Примаков

— Ему действительно был свойствен мажорный взгляд на мир? Или он себя заставлял?

— Он не был меланхоликом. Мажорный взгляд на мир?.. Думаю, это сильно сказано. Скорее это то, что я говорил о его «японской!» черте: инстинктивный поиск гармонии, согласия, причем это изнутри идет как часть мироощущения и мировосприятия. Он умел вокруг себя создавать атмосферу согласия и единства.

— Значит, он не был напористым? Он не из тех, кто добивался своего во что бы то ни стало?

— Он был очень упорный. Я бы даже сказал, упрямый. Когда Евгений Максимович был моим начальником, я пытался заволынивать какие-то вопросы, но он к ним возвращался. Его можно было убедить, что его предложение не нужно или преждевременно — это другое дело. Но если ты его убедить не сумел, он добивался своего. Он был упрям…

Когда Примаков вернулся из командировки в Каир, заместитель главного редактора «Правды» Николай Николаевич Иноземцев уже ушел из газеты и возглавил Институт мировой экономики и международных отношений. Примаков приехал к нему повидаться.

Иноземцев решительно сказал:

— Хватит тебе сидеть в «Правде». Тебе надо переходить в науку. Иди ко мне первым заместителем.

Не каждый мог решиться уйти из «Правды». Работа в первой газете страны сулила как минимум постоянные командировки за рубеж. Каждая публикация в «Правде» была заметной. Но Иноземцев сделал Примакову предложение, от которого тот не мог отказаться. Как выяснилось потом, это был верный шаг. Евгений Максимович рассказывал, что его приглашал заместителем и Георгий Аркадьевич Арбатов, бывший работник ЦК и директор только что созданного в системе Академии наук Института США и Канады. Примаков выбрал более крупный Институт мировой экономики и международных отношений. Тем более что с Иноземцевым он уже работал.

— Когда он уходил в институт, его не отговаривали: мол, зачем ты уходишь из «Правды»?

— Никто не отговаривал, — отвечает Всеволод Овчинников. — Считалось, что он пошел на повышение. Потом я однажды вел номер, и вдруг в газету заглянули Иноземцев и Примаков. Зашли ко мне. Я, как дежурный, сидел в кабинете заместителя главного редактора. «Вот что вы чувствуете, оказавшись снова в своем бывшем кабинете?» — спросил я Иноземцева. Он иронически посмотрел на меня и говорит: «Чувствую то же, что и Женя Примаков». — «Так что же?» — «Испытываю удовольствие от того, что уйду отсюда через десять минут». И Примаков тоже довольно улыбнулся.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

АКАДЕМИК

Тридцатого апреля 1970 года Примакова утвердили заместителем директора Института мировой экономики и международных отношений Академии наук по международно-политическим исследованиям, де-факто — первым замом. Ему было всего сорок лет, для его возраста — прекрасная научная карьера.

ИМЭМО считался самым влиятельным и солидным институтом в сфере общественных наук. Институт марксизма-ленинизма был формально ближе к ЦК КПСС, но бесполезнее: за идеями, справками и информацией обращались всё-таки в ИМЭМО.

Институт мировой экономики и международных отношений появился в 1956 году. Его первым директором назначили экономиста Анушавана Агафоновича Арзуманяна, усилиями которого институт и появился. Арзуманян приходился свояком члену президиума ЦК и первому заместителю председателя Совета министров Анастасу Ивановичу Микояну, которого в домашней атмосфере и убедил в полезности создания такого научного учреждения.

Влиятельный Анастас Иванович знал, как действовать. Ему предстояло выступать на XX съезде партии. С кремлевской трибуны слова Микояна прозвучали как руководство к действию:

— Мы серьезно отстаем в деле изучения современного этапа капитализма… Наши экономисты, изучая экономику Советского Союза и стран народной демократии, часто скользят по поверхности, не доходят до глубин, не делают серьезного анализа и обобщений, избегают освещения особенностей развития отдельных стран. Да, по существу, и кому у нас заниматься серьезной разработкой этих вопросов? Был у нас до войны Институт мирового хозяйства и мировой политики, да и тот ликвидирован, а единственный в системе Академии наук экономический институт не справляется да и не может справиться с делом глубокого изучения экономики и стран социализма, и стран капитализма.

Микоян, разумеется, заранее обсудил это предложение с Хрущевым. Никита Сергеевич прислушивался к Микояну. После съезда партии отдел науки ЦК получил указание подготовить проект постановления о создании в системе Академии наук Института мировой экономики и международных отношений. Вопрос решался на секретариате ЦК, докладывал секретарь ЦК по идеологии Дмитрий Трофимович Шепилов. Человек образованный, профессор Шепилов искренне поддержал идею.

Двадцать первого марта 1956 года секретариат ЦК принял решение создать новый институт. 3 апреля решение секретариата утвердил президиум ЦК. В реальности в тот день президиум не собирался. Вопрос был не таков, чтобы ради него собирать главных руководителей партии и государства. Решение приняли опросом, то есть сотрудники общего отдела обошли несколько членов президиума, которые, зная одобрительную позицию Хрущева и Микояна, поставили на бланке свою подпись. Институту вменили в обязанность «информировать директивные органы о новых процессах в экономике и политике капиталистических стран». Историю создания института детально описал Петр Петрович Черкасов, доктор исторических наук, который сам двадцать лет проработал в институте, в книге «ИМЭМО: портрет на фоне эпохи».

Первый директор института Анушаван Арзуманян был колоритной личностью. В 1920-е годы он стал одним из руководителей комсомола Армении. Хотел получить высшее образование, поступил в Институт народного хозяйства имени Г. В. Плеханова, отучился год, и его отозвали на партийную работу. Еще три года проучился в Аграрном институте красной профессуры, и опять его затребовали в Ереван. Он заведовал отделом в ЦК компартии Армении, был первым секретарем одного из райкомов. В 1937 году его, как человека почти образованного, сделали ректором Ереванского государственного университета, а всего через несколько месяцев арестовали. Но не расстреляли. Когда союзным наркомом внутренних дел стал Лаврентий Берия и некоторые дела пересмотрели, чтобы показать стране — с перегибами покончено и справедливость восторжествовала, Анушавана Арзуманяна в апреле 1939 года выпустили. На прежнее место ректора не вернули, но дали возможность преподавать в университете.

Во время Великой Отечественной войны Арзуманян ушел на фронт. Политотдельские кадровики преподнесли ему подарок, сами не понимая его ценности. Опытный партработник и преподаватель получил назначение лектором в политотдел 18-й армии. Должность невысокая, военной карьеры Арзуманян не сделал, но обзавелся важными знакомствами. 18-й армии предстояло стать знаменитой, потому что в ней служил Леонид Ильич Брежнев. Эта слава распространилась и на его боевых товарищей — работников политотдела 18-й…

Демобилизовавшись, Арзуманян поехал в Баку. Ему предложили поработать в Азербайджанском университете имени С. М. Кирова, где он защитил написанную еще до войны диссертацию и стал кандидатом экономических наук. Здесь он встретил будущую жену — Айкуш Лазаревну Туманян. Ее старшая сестра была женой Анастаса Микояна.

Удачный брак принес не только семейное счастье. Арзуманян сразу стал делать карьеру, его назначили проректором Азербайджанского университета по научной работе, а в 1952 году перевели в Москву, в Институт экономики Академии наук СССР, заведовать сектором общих проблем империализма и общего кризиса капитализма. На следующий год сделали заместителем директора.

Анушаван Арзуманян, надо понимать, и убеждал Микояна, что необходим институт, который будет напрямую работать на аппарат ЦК и правительство. Руководители партии и государства иностранных языков не знали, за границу практически не ездили, о мировой политике и экономике имели весьма смутное представление. Оказавшись у власти после смерти Сталина, быстро поняли, что разбираться надо.

Первый директор ИМЭМО ввел в практику написание информационных записок непосредственно для ЦК, аппарата правительства и Министерства иностранных дел. Сам Арзуманян направлял свои записки лично Хрущеву и Микояну. К его мнению прислушивались, он входил в число доверенных лиц. Арзуманяна привлекли к написанию доклада Хрущеву на сессии Верховного Совета СССР в ноябре 1957 года. Потом одно задание следовало за другим.

Анушаван Арзуманян, судя по отзывам, трезво оценивал положение, но высказывал правду-матку с осторожностью, понимая, что кругозор у руководителей страны неширокий. Нами Микоян, невестка Анастаса Ивановича, вспоминала, как приезжала сестра Ашхен Лазаревны с мужем — Арзуманяном. Нами спросила его, действительно ли к 1980 году будет построен коммунизм, как обещал Хрущев и как записано в программе партии.

В семейном кругу Арзуманян ответил честно:

— Конечно, нет, это нереально. Но Хрущев не хочет слушать, и мы вынуждены писать так, как он хочет.

Работа на первого человека в стране щедро вознаграждалась. В нарушение всех правил кандидата (даже не доктора!) наук Арзуманяна летом 1958 года избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР. Через четыре года избрали действительным членом академии. Более того, Арзуманяну дали возможность создать в академии отделение экономических наук, которое он же и возглавил. Как академика-секретаря отделения экономических наук его включили в президиум Академии наук. Таким образом, имея весьма скромные личные заслуги перед наукой, он сделал фантастическую карьеру. Анушаван Арзуманян стал и депутатом Верховного Совета. Вишневого цвета значок на лацкане пиджака открывал многие двери. Ему не хватало только партийного звания. Но он не дожил до XXIII съезда, на котором мог бы войти в состав высших партийных органов.

В декабре 1965 года (через год после отставки Хрущева) Анастас Иванович Микоян ушел на пенсию. Но его уход из большой политики Арзуманяну, скорее всего, не повредил бы, потому что в годы войны он служил под непосредственным руководством Брежнева. А Леонид Ильич поддерживал соратников по политотделу 18-й армии. К тому же Арзуманян благоразумно взял к себе в институт отставного полковника Сергея Степановича Пахомова, который был в политотделе 18-й армии заместителем Брежнева.

Так что за карьеру ему бояться не надо было. Но судьба распорядилась иначе. 18 июля 1965 года Арзуманян, страдавший от высокого давления, скончался от инсульта.

После его смерти, в мае 1966 года, новым директором был назначен Николай Николаевич Иноземцев.

Это был человек неординарный. Призванный в армию в 1939 году, он прошел всю войну офицером-артиллеристом. Его младший брат в 1941-м ушел в ополчение, полк попал в окружение под Смоленском, и он пропал без вести — то есть, скорее всего, погиб… После демобилизации Иноземцев поступил в Институт международных отношений, окончил курс на два года раньше положенного, остался в аспирантуре. Потом его взяли в главный партийный журнал «Коммунист». Два года работал в Китае — преподавал в Пекинском дипломатическом институте. Оттуда его вытащил Арзуманян и поставил заведовать сектором международных отношений. Так в 1957 году Иноземцев пришел на работу в Институт мировой экономики и международных отношений, с которым будет связана его жизнь. Через два года он стал заместителем директора, а еще через два года его перевели в «Правду» заместителем главного редактора. Тут они с Примаковым и познакомились.

Николай Иноземцев защитил докторскую диссертацию на тему «Внешняя политика США в эпоху империализма» и был избран членом-корреспондентом Академии наук. Через два года после возвращения в институт его избрали действительным членом академии — в сорок семь лет. Он был самый молодой в ту пору академик.

Институт мировой экономики и международных отношений с самого начала отличал хороший моральный климат. Здесь больше занимались делами, чем интригами. Арзуманян умел находить для института замечательных специалистов. Подбирал людей умных, широкообразованных, полных интересных идей, — вне зависимости от биографических данных. Если у человека было сомнительное — по тем временам — прошлое, Арзуманян всё равно брал. В институте работали вернувшиеся из сталинских лагерей. Арзуманян презирал антисемитов и не обращал внимания на пятый пункт анкеты. Эта тенденция сохранилась и при Иноземцеве. Он сумел привлечь в институт талантливых молодых ученых, которые нигде не могли устроиться в силу печальных обстоятельств своей биографии.

Иноземцев многому научился у Арзуманяна. Тот брал его с собой, когда ходил в ЦК. Они вместе писали разного рода документы для партийного аппарата. Иноземцев четко усвоил, каковы пределы свободомыслия, что власть стерпит, а что совсем непозволительно.

Иноземцев дорожил Примаковым. Они проработали вместе практически двадцать лет. В этой связке Николай Николаевич был старшим. К этому времени Иноземцев уже накопил опыт общения с партийной элитой. Чтобы чего-то добиться, надо было знать, как разговаривать с начальством. И Примаков многое воспринял от Иноземцева. Тоже научился играть на нескольких досках. Умел протащить какую-нибудь прогрессивную идею так, чтобы не напугать начальство, облечь в необходимую по тем временам догматическую форму, но при этом сказать то, что хочешь сказать.

В институтских трудах и записках (особенно закрытых, для начальства) и в то время содержался достаточно точный и объективный анализ. Но везде цитаты из Ленина, ссылки на недавние выступления генерального секретаря, партийные формулы. Без них любая статья была обречена… Эту науку о том, как добиваться своего, избегая необходимости называть вещи своими именами, Примаков постиг в ИМЭМО.

В институте люди прекрасно знали, чего хотят, но вынуждены были помалкивать, держать язык за зубами, сдерживать себя и действовать в существующих рамках. Иначе надо было уходить в диссиденты. Академик Иноземцев дружил с главным режиссером Театра имени Маяковского Андреем Александровичем Гончаровым. Однажды Гончаров ему позвонил:

— Николай Николаевич, приезжайте к нам на спектакль, будет Демичев. Надо спасать постановку.

Кандидат в члены политбюро Петр Нилович Демичев был секретарем ЦК по идеологии, а затем министром культуры. Его считали человеком незлобивым, вполне приличным, то есть по собственной воле он гадостей не делал, но партийную бдительность по долгу службы проявлял.

После первого акта почетных зрителей зовут в кабинет главного режиссера. Чай, шампанское, пирожные… Режиссер спрашивает гостей о впечатлениях. Иноземцев знает, что следует сказать в присутствии Демичева:

— О рабочем классе пьеса, Петр Нилович, надо поддержать…

Николай Иноземцев входил в группу партийных интеллектуалов, которая годами писала речи и доклады Брежневу. У каждого из помощников генерального секретаря были свои приближенные, те, кому они доверяли работать над брежневскими речами. Старшим (неформально, разумеется) помощником Брежнева считался Георгий Эммануилович Цуканов, инженер по специальности. Он, как и Леонид Ильич, окончил Днепродзержинский металлургический институт. Георгий Эммануилович был практиком, здравомыслящим человеком и недолюбливал идеологических подручных Брежнева. Во всяком случае, в аппарате отзывались о нем с уважением. Цуканов опирался прежде всего на Иноземцева.

Смысл работы над докладами для генерального секретаря состоял в том, чтобы вложить в выступления Брежнева хоть какие-то новые и оригинальные идеи. Это был единственный способ воздействовать на партийное руководство, по существу, навязать ему разумные мысли, ведь в аппарате каждое слово Брежнева воспринималось как руководство к действию.

В работе над партийными документами шла битва буквально за каждое слово. Вопрос стоял так: удастся отвоевать еще несколько слов или не удастся? Всякая удача означала шаг вперед, сулила чуть больше свободы.

Иноземцев и его коллеги интеллектуально подпитывали политическое руководство страны, заставляли серое вещество лучших ученых работать на политбюро. Говорят, что пользы от этого было немного. Но ведь можно посмотреть иначе: сколько еще глупостей могли сотворить наши лидеры, если бы не советы, прогнозы и информация академиков-международников?..

Академик Александр Яковлев вспоминал позднее, как они с Николаем Иноземцевым в промежутках между работой над очередным докладом для Брежнева гуляли на бывшей сталинской даче и с горечью говорили о том, что происходит в стране. Почему они бились за то, чтобы написать ту или иную фразу? Чтобы дать возможность кому-то на местах, опираясь на этот тезис, прозвучавший из уст Брежнева, сделать какое-то важное, настоящее дело, а не заниматься рутиной. Кое-что удавалось. Представители этой группы пытались воздействовать прямо на генерального секретаря, и тот чуть поддавался, потому что ощущал разницу между ними и кондовым партийным аппаратом, уважал умных и талантливых людей. Но поддавался только чуть-чуть, потому что не хотел ссориться с аппаратной массой.

Поначалу Брежнев достаточно активно участвовал в этой работе — читал, вносил поправки. Иноземцев был доволен — руководитель партии готов с ними согласиться. Но пока все члены политбюро не поставят своей визы, Брежнев документ одобрить не отваживался. А получить согласие главных догматиков страны было непросто.

Члены политбюро озабоченно писали на проектах выступлений: «А как этот тезис согласуется с положениями марксизма? Как это согласуется с тезисом Ленина о том, что?.. Я бы советовал ближе к Ленину».

И Брежнев, не желая ссориться с товарищами, говорил Иноземцеву и другим:

— Все замечания — учесть.

Вдова Иноземцева профессор Маргарита Матвеевна Максимова вспоминала:

— И вот, когда всё написано, вдруг надо всё переделать. А как переделать, чтобы сохранить идею? Вот это было мучительно. Конечно, Иноземцев собрание сочинений Ленина всё исчеркал, чтобы найти у Ленина что-то и против догматиков. У Ленина же всё можно найти… Но иногда у него просто опускались руки. Несчастный человек…

Третья жена Иноземцева — Маргарита Максимова — во время войны окончила Индустриальный институт в Горьком и работала инженером на артиллерийском заводе. Ее взяли в комсомольский аппарат, вместе с мужем она находилась в командировке в Восточной Германии, а потом занялась наукой. Они познакомились в институте. Третий брак Иноземцева оказался счастливым.

ИМЭМО занимался политическим и экономическим прогнозированием. Здравые оценки развития западной экономики, ясное дело, не совпадали с партийной пропагандой, которая обещала на политзанятиях скорый крах мирового капитализма.

«Один из читателей нашего журнала, — вспоминал Примаков, — отставной генерал НКВД пожаловался в ЦК на то, что во всех сценариях развития экономики до 2000 года фигурирует “еще не отправленный на историческую свалку” капиталистический мир. Нас обвинили в ревизионизме, и пришлось писать объяснительную записку в отдел науки ЦК».

Иноземцев и Примаков верили в научно-технический прогресс. Думали — это рычаг, который двинет страну вперед. Институт писал записки в правительство с предложениями дать предприятиям свободу, отменить монополию внешней торговли, позволить производителям самим выйти на внешний рынок, но эти идеи не воспринимались.

Институт, где собрались экономисты высокой квалификации, готовил закрытые для обычной публики прогнозы развития мировой экономики. Они рассыпались в ЦК, в аппарат Совета министров, Госплан (здесь-то концентрировались компетентные читатели). Разумеется, делалось всё, чтобы тексты были приемлемы для партийного аппарата, но факты и цифры разительно расходились с тем, что писали газеты и говорили сами партийные секретари. Усиливающееся отставание советской экономики становилось всё более очевидным. Замаскировать этот разрыв было невозможно.

Авторы же искренне надеялись, что заставят советских руководителей задуматься, подтолкнут их к радикальным реформам в экономике. Для правительства институт готовил конкретные разработки, опираясь на зарубежный опыт. И это вызывало недовольство и раздражение.

Анатолий Сергеевич Черняев, много лет проработавший в международном отделе ЦК КПСС, вспоминает, что на Иноземцева писали доносы Брежневу. Доносчики доказывали, что Иноземцев и компания — ревизионисты, не верят в будущую революцию и уверены, что капитализм и дальше будет развиваться. Одно из таких писем Демичев разослал другим секретарям ЦК. Не захотел списать донос в архив, чтобы самого не обвинили в покровительстве «ревизионистам». Письмо, как положено, изучали в отделе науки и учебных заведений ЦК.

Отделом руководил редкостный мракобес Сергей Павлович Трапезников. Его ребята и не упустили бы случая вонзить зубы в Иноземцева. Но вмешался старший помощник генерального секретаря Георгий Цуканов и списал донос в архив с пометкой «автор необъективен».

Конечно, глядя из сегодняшнего дня, видишь, что Иноземцев и его сотрудники были наивны. Политическая и экономическая системы реального советского социализма не подлежали реформированию. Военно-промышленный комплекс не желал перемен. Всё ограничивалось речами, лозунгами и призывами.

Брежнев придавал особое значение своим выступлениям. Он жаждал аплодисментов, не дай бог сухую речь произнести! Поэтому требовал цветистых оборотов, эмоций. И дорожил теми, кто умел ярко писать. Работа над речью или статьей генерального секретаря не вознаграждалась ни деньгами, ни вообще чем-либо материальным. Но желающих участвовать в ней было хоть пруд пруди.

Помощник генерального секретаря Андрей Александрович Александров-Агентов, после того как была сочинена очередная статья для Брежнева, отозвал в сторону одного из авторов и с ненаигранной похвалой сказал:

— Имейте в виду. Это больше, чем медаль или орден. Это признание в партии! Теперь для знающих людей вы тот самый человек, который писал статью самому генеральному секретарю…

Иноземцева приглашали иногда на заседания правительства — министрам полагалось прислушиваться к представителям науки. Однажды председатель Совета министров Алексей Николаевич Косыгин разозлился на директора института:

— О какой инфляции вы говорите? Инфляция — это когда цены растут, а у нас цены стабильные. Нет у нас инфляции!

Иноземцев не терпел окрика. Всегда отвечал вежливо, корректно, но наотмашь:

— Когда у населения есть деньги, а в магазинах нет товаров, потому что их раскупают стремительно, это и есть признак инфляции. Денег больше, чем товаров…

Косыгин недовольно оборвал его:

— Хватит с нас ваших буржуазных штучек…

Выступал Иноземцев и на пленуме ЦК (Брежнев отблагодарил его еще и высоким партийным званием кандидата в члены ЦК). Выступление на пленуме было большим событием, знаком высокого расположения, многие члены ЦК ни разу не были допущены на трибуну. Иноземцев, обращаясь к фактическим руководителям страны, убеждал их в необходимости научно-технического прогресса. Говорил без бумажки, убежденно и умно. После этого к нему подошел помощник генерального секретаря язвительный Александров-Агентов и сказал:

— Николай Николаевич, после вашего выступления стало ясно, что мы стоим перед дилеммой: либо выводить из состава ЦК интеллигенцию, либо делать ЦК интеллигентным.

Второй вариант оказался невозможным…

Институт Иноземцева подготовил для пленума ЦК материал по научно-техническому прогрессу, надеясь, что это подтолкнет развитие страны. Сотрудники института привели огромное количество примеров того, как стремительно развивается производство на Западе. Показали, что наша страна совсем не движется вперед, что сильно отстали промышленность, наукоемкие отрасли производства. Все эти справки и доклады мешками возили в ЦК. Пленум так и не состоялся…

Иноземцеву и Примакову хотелось реализовать все те идеи, которые вырабатывал институт. В политике отстаивали разрядку напряженности и сокращение вооружений. В экономике — постепенные реформы. Они осторожно говорили о возможности внедрения элементов рынка в народное хозяйство страны, напоминали об опыте нэпа, подчеркивали достижения экономических реформ в Польше и Венгрии.

Составляя записки в ЦК по самым разным проблемам, старались показать, как тяжело стране участвовать в гонке вооружений, убедить, что просто необходимо интегрироваться в мировую экономику.

В институте стала активно разрабатываться военная тематика — это была первая попытка объективного анализа военных дел вне системы Министерства обороны. Иноземцев собрал у себя в институте отставных генералов, бывших разведчиков и преподавателей военных академий, склонных к научной работе. Им не нужно было подстраивать свои исследования под мнение вышестоящего генерала, они стали размышлять свободнее и масштабнее. Примаков и ведал в институте международно-политическими и военно-политическими исследованиями.

Евгений Максимович был единомышленником и другом Иноземцева. Пока Николай Николаевич работал на генерального секретаря, институтом руководил Примаков. Он замещал Иноземцева, когда тот уезжал в отпуск или командировку. У них сложились хорошие, доверительные отношения. Но к директору Примаков относился с пиететом, обращался исключительно на «вы» и по имени-отчеству.

Иноземцев много раз предлагал перейти на «ты»:

— Да брось ты, Женя, эти церемонии.

Примаков соблюдал политес. Восточное воспитание.

Когда он только пришел в институт, академические коллеги настоящим ученым его не признали, считали всего лишь способным журналистом. Пренебрежительно говорили, что Примаков защитил докторскую диссертацию по книге — причем написанной в соавторстве с журналистом Игорем Беляевым. Примаков и Беляев, тоже правдист, написали объемную книгу «Египет: время президента Насера». Иноземцев действительно в свое время предложил: почему бы вам не защититься по книге коллективно — ведь «технари» так делают? Но докторские диссертации — в отличие от книг — в соавторстве не пишутся. Ученый обязан продемонстрировать творческую самостоятельность. Примаков и Беляев всё правильно поняли, разделили свой труд, представили диссертации в новом виде, и оба успешно защитили докторские…

Разговоры о некомпетентности Примакова вскоре прекратились. Все увидели, что он умелый организатор, а в академическом институте это редкость, потому что, как мне говорили его коллеги, «гениев много, а работать никто не умеет и не хочет». Он знал ближневосточный конфликт во всех его подробностях, во всех его скрытых и открытых нюансах, понимал подводные течения и взаимосвязи, со многими политиками, игравшими ключевую роль на Ближнем Востоке, был знаком лично.

Важно было и то, что Примаков пришел в институт, имея опыт работы за границей, причем в разных странах. В советские времена далеко не все ученые-международники видели страны, о которых писали. Многие доктора наук из Института мировой экономики и международных отношений за границей никогда не были. Во-первых, тогда вообще мало ездили; во-вторых, хватало и невыездных ученых, которых КГБ по анкетным данным или же из-за «сомнительных» высказываний не разрешал выпускать из страны.

Владимир Размеров, ведущий научный сотрудник ИМЭМО, вспоминал:

— Будучи сотрудником института, занимавшегося внешней политикой, я умудрился стать невыездным. Это случилось в связи с чехословацкими событиями 1968 года. В Восточном Берлине в тесной компании я сказал всё, что думал о Брежневе и о вводе войск в Чехословакию. Министерство госбезопасности ГДР, которое не упускало такого случая, записало мои слова и переслало в Москву, в КГБ. Если бы не Иноземцев и Примаков, меня бы из института выгнали. Но они меня отстояли. Потом Примаков меня из невыездных вытащил — взял под свою ответственность в командировку в Польшу. Когда он стал директором института, он окончательно сделал меня выездным: я смог ездить и на Запад…

Невыездной — это было суровое клеймо. И никому не объясняли, почему его не выпускают в командировку за рубеж. Конечно, облеченный доверием партии руководитель такого крупного учреждения, как академический институт, мог кое-что сделать для своего подчиненного, например, попросить выпустить его под свое личное поручительство. Да только не каждый директор был готов рисковать. А вдруг ненадежный работник останется на Западе? Не зря же у КГБ к нему претензии. Тогда сам потеряешь и должность, и партбилет. Примаков рисковал, и не раз…

В Институте мировой экономики и международных отношений работал Георгий Ильич Мирский, один из лучших знатоков исламского мира. Они с Примаковым вместе учились. Евгений Максимович называл его «самым большим авторитетом». Мирский был у Примакова тамадой на банкете по случаю защиты докторской диссертации. При этом Георгий Ильич был невыездным тридцать лет. Писать об исламских странах ему позволяли, а посещать их — нет. Пускали его только в социалистические страны.

Люди, которые работали с Примаковым в институте, называли его по имени-отчеству или Женя — кто поближе. Это не панибратство. Это отражало и теплое отношение коллег, хотя он бывал и строг. В институте высоко оценили его личные качества.

— Было в нем такое человеческое качество общения, — продолжал Владимир Размеров. — К нему все были расположены, как правило. Он на вид такой пасмурный, а на самом деле открытый. Добрый человек. Моя история это показывает. Я ему не нужен был. Подумаешь, один из многих сотрудников. А ведь потрудился, вытаскивая меня из дыры, в которую я попал.

Это не значит, что Примакова любили все. В любом коллективе есть люди, которые органически никакое начальство не принимают. Или за что-то обиделись на начальника. Иногда причиной было научное соперничество: человек считает себя выше руководителя и не понимает, почему должен ему подчиняться.

Примаков публично и как бы с сожалением говорил: мое любимое дело — это работа. Он не рисовался. Это действительно так. Примаков сам писал главы в солидных трудах, которые готовил институт, внимательно читал и редактировал рукописи, высказывал замечания и спокойно относился к замечаниям коллег.

Рассказывал один из сотрудников института:

— Мы вместе работали над большой книгой. Я выловил «блохи» в примаковских главах и его критиковал. Он учел замечания, хотя был недоволен моими придирками. Я в ответ ожидал полного разгрома моих глав. Но этого не произошло, более того, он подбросил мне несколько хороших идей, которые немного оживляли дохлую, надо сказать, тему. Речь шла о большом институтском труде, в который по инерции включили главу о радужных перспективах социалистического содружества. Вышел труд в августе 1989 года — накануне крушения Берлинской стены и полного распада европейского социалистического лагеря…

Николай Иноземцев ценил Примакова и как организатора, и как аналитика. Примакову тоже хотелось, чтобы институт давал практическую отдачу, чтобы это замечалось и поощрялось. Он возглавил разработку метода ситуационного анализа. Это мозговая атака: собираются лучшие специалисты и предлагают варианты решения какой-то актуальной проблемы. Например, анализ ситуации на рынке нефти. Какие факторы повлияют на цены? Будет ли расти добыча? Как поведут себя Иран, Ирак, Саудовская Аравия?.. Обсуждение проходило за закрытыми дверями и не предназначалось для публикации, поэтому можно было высказываться свободно. Это было роскошью для настоящих ученых.

Примаков приятельствовал с Марком Фрейзером, как именовали в ИМЭМО британца, долгие годы работавшего на советскую разведку. Потом он получил свою фамилию назад, и его стали звать Доналд Мональдович Маклейн (в нашей печати его называли Маклином).

Доналд Маклейн работал на советскую разведку вместе с Кимом Филби. Добывал первоклассную информацию, поскольку служил в британском посольстве в Париже до вступления в город немцев в 1940 году, потом — в центральном аппарате Министерства иностранных дел. В мае 1944 года его перевели в британское посольство в Вашингтоне. В октябре 1950 года Маклин возглавил американский отдел в Министерстве иностранных дел Великобиртании.

Но американцам удалось расшифровать телеграммы советской разведки. Анализируя их, они установили личность советского агента. Когда стало ясно, что арест неминуем, Доналд Маклейн получил сообщение, что спасение возможно — его примут в Москве. Плохо понимая, что его ждет в сталинском Советском Союзе, он решил бежать. Опасаясь, что один он не справится, попросил сопровождать его другого советского агента — Гая Бёрджесса. В пятницу вечером, 25 мая 1951 года, Доналд Маклейн и Гай Бёрджесс покинули Англию. Когда они добрались до Москвы, судьба обоих англичан решилась на заседании политбюро ЦК:

«1. Считать целесообразным принять в советское гражданство Маклина Д. и Бёрджесса Г. (под другими фамилиями) и разрешить им проживать в Советском Союзе.