристройки и пристроечки разных форм и размеров, как грибы-опята лепятся к трухлявому пню.

– Вот здесь мы с Татьяной и нашли временное убежище! – сообщил Доцент, обводя странное здание хозяйским жестом.

Тут на крыльце появился долговязый рыжий мужчина в вязаной безрукавке, зеленых спортивных штанах и галошах на босу ногу. Приложив руку козырьком, он посмотрел на приближающуюся компанию и проговорил:

– Явился не запылился! Никак еще и гостей привел!

– Это, Григорий, моя бывшая студентка, – внушительным тоном сообщил Доцент. – Я ей лично на третьем курсе, в одна тысяча девятьсот не помню каком году, «неуд» вкатил по политической экономии! Приятно вспомнить!

Надежда не стала спорить.

– Насчет студенток мы с тобой не договаривались!

– А насчет этого? – Доцент вытащил из кармана шубы бутылку с какой-то мутной белесой жидкостью. – Самогон, самый лучший! Баба Маня гнала!

– Баба Маня, говоришь? – Глаза Григория заблестели. – Студентка, говоришь?

– Бывшая, – уточнил Доцент.

– Ну, если студентка, да еще бывшая – тогда ладно, тогда заходите и будьте как дома.

Вся компания вошла в дом.

Хотя назвать это жилище домом было сложно. Скорее что-то вроде просторного гаража или большой мастерской. По бетонному полу были разбросаны пустые ящики и коробки, какие-то железяки, ржавые детали от неизвестных науке механизмов и инструменты непонятного назначения. В одном углу стояла пожелтевшая чугунная ванна, в другом – полуразобранный мотороллер, рядом с которым лежал большой пружинный матрас.

– Григорий у нас механик широкого профиля! – с гордостью сообщил Доцент. – Может собрать или починить любой механизм, от сноповязалки до самогонного аппарата! И этот выдающийся ум предоставил нам с Татьяной временное политическое убежище.

– Временное, как же! – хмыкнул Григорий. – Вы с Татьяной тут уже второй год у меня кантуетесь! Скоро придется вам постоянную прописку оформлять!

– Ну, ты же понимаешь, Григорий, жизнь – она как зебра, полоска белая, полоска черная… а у нас с Танюшей белые полоски куда-то подевались…

– Понимаю, понимаю! Ты лучше не тяни, доставай самогон, а то как бы не выдохся!

– Не боись, не выдохнется, у бабы Мани самогон никогда не выдыхается! – С этими словами Доцент вытащил бутылку и поставил ее на один из ящиков. Еще три ящика расставил вокруг, в качестве мест для сидения. Вообще, судя по всему, эти ящики выполняли в хозяйстве Григория роль многофункциональной мебели.

Григорий достал откуда-то банку рыбных консервов и полбуханки хлеба, шмякнул их на ящик и теперь, потирая руки, наблюдал за приготовлениями.

– Гриша! – проговорил Доцент с ноткой грустного неодобрения. – А на стол накрыть? Из чего мы пить будем? На чем есть? Об этом ты не подумал? Не озаботился?

– Да как всегда, – недоуменно отозвался хозяин. – Пить из горла, есть из банки…

– Гриша! – вздохнул Доцент. – Ты меня удивляешь! Как можно? С нами дама! В таком случае нужно накрывать стол по всем правилам этикета, в три стекла…

– В три? Ну, ты даешь! – Григорий удивленно пожал плечами, однако спорить не стал, ушел в одну из пристроек и вскоре вернулся, неся три граненых стакана зеленоватого стекла и тарелку не первой свежести с поблекшим штампом «Общепит». На тарелке лежали мятые соленые огурцы.

– Вот тебе три стекла! – проговорил он, решительным жестом ставя посуду на стол.

– Вот это другое дело! – одобрил Доцент и взялся за заветную бутылку.

– Только мне не наливайте! – остановила его Надежда. – В жизни не пила самогона!

– Зря жизнь прожили! – неодобрительно произнес Доцент. – Тем более вы должны попробовать хоть немного! Иначе как же мы с вами будем общаться? Как… как если бы мы говорили на разных языках! К примеру, вы на французском, а мы с Григорием – на одном из группы полинезийских языков!

– Ну, только если самую капельку! – решилась Надежда.

– Конечно, капельку! А здесь много-то и не будет… здесь всего-то литр, разве это много…