Ключ от вечности

Но женщина повторила:

– Возьми его!

– Но как я должна его взять? – допытывалась Надежда.

И вдруг все пропало, как это бывает во сне.

Проснулась Надежда от прикосновения чего-то теплого и влажного.

В последнем обрывке сна она вообразила, что умывается в ванной у себя дома, а муж под дверью торопит ее:

– Пора! Пора! Мы опаздываем! Пора, мадам!

Сквозь сон Надежда удивилась, что муж так странно к ней обращается.

– Да не опоздаем мы никуда… – вяло возразила она и на этот раз окончательно проснулась.

Она лежала на матрасе, брошенном на бетонный пол, рядом с ней пристроилась большая лохматая собака и вылизывала лицо Надежды теплым языком, а над ними возвышался здоровенный бомж и повторял хриплым с утра голосом:

– Пора, мадам!

– Куда? – пробормотала Надежда заплетающимся языком. – И вообще, где я нахожусь?

Голова жутко болела, в ней словно стучали многочисленные молотки.

– Вы находитесь в мастерской у моего друга Григория. А насчет того, куда нам пора… вы же говорили, что хотите доехать до Питера. Хотя лично мне здесь гораздо больше нравится – здесь люди душевнее, отзывчивее. Опять же, где вы в Питере достанете такой самогон? Но раз уж у вас есть такое странное желание – я нашел знакомого, который едет туда и согласен взять вас с собой. Так что нам пора… пошли, Татьяна!

Тут Надежда вспомнила, что собаку зовут Татьяна, а ее хозяин – Доцент. Вспомнила, как вчера они с Доцентом и его другом пили самогон… Ну вот, теперь ясно, почему так болит голова!

– Голова болит… – призналась она Доценту. – Сил нет!

– Странно, вроде и пили-то вчера всего ничего… ну, опохмелиться, к сожалению, нечем, ни капли не осталось, но есть немного рассольчика! – И он протянул Надежде банку, где в мутноватом рассоле плавал одинокий кривой огурец. Остатки вчерашней роскоши.

Надежда, мучаясь от стыда, выпила рассол, и жить ей стало значительно легче. Устыдиться по этому поводу она не успела.

Кое-как собрав себя в кучу, она поднялась на ноги и поплелась вслед за Доцентом.

Они вышли из мастерской, прошли по переулку и остановились перед одноэтажным бревенчатым домиком, рядом с которым стоял белый пикап, из которого доносились странные звуки – тявканье, рычание и жалобный визг.

Рядом с пикапом копошился пожилой мужчина с клочковатой полуседой бородой.

– Утро доброе, Степаныч! – проговорил Доцент, заискивающе заглядывая в глаза бородачу. – Вот, значит, человек, про которого я тебе говорил… которому, значит, в Питер надо…

– Человек? – Хозяин пикапа с сомнением взглянул на Надежду, поморщился. – Ладно, обещал – так возьму, мне не жалко… – Он оглядел Надежду с ног до головы, принюхался и добавил: – Только в кабину не пущу, голуба! В грузовом отсеке поедешь, с контингентом!

Надежда покраснела. Она ли это, интеллигентная женщина с высшим техническим образованием, мужняя жена и домашняя хозяйка, выглядит так, что даже этот простой мужик кривится при виде ее? Господи, хоть бы знакомых не встретить!

«Да кого ты тут встретишь, среди бомжей и прочего деклассированного элемента? – проворчал внутренний голос. – У тебя теперь такие знакомые, ты с ними самогон трескаешь…»

Голос был злой, очевидно, он тоже не выспался. Надежда, как ни странно, от его слов успокоилась. И правда, откуда тут знакомые?

Так или иначе, ехать нужно, и она направилась к задней двери пикапа. В конце концов, ей не привыкать, она уже ехала в кузове грузовика. Смущало ее только подозрительное слово «контингент», а еще – доносящиеся из пикапа странные звуки.

Повернувшись к Доценту, Надежда проговорила:

– Ну, спасибо вам за все! Вы мне очень помогли!

– Ну, как же не помочь! – Доцент застеснялся. – Мы же в каком-то смысле коллеги…

Степаныч открыл дверцу и посторонился:

– Ну, залезай, что ли, голуба! Надеюсь, ты с контингентом не поссоришься!

– Ой, кто это? – Вглядевшись в полутьму, Надежда разглядела поставленные друг на друга клетки, в которых беспокойно метались пушистые зверьки.

– Кто-кто, известно кто! Контингент. Тут ведь у нас зверосовхоз неподалеку, поселок так и называется – Пушное, а я оттуда вожу зверей в город, на продажу. Тут у меня норки, куницы, ханорики… в общем, пушной зверь.

– Ханурики? – удивленно переспросила Надежда. – Какие такие ханурики?

– Не ханурики, голуба, а ханорики! – строго поправил ее Степаныч. – Ханурики – это вот вы с ним, – он кивнул на Доцента, – а ханорики – это пушные звери, помесь хорька и норки. Очень, между прочим, хороший мех дают.

Надежда залезла в пикап, положила на пол сложенную картонную коробку и села на нее, привалившись спиной к стенке.

– Сиди там тихо, если гаишники остановят – голос не подавай! – напутствовал ее Степаныч.

Дверца захлопнулась, мотор заработал, и Надежда покатила в неизвестность.

Машину слегка потряхивало на неровностях дороги. Из темноты поблескивали глаза «контингента», доносились негромкие поскуливание и тявканье. Надежда задумалась.

Она вновь вспомнила события, предшествовавшие аварии.

Итак, в автобусе к ней подсела незнакомая женщина, которая заметно нервничала и явно от кого-то убегала. При ней была бордовая дорожная сумка. Судя по всему, это и была Ирина Муравьева – если, конечно, это ее настоящее имя. В пути автобус столкнулся с молоковозом. Надежда при этом потеряла сознание, однако на какое-то время пришла в себя и успела осознать две важные вещи.

Во-первых, ее соседку вытащили из перевернувшегося автобуса какие-то подозрительные люди – вероятно, те самые, от кого она убегала, а также те, которые расспрашивали о ней Григория. Во-вторых, ненадолго придя в себя, Надежда увидела, что неосознанно прижимает к себе бордовую сумку соседки.

Видимо, так, с сумкой в обнимку, ее и нашли спасатели, потому и решили, что сумка – ее и что она – Ирина Муравьева. В общем, их можно понять.

Возможно, именно Ирина и подсунула Надежде эту сумку, чтобы ее не забрали те люди в черном. Саму же Муравьеву они вытащили из автобуса до прибытия спасателей, усадили в свою машину и повезли один бог знает куда.

Однако не довезли.

На бетонке, рядом со старой мельницей, их машина разбилась, двое погибли, а третий и сама Муравьева были тяжело ранены и попали в больницу.

У Надежды возникало еще много вопросов, в частности, почему разбилась машина? Ведь Григорий и Доцент сошлись на том, что то место на бетонке вовсе не такое уж опасное. Если там и разбился какой-то тракторист, так только по пьяному делу. А люди в черном, похитившие Муравьеву, вряд ли были пьяны. Не тот случай.

Может быть, именно Муравьева каким-то образом и спровоцировала аварию?

Ну, об этом можно было только гадать.

Одна из зверюшек громко тявкнула, словно хотела что-то сообщить Надежде. Тут же пикап затормозил и остановился, задняя дверь открылась, и появился Степаныч.

– Ну, как вы тут, не поссорились? – строго спросил он. – Мы уже до города доехали. Тебя, голуба, где высадить?

– А вы куда едете?

– Мне к Сенной площади нужно.

– Ну, вот там меня и высадите!

Надежда подумала, что возле Сенной площади, которая всегда была прибежищем бомжей, люмпенов, женщин легкого поведения и прочих деклассированных элементов, она в своем наряде будет не слишком бросаться в глаза.

Степаныч закрыл дверь и поехал дальше. Надежда задумалась, впрочем, ненадолго.

Ей нужен был человек, на чью помощь она могла бы рассчитывать в любой ситуации, – и такой человек был. Надежда достала из сумки мобильный телефон Ирины Муравьевой. Тот номер, который Надежда сейчас собиралась набрать, она помнила наизусть, без преувеличения, с самого детства.

Это был номер телефона лучшей подруги Алки Тимофеевой.

Правда, телефона не мобильного, а домашнего, поэтому Надежда не была уверена, что застанет Тимофееву дома.

Но ей повезло. После двух гудков в трубке раздался хриплый незнакомый голос:

– Слушаю…

– А можно попросить Аллу Владимировну… – растерянно проговорила Надежда, безуспешно пытаясь понять, кто подошел к телефону. Вроде бы у Алкиного мужа Пети не такой бас, а тенорок. Есть еще два сына, но один женат, и живут молодые отдельно, второй вроде бы тоже с девушкой квартиру снимает. Еще овчарка есть, Дик, но не он же научился басом разговаривать?

– Это ты, что ли, Надька? – отозвался тот же голос.

– Я… – призналась Надежда. – А это кто?

– Да я же это! Алла! – прохрипели в трубке. – Что, совсем невозможно меня узнать?

– Вообще-то да… – отозвалась Надежда. – Узнать тебя трудно. Ты простудилась, что ли?

– Ну да… выпила соку холодного и голос потеряла. Поэтому я и дома. Сама понимаешь, преподавателю без голоса никак.

Тимофеева была не только преподавателем русского языка и литературы, но и школьным завучем. А в таком виде показываться в школе было никак нельзя, авторитет пропадет.

– А ты что звонишь-то?

– Вообще-то, мне помощь нужна… – чистосердечно призналась Надежда. – Но раз ты больна…

– Да не так уж я больна. Голос только потеряла, а в остальном ничего. Короче, говори, что тебе нужно?

– Ты правда сможешь?

– Что же я, брошу тебя в беде?

– Тогда записывай. Или запоминай. Мне нужна одежда – что-нибудь верхнее, а также какие-нибудь брюки, обувь… ну, размер обуви у нас одинаковый…

– Надежда, – у Алки от волнения даже слегка прорезался голос, – что с тобой на этот раз случилось? Ты опять влипла в историю? Тебя ограбили, что ли?

– Ты будешь вопросы задавать или помогать? – прошипела Надежда. – Приезжай, все расскажу!

Пикап снова остановился – на этот раз у Сенной площади. Степаныч выпустил Надежду и отправился по своим меховым делам. Прежде чем покинуть машину, Надежда прихватила валявшуюся на полу ярко-желтую бейсболку с надписью «Звероферма “Пушное”» и напялила ее на голову – на случай встречи с кем-нибудь из знакомых. Хотя в таком виде ее родная мать не узнала бы, но подстраховаться не мешало.

Надвинув для маскировки козырек бейсболки на самые глаза, Надежда подошла к Макдоналдсу, возле которого назначила встречу с Тимофеевой.

На тротуаре возле входа в Макдоналдс сидел колоритный нищий с двумя полусонными собаками. Собаки в прострации смотрели на прохожих. Надежда вспомнила, как кто-то рассказывал ей, что таким собакам подмешивают в еду сильное успокоительное, чтобы сидели тихо, не подавали голос и не создавали хозяину проблем.

Она сочувственно взглянула на собак, но те явно забеспокоились при ее приближении, одна из них даже зарычала, а вторая из последних сил оскалила пасть. Надежда поняла, что собаки даже под действием лекарств почувствовали запах зверей, с которыми она ехала в пикапе.

Тут на ступеньках метро появилась до боли знакомая фигура Алки. Тимофеева, как обычно, была одета в просторное драповое пальто в ослепительную желто-зеленую клетку, в котором была похожа на огромную порцию яичницы с луком. Алка ничего не могла поделать со своей страстью к вызывающе ярким цветовым сочетаниям, а также придерживалась распространенного заблуждения, что одежда свободного покроя скрывает лишний вес.

Надежда устремилась ей навстречу, поравнялась и проговорила приглушенным голосом:

– Привет, Тимофеева!

Алка завертела головой, пытаясь понять, кто ее зовет.

– Да вот же я! Ты что, не видишь?

Тимофеева уставилась на удивительное создание в надвинутой на глаза желтой бейсболке, бесформенной мужской куртке, из-под которой торчали пижамные штаны, и в огромных резиновых сапогах. Это создание говорило голосом ее лучшей подруги Нади, но больше ничем на нее не походило.

– Да я, я это! – прошипела Надежда. – И не делай такие большие глаза, не привлекай к нам внимания! Я же говорила тебе, что у меня неприятности…

– Да, но я никак не думала…

– Тебе и не надо думать. Скажи лучше, ты принесла то, о чем я тебя просила?

– Могла бы и не спрашивать! Но все-таки объясни, как тебя угораздило…

– Потом, потом, все потом! Сейчас нам нужно где-нибудь уединиться, чтобы переодеться…

– И где ты это собираешься сделать?

– Ну, например вот здесь! – Надежда показала на вход в Макдоналдс.

– Но здесь же полно народу!

– Чем больше людей, тем легче среди них затеряться! – выдала Надежда глубокомысленную сентенцию. – Кстати, у тебя очень подходящее для наших целей пальто.

– Тебе нравится? – Тимофеева зарумянилась и поправила воротник. – А я думала, ты, как всегда, будешь ругаться.

– Не то чтобы оно мне очень нравилось, но сегодня то, что надо, – будет отвлекать от меня внимание. Рядом с твоим пальто меня никто не заметит.

Тимофеева подозрительно взглянула на подругу, не зная, как воспринимать ее слова – как комплимент или наоборот, но на всякий случай не стала уточнять.