Алексей Кулаковский

«В 1923 году на Аянском совещании у белогвардейского генерала Пепеляева было образовано Правительство Якутской области, которое должно было приступить к своей деятельности после захвата Пепеляевым города Якутска. В числе других, в состав этого правительства был включен Кулаковский, который в то время находился в Оймяконском районе»…

«Первым против якутской письменности выступил в 1921 году популярный якутский поэт и этнограф Кулаковский, напечатавший в № 1 журнала «Красный Север» статью, в которой дал критику недостатков новгородовской транскрипции и предложил новый проект якутского алфавита, основанного на русском алфавите…

Выступление Кулаковского, представлявшего в своей литературной и общественно-политической деятельности якутское тойонатство, не встретило сочувствия трудового улусного населения, на 98 % неграмотного на русском языке и потому не имевшего основания предпочитать русский алфавит, которым владела преимущественно кулацкая верхушка якутского населения».

«Товарищ Бордонский охарактеризовал Кулаковского как врага народа, буржуазного националиста с ориентацией на внешнюю империалистическую реакцию»…

Впрочем, тут мы забежали вперед…

Еще целые поколения отделяют шамана Кэрэкэна от преследований его великого правнука, начавшихся вскоре после его кончины…

2

Сама фамилия Кулаковских появляется в начале XVIII века. Ее принял прадед писателя, Петр Кулаковский, неоднократно избиравшийся князем II Жохсогонского наслега[7].

Петр Кулаковский был племянником великого шамана Омуочча Моттогуйаана и сыном богатыря Кулун сонноох Куладьыака.

Был этот Кулун сонноох Куладьыак настоящим богатырем и одевался, как поется в песне, в шубу, сшитую из шкур девяти жеребят. Помимо огромного роста и силы он отличался и необыкновенной дерзостью. Легенда утверждает, что однажды, во время ысыаха, организованного Кутуйах баем, Кулун сонноох Куладьыак прискакал на иноходце и, ни слова не говоря, стремительно подошел к Кутуйах баю, влепил ему пощечину и пошел назад к лошади. Люди Кутуйах бая хотели его задержать, но хозяин остановил их, говоря, что это Куладьыак и тягаться с ним чревато серьезными последствиями.

Сыном Кулун сонноох Куладьыака, ставшего в православии Кулаковским, и был прадед Алексея Елисеевича, князь II Жохсогонского наслега Петр Кулаковский.

А вот внук Кулун сонноох Куладьыака, Василий Петрович Кулаковский, родившийся в 1784 году, несмотря на богатство и знатность, был человеком скромным и тихим. В 1827 году он (уже во второй раз) женился на двадцатилетней Анне Сивцевой, которая отличалась необыкновенно твердым и решительным характером.

В 1846 году, после смерти мужа, Анна Николаевна (ей было тогда уже 39 лет) верхом на лошади проскакала за сутки 270 километров и успела передать в Якутске челобитную областному начальству, чтобы спасти наслег от несправедливого передела земли. И более полувека, став неофициальной старостой своего наслега, вела Анна Николаевна хозяйственные дела твердо, мудро и уверенно…

«При жизни матушка Анна даже птице не разрешала летать над наслегом, — говорили тогда, — ни один кумалан[8] не был обездолен, ни одна семья без присмотра и мудрой опеки не оставалась».

Столь же мудро и самоотверженно воспитывала Анна Николаевна и своих детей.

Старший сын ее Иван Васильевич Кулаковский, родившийся в 1832 году и прозванный за вспыльчивость «Кипятком», прослыл в молодости заядлым картежником.

— Сынок, что поделаешь! — вздохнула Анна Николаевна, когда он в третий раз проигрался в карты. — Отдаю последнее, что у меня есть.

После этого Иван Васильевич не только к картам, но и к водке не подходил — так было стыдно. Иван Васильевич впоследствии и воспитал своего внучатого племянника, единственного оставшегося в живых сына Кулаковского — Реаса.

Анна Николаевна Сивцева-Кулаковская занимает особое место в истории семьи Кулаковских еще и потому, что это ведь во многом благодаря ее энергии, уму, таланту и такту вышедшие из древних преданий, легенд и песен Кулаковские укореняются в реальной жизни, где феодальные отношения уже заменяются отношениями нового времени.

В семье Сивцевых все были грамотными, и Анна Николаевна понимала, что, не получив образования, ее дети и внуки не смогут достойно устроиться в жизни.

Как считает Людмила Реасовна Кулаковская, понимая необходимость овладения грамотой, Анна Николаевна женила своего второго сына Елисея на Анастасии Собакиной — внучке и дочери известных в Ботурусском улусе[9] своей грамотностью Алексея Дмитриевича и Николая Алексеевича Собакиных.

3

Поначалу семейная жизнь Елисея Кулаковского с женой была вполне счастливой и безоблачной.

Наверное, Анастасия Кулаковская была похожа на героиню «Песни столетней старухи» на вершине ее жизни — в счастливом замужестве…

Тогда Сделалась я степенной и важной, С подобранным животом, но высокой грудью. Тогда Сделались у меня круглыми щеки. Тогда Сделались у меня широкими бедра. Тогда Поставила я коновязь около нашего дома, И была коновязь вся медью украшена. Тогда Весело горел огонь у нас в очаге. Тогда Стал наш дом полной чашей, Тогда Сделалась я хозяйкой стад, Мычащих и рогатых. Тогда Сделалась я хозяйкой табунов, Скачущих и гривастых…

В семье царили любовь и мир, и такое тепло и уют сумела принести в юрту мужа молодая жена, что радовались сердца у людей, видевших это благополучие:

Пешие у нас ночевали, Ели и пили, Конные нас не объезжали И подолгу гостили. Были мы как прорубь, Что в глубоком озере прорубают, Сколько ни черпай, А вода в проруби не убывает[10].

Жизнь действительно была счастливой, росли дети — в 1864 году появилась дочь Матрена[11], а через год сын Иван[12], однако древний мир Якутии не сразу отпустил семью Кулаковских в новое время…

Однажды в юрте Кулаковских появился незваный гость — нечистоплотный и неприятный старик.

Анастасия не знала, что это был знаменитый эвенский шаман из Усть-Маи[13], и хотя и приветила гостя, но, видимо, не сумела скрыть брезгливости, и гость вскоре покинул юрту Кулаковских…

Но с того дня, как рассказывала впоследствии сама Анастасия Николаевна сыну Алексею, Елисей Васильевич не смог исполнять супружеские обязанности.

Через девять лет Елисей Васильевич и Анастасия Николаевна позвали своего родственника шамана Албакыына покамлать и помочь им зачать дитё.

Албакыын пришел, наполнив жилище Кулаковских музыкой бубна, вначале тихой и смутной, как шум приближающейся бури. Постепенно нарастала и крепла она, наполняя юрту резким карканьем поднятых бурей ворон и жалобным криком чаек. Удары по бубну становились всё чаще и сильнее, сливаясь в непрерывный, всё возрастающий гул, и уже не птичьи крики наполняли юрту, а вздохи допотопных чудовищ…

Три дня и три ночи не смолкала в юрте Кулаковских нечеловеческая, рвущаяся, кажется, из самой преисподней музыка, три дня и три ночи камлал Албакыын.

— Девять лет назад к вам приезжал великий эвенский шаман из Усть-Маи, — объяснил он. — Он не встретил у вас должного уважения и уехал сильно раздосадованный. Поэтому он и завязал детородный орган Елисея. Но я начинаю его развязывать. Через три года у вас родится сын. Перед зачатием тебе, Анастасия, приснится сон, будто Елисей дает тебе половину золотой монеты… Проглоти эту половинку и зачнешь…

Так и случилось.

Когда Елисей Васильевич первый раз предложил во сне Анастасии Николаевне половину золотого и она проглотила ее, был зачат сын Алексей. Он родился 4 (16) марта 1877 года, спустя 12 лет после старшего брата Ивана.

А через год Елисей предложил во сне Анастасии вторую половину золотой монеты, и родился самый младший сын Кулаковских — Иродион.

4

Официальная версия утверждает, что рождение Алексея Елисеевича Кулаковского произошло 4 (16) марта 1877 года в местности Учай IV Жохсогонского наслега Ботурусского[14] улуса, где находится родовое кладбище Кулаковских.

Этой версии противоречит семейное предание, согласно которому Анастасия Николаевна уезжала рожать Алексея к своим родителям — Николаю Алексеевичу и Ирине Дмитриевне Собакиным в местность Харамаайы Тыарасинского наслега.

Причину поездки семейное предание объясняет тревогами за благополучные роды Анастасии Николаевны. Хотя Алексей был третьим ее ребенком, но слишком долгим оказался перерыв в родах, и поэтому мать предпочла рожать недалеко от фельдшерского пункта.

Мотивировка вроде бы обоснованная, но явно сдвинутая по времени.

Фельдшерский пункт находился тогда в 40 километрах от местности Харамаайы, а кроме того, не будем забывать, что дело происходило в якутской глубинке начала последней четверти XIX века, когда европейская медицина только начинала входить в быт якутов, и поэтому, скорее всего, родители будущего поэта рассчитывали не столько на медицинскую, сколько на церковную защиту ребенка, зачатого столь волшебным способом — Николаевская церковь находилась всего в 15 километрах от юрты-балагана Собакиных…

Надо сказать, что хотя крещение якутов началось еще в конце XVIII века, но подлинная христианизация края связана с именем святителя Иннокентия (Вениаминова) и приходится на вторую половину XIX века.

Святитель Иннокентий понял, что «якуты, несмотря на то, что в самих их улусных Управлениях дела производятся на русском языке и довольно многие читают сами русские молитвы, при настоящем положении обстоятельств никогда не переменят своего природного языка на русский», и сделал вывод о необходимости перевода священных и богослужебных книг на якутский язык. Уже 19 июля 1859 года в Троицком соборе Якутска святителем Иннокентием была отслужена первая литургия на якутском языке…

Святитель Иннокентий считал первоочередной задачей «христианизацию чувств, мыслей и представлений» якутов, и рождение Алексея Елисеевича Кулаковского как раз и было живым осуществлением этой подлинной христианизации.

В каком-то смысле можно говорить, что основоположник якутской литературы, первый якутский поэт, ученый-этнограф, лингвист, собиратель фольклора, общественный деятель, мыслитель и просветитель Алексей Елисеевич Кулаковский унаследовал не только родовые черты якутских патриархов и шаманов, но и христианский дух святителя Иннокентия.

Всего в 15 километрах от юрты-балагана Собакиных находилась Николаевская церковь. 9 апреля 1877 года священник Василий Попов и дьячок Филарет Попов крестили в этой церкви младенца, совершившего еще в чреве матери свое первое путешествие.

Имя ему нарекли Алексей. Восприемником при крещении был родной дядя мальчика, уроженец Тыарасинского наслега Петр Собакин.

Факт крещения подтверждает семейную версию о рождении Алексея Елисеевича Кулаковского в местечке Харамаайы Тыарасинского наслега. Если бы Алексей родился в Учае, скорее всего его и окрестили бы в Ытык-Кельской Преображенской церкви, находящейся намного ближе к Учаю, чем Тааттинский храм.

После крещения родители оставили маленького Алексея у деда и бабушки в Тыарасинском наслеге. Здесь он и воспитывался до девятилетнего возраста.

С чем было связано удаление ребенка из родительской семьи, мы не знаем.

Но очевидно, что материальная сторона играла тут не самую главную роль. Алексей был всего лишь третьим ребенком, и старшие брат и сестра (12 и 13 лет) вполне могли присматривать за младшим братом.

Скорее всего, дело связано с таинственными обстоятельствами его рождения. Передавая Алексея на воспитание дедушке и бабушке, удаляя его от себя, родители стремились перехитрить те темные силы, которые были вовлечены в процесс его рождения и могли каким-то образом претендовать на него.

В юрте деда и бабушки Собакиных, стоящей на берегу реки Таатты[15], маленького Алексея окружал такой же веками отстоявшийся якутский быт, как и в семье родителей.

Много времени воспитанию внука уделяла бабушка, Ирина Дмитриевна Собакина. Долгими зимними ночами рассказывала она внуку сказки.

Здесь услышал он впервые и олонхо…[16]

Известно, что в юрте Собакиных часто бывали и знаменитые олонхосуты[17] И. Винокуров-Табахыров, Н. Малгин, А. Татаринов и маленькому Алексею Кулаковскому посчастливилось слушать их.

«Я увлекаюсь одной поэзией, а следовательно и формой, в которой она облекается для своего выражения, то есть якутскими сказками и песнями, — писал он составителю «Словаря якутского языка» Э. К. Пекарскому. — Будучи малолетним, я целые ночи просиживал «под челюстями» сказочника, слушая его сказки, легенды и остуоруй[18]».

Из воспоминаний народных якутских писателей Д. К. Сивцева-Суоруна Омоллоона, П. А. Ойунского, В. С. Яковлева-Далана известно, что вечера для олонхосутов проводились как большие праздники и к моменту начала исполнения олонхо, окружающие спешили завершить домашние работы и рассаживались вокруг олонхосута, устроившегося на табуретке около камелька.

Вначале импровизатор без усталости говорил скороговорками, горловым пением вводил слушателей в единое с ним психологическое состояние.

И как будто распахивались стены юрты и слушатели «летели» по трем мирам олонхо. Используя различные тембры голоса, темпы, умело переходя от мужского голоса к женскому, талантливый олонхосут раскрывал древнюю историю народа, его веру, религию, мировоззрение.

Человек, воспитанный в атмосфере взаимопроникновения и взаимопонимания в мире олонхо, понимал и смысл жизни, осознавал себя и начинал думать не только о себе, но и о судьбе своего народа.

«Воспевающие красоту природы и жизни, якутские образы, воплощающие мечту и фантазию старинных людей, — пишет Г. У. Эргис, — воспитывали эстетические чувства народа, формировали характер людей»[19].

«Взгляните на якутскую семью, слушающую в долгую зимнюю ночь сказочника, — рассказывал сам Кулаковский. — Все — и стар, и млад скучились вокруг него, словно голодные дети вокруг матери. Тут и дряхлый дед, которому покой на наре дороже всего. Его ничто, кроме родной сказки, не заставило бы добровольно оторваться от теплой постели. Тут и отец семейства, мужчина зрелых лет с утилитарным мировоззрением, которого пустые забавы вроде «остуоруйа» более не интересуют и который после дневных работ сильно устал и желал бы предаться обычному отдыху. Здесь же сидит со своим шитьем забитая дрязгами и заботами дня хозяйка дома. Ей сон весьма нужен, так как встает раньше всех, ложится позже всех и устает больше всех. Тут сидят даже малыши, прекратившие свои обычные шалости и капризы, а также подростки, которым мало понятны слова поэзии, но которых сильно увлекла фабула и фантастичность сказки. Тут же бодрствует и случайный гость, которому завтра предстоит встать рано и пуститься в дальний путь… Слушают все с затаенным дыханием, сильно увлекаясь и стараясь не проронить ни одного слова… Каждый позабыл свои заботы, свое горе и унесся в волшебный, прекрасный мир чарующих грез… А сам сказочник, как истинный поэт, увлекся больше всех, у него даже глаза закрыты, чтоб окончательно отрешиться от грешной земли с ее злободневными дрязгами и прозой; он закрыл пальцем отверстие одного уха, чтобы звонче раздавалось в мозгу собственное пение, под такт которого мерно покачивается его туловище. Он забыл про сон, про отдых, про всё на свете… В глазах слушателей сказочник совершенно преобразился: это не прежний знакомец Уйбаан, а какое-то сверхъестественное прекрасное существо, окруженное таинственным ореолом»…[20].

Л. Р. Кулаковская в «Научной биографии А. Е. Кулаковского» говорит, что ее дед с детских лет впитал в себя дух и мудрость народной поэзии, приобщился к вековым традициям и обычаям предков.

«Высокая духовная культура народа: верования, фольклор, народная мораль и педагогика, а также генетическая расположенность к творчеству — вот те истоки, генерировавшие зарождение якутской письменной литературы, письменной философии, и они являются определяющими», — пишет она.

6

Сам Кулаковский не раз подчеркивал, что детство его прошло «среди косных якутов… вне сферы влияния русского языка» и в детстве он «верил во всё то, чему верили окружающие».

Первые биографы поэта А. И. Софронов и Г. П. Башарин считали деда Кулаковского Николая Алексеевича Собакина «бедным, неграмотным якутом».

Разумеется, категоричность этого утверждения можно объяснить вполне оправданным в советские годы стремлением сделать Кулаковского, хотя бы по происхождению своему, более социально близким правящему классу, но есть документы, опровергающие это мнение.

Сохранилось прошение родовича Тыарасинского наслега Николая Собакина, поданное им в Якутский земский суд 14 августа 1863 года. Прошение — спор идет о сенокосных угодьях на месте спущенного озера! — составлено и написано, как утверждает Л. Р. Кулаковская, рукой самого Собакина и завершается словами: «…проситель Николай Собакин подписуюсь собственноручно»[21].

Как бы то ни было, но, когда пришло время, внука Алексея решено было учить, и в начале сентября 1886 года его повезли в Чурапчинскую школу.

Согласно семейному преданию Кулаковских, маленький Алексей проплакал всю дорогу до школы.

— Что ты плачешь? — утешали его. — Тебе же нравится учиться… Ты же любишь карандаши!

— Ну, ладно… — соглашался Алексей. — Вези-вези…

Но через несколько километров все начиналось сначала.

— Дедушка, зачем ты везешь любимого внука туда, где не протухло ни одно яйцо, где не пропал ни один молодец?[22]

Впрочем, как писал сам Алексей Елисеевич: «Нижний мир имеет свои особые солнце и луну, которые оба щербаты и дают плохой свет подобный цвету «недоваренной мутной ухи» из карасей…».

Говорил он это по поводу якутской мифологии, но применимы эти слова и к погруженному в мир якутских сказок и мифов детству самого Алексея Кулаковского.

Про учебу Алексея Елисеевича Кулаковского в Чурапчинской школе известно немного.

Преподавателями его были вначале Николай Кирикович Горловский, а под конец учебы — Александр Ильич Некрасов, одноклассниками — Илья Башарин, Михаил Дьячковский, Акакий Картузов, Михаил Оросин, Григорий Лысков, Петр Собакин, Александр Игнатьев… Со многими чурапчинскими соучениками А. Е. Кулаковскому не раз доведется встретиться на протяжении взрослой жизни.

Насколько хорошими были учителя, можно судить по тому, что, во-первых, им, несомненно, удалось пробудить в Кулаковском любовь к знаниям, а во-вторых, заложить в подростке достаточно прочный фундамент для возможности продолжения учебы. Поступая после Чурапчинской школы в училище в Якутске, Алексей Кулаковский легко выдержал вступительные экзамены.

7

В архиве писателя сохранилась тетрадь, в которой записано, «сколько верст сделал Ексекюлях в течение своей жизни».

Под номером первым идет запись: «Из Амги до Чурапчи… пять раз — 10 концов по сто верст».

Вроде бы для человека, изъездившего всю Якутию вдоль и поперек, вспоминать о детских поездках на каникулы не солидно, но Алексей Елисеевич Кулаковский начал именно с этой записи, потому что как и большие, взрослые путешествия, эти школьные стоверстовые маршруты разделяли его жизнь…

После первого класса Кулаковский совершил свое первое путешествие — 60 верст от Чурапчи до Черкёха и 30 верст от Черкёха до Учая.

Егор Дмитриевич Кулаковский вспоминал, что, впервые увидев тогда в Учае незнакомого мальчика, он подумал: если будет драка, то он обязательно победит его. Правда, как потом выяснилось, сам Алексей Кулаковский, разглядывая Егора, подумал то же самое, только уже о своей победе.

Вглядываясь в детские и подростковые годы будущего писателя, легко обнаружить воистину судьбоносные рубежи и знаки, обусловливающие течение его жизни.

Посудите сами…

Дед увозит его на учебу в Чурапчу, устроив здесь на полный пансион, и всего через год умирает Ирина Дмитриевна, а еще через год и сам Николай Алексеевич.