Помоги проекту - поделись книгой:
После смерти Насера в Египте происходили большие перемены. И Примаков, встретившись и побеседовав с целым рядом своих близких знакомых, сделал вывод, что новый президент страны Анвар Садат расстается с наследием своего предшественника и стремится сблизиться с Вашингтоном. Советский посол в Каире не согласился с выводами Евгения Максимовича:
— Вы приехали на несколько дней и делаете сногсшибательные выводы, а я на неделе пять раз встречаюсь с Садатом и, поверьте мне, лучше вас знаю обстановку.
Посол даже отказался отправить шифровку Примакова в Москву:
— Я не хочу дезинформировать руководство.
Евгений Максимович улетел в Бейрут и оттуда отправил свои шифртелеграммы.
Примакову благоволил влиятельный референт Брежнева Евгений Матвеевич Самотейкин, в прошлом сотрудник Министерства иностранных дел. Самотейкин в меру возможностей поддерживал самостоятельно мыслящих людей, поручал им готовить записки на самые деликатные внешнеполитические темы, что позволяло ему предлагать своему шефу оригинальные идеи. В июле 1971 года он попросил Примакова набросать предложения относительно перспектив советской политики на Ближнем Востоке. Примаков в осторожной форме рекомендовал «некоторые инициативные шаги в отношении Израиля», с которым Советский Союз разорвал дипломатические отношения после шестидневной войны. Евгений Самотейкин передал записку Примакова Брежневу, и тот ее одобрил.
Активным сторонником налаживания секретного канала связи с еврейским государством был председатель КГБ Юрий Владимирович Андропов. КГБ не раз предпринимал попытки самостоятельно, в обход Министерства иностранных дел, заниматься внешней политикой. Особые отношения КГБ установил с правительством ФРГ, когда канцлером был Вилли Брандт. Пытался комитет наладить доверительный канал связи с государственным секретарем США Генри Киссинджером, но эту акцию сорвал министр иностранных дел Громыко, который конкуренции не терпел и ревниво относился к любым попыткам вторжения в его епархию. Что касается Израиля, то в данном случае Громыко не возражал против активности КГБ. Отсутствие дипломатических отношений исключало участие Министерства иностранных дел.
Тайные контакты были поручены Примакову, организационную сторону взял на себя КГБ. Миссия была важной, утвержденной решением политбюро от 5 августа 1971 года. Евгения Максимовича напутствовали и Андропов, и Громыко.
Евгений Максимович был заместителем директора академического института, то есть не занимал государственной должности, считался представителем общественности. Это исключало демарши со стороны ряда арабских стран, если сведения о тайном канале с Израилем стали бы достоянием гласности. Что касается Египта, то контакты осуществлялись не только с согласия его руководства, но и по его просьбе.
С августа 1971-го по сентябрь 1977 года Примаков не раз тайно приезжал в Израиль или встречался с израильскими представителями в столице Австрии. Его собеседниками были руководители страны — премьер-министр Голда Меир, министр обороны Моше Даян и министр иностранных дел Аба Эбан, потом новая команда — премьер-министр Ицхак Рабин, министр иностранных дел Игал Аллон, министр обороны Шимон Перес. Затем — Менахем Бегин.
Израильтян, конечно, прежде всего интересовало, кого представляет Примаков, каковы его полномочия. Он отвечал, что «направлен в Израиль с неофициальной и конфиденциальной миссией советским руководством», но не имеет полномочий обсуждать вопрос о восстановлении дипломатических отношений.
Идея состояла в том, чтобы убедить Израиль покинуть занятые в ходе шестидневной войны 1967 года территории — сектор Газа и Западный берег реки Иордан. Взамен предлагались гарантии безопасности Израиля, но Примаков понял, что израильтяне считают внешние гарантии пустой бумажкой, которая не спасет их в случае нападения арабских стран. Голда Меир напомнила Примакову, как легко в 1967 году были выведены с Синайского полуострова войска ООН, разъединявшие Израиль и Египет, когда этого потребовал президент Насер.
Андропов и Громыко предложили согласиться с идеей израильтян «расширить консульскую секцию посольства Нидерландов в Москве». Дело в том, что после разрыва дипломатических отношений интересы Израиля в Советском Союзе представляло голландское посольство. Имелось в виду, что в составе консульской секции посольства в Москве появятся израильские дипломаты и это упростит диалог. Но остальные члены правительства отвергли предложение председателя КГБ и министра иностранных дел.
Будучи корреспондентом «Правды», Примаков стал единственным советским представителем, который контактировал с курдами на севере Ирака. Он даже участвовал в подготовке соглашения о мире, подписанного руководством курдов и правительством в Багдаде. Примакова отправили к курдам для того, чтобы создать прямой канал общения, узнать, что происходит у курдов, чего они хотят и можно ли их убедить сотрудничать с правительством.
Курды, которые живут на территории четырех стран — Турции, Ирана, Ирака и Сирии, многие годы были для Москвы борцами за правое дело. Курдские восстания приравнивались к национально-освободительному движению. В 1945 году в Советском Союзе нашел убежище лидер иракских курдов Мустафа Барзани — после того как была подавлена попытка курдов создать свое государство на территории шахского Ирана — Мехабадскую республику. Барзани был военным министром этой непризнанной республики. Спасаясь от шахской армии, он и его бойцы перешли советскую границу и двенадцать лет жили в нашей стране.
В 1959 году Барзани вернулся на родину — новые власти в Багдаде обещали предоставить иракским курдам равноправие. Барзани был даже назначен вице-президентом страны. Но уже в 1961 году снова вспыхнула война. Барзани обосновался на севере страны, откуда руководил борьбой против правительственных войск. Сменявшие друг друга иракские режимы высказывались за мирное решение курдской проблемы, но все эти заявления так и оставались всего лишь словами.
В 1963 году власть в Ираке перешла к местному отделению всеарабской партии БААС («Возрождение»). Эта партия, сыгравшая важнейшую роль в истории Ближнего Востока, была основана в Сирии весной 1947 года.
В Советском Союзе события в Багдаде назвали «государственным переворотом, носившим ярко выраженный фашистский и проимпериалистический характер». В Ираке арестовывали коммунистов, и ЦК КПСС заявил:
«Чудовищные злодеяния иракского режима потрясли прогрессивных людей во всём мире. Это свидетельствует о том, что иракские власти глумятся над элементарными принципами человечности и демократии, открыто бросают вызов иракскому народу, всей мировой прогрессивной общественности».
На улицах Багдада устраивались публичные казни «врагов народа». Многотысячные толпы проходили мимо виселиц с качавшимися на них трупами. Когда правительственные войска атаковали курдов, Москва запротестовала и предложила всему миру осудить иракский режим. Курды составляли примерно треть иракской компартии. В конце того же года баасистов свергли, но в 1968 году партия БААС вновь пришла к власти.
Однако этот режим перестал быть в глазах Москвы фашистским. Название партии БААС перевели на русский язык. Название в Москве понравилось: Партия арабского социалистического возрождения. Ирак стал получать советскую помощь и кредиты, затем оружие.
Власть еще в 1966 году вступила в переговоры с курдами. Именно в этом году собственный корреспондент «Правды» Примаков получил указание отправиться на север Ирака. Поездку он начал с Багдада, где взял интервью у нового президента генерала Абд аль-Саляма Мохаммада Арефа. Тот позволил Примакову беспрепятственно отправиться на север. Ночью его привели в землянку Барзани. Тот обнял советского журналиста со словами:
— Советский Союз — мой папа.
Барзани был очень откровенен с Примаковым. Поэтому шифровки Евгения Максимовича высоко оценили в Москве и попросили вновь отправиться в Иракский Курдистан. Постепенно его поездки превратились в посредническую миссию. Примаков встречался и с Саддамом Хусейном, который еще не был человеком номер один в Ираке, но в ту пору отвечал за отношения с курдами.
«С 1966 по 1970 год, — вспоминал Примаков, — я был единственным советским представителем, который регулярно встречался с Барзани. Летом жил в шалаше, зимой — в землянке».
В одной из поездок в качестве переводчика с Примаковым был молодой дипломат Виктор Викторович Посувалюк, будущий заместитель министра иностранных дел.
Курдам обещали предоставить автономию, право избрания собственных властей, участие в правительстве. Договорились, что вице-президентом Ирака станет курд. 10 марта 1970 года Мустафа Барзани подписал соглашение, рассчитывая на обещанную автономию. 11 марта новый президент Ирака генерал Хасан аль-Бакр зачитал текст соглашения по радио и телевидению.
Но Барзани так и не дождался обещанного. На границе с соседним Ираном целенаправленно создавался «арабский пояс», чтобы изменить демографическую ситуацию, туда переселяли иракцев-арабов. А исконных жителей правительственные войска выселяли из Иракского Курдистана сотнями тысяч. В 1974 году лидеры курдов сочли, что их обманули, и вооруженная борьба возобновилась.
Попытка примирить иракское руководство с курдами не могла увенчаться успехом. Короткие периоды затишья сменялись новыми атаками на курдов. Став президентом Ирака, Саддам Хусейн травил курдские деревни химическим оружием. Саддам Хусейн, как и многие арабские лидеры, был непримирим и нереалистичен, поскольку влияние традиций и эмоций на него сильнее доводов рассудка. В этом отражается и свойственная исламским экстремистам привычка противопоставлять себя остальному миру.
Президент Туниса Хабиб Бургиба с горечью говорил:
— У нас, арабов, эмоции подавляют разумные действия, эмоции оправдывают инертность. Мы, арабы, кричим, наносим оскорбления, мы погрязли в ругани, мы проклинаем и думаем, что таким образом мы выполняем свой долг. За всем этим стоит комплекс неполноценности.
В 1983 году Юрий Владимирович Андропов, который стал генеральным секретарем ЦК КПСС, и министр иностранных дел Андрей Андреевич Громыко предприняли попытку помирить союзников СССР — Ирак и Сирию. В Багдаде и Дамаске побывал Евгений Максимович Примаков, тогда директор Института востоковедения Академии наук. В результате в Москву конфиденциально прибыли министры иностранных дел Ирака и Сирии. Переговоры не переросли в договоренности, тем более в соглашения.
Дело в том, что еще 28 июля 1979 года Саддам Хусейн объявил, что раскрыл заговор среди своего ближайшего окружения, причем заговорщики получали помощь от враждебной Ираку «иностранной державы». Выяснилось, что враждебная держава — это Сирия.
Президент Сирии Хафез Асад протестовал и требовал представить доказательства. Он отправил в Багдад министра иностранных дел и начальника генерального штаба, чтобы доказать, что Сирия ничего не предпринимала против Ирака. Они вернулись, получив от иракских братьев кассету с записью показаний одного из арестованных. Других доказательств не было. Президент Сирии предложил передать спорное дело на рассмотрение Лиги арабских государств. Саддам Хусейн не захотел. Он не признавал чужих авторитетов.
Действительно ли сирийцы как-то пытались повлиять на иракские дела? Это сложная, запутанная интрига. Президент Ирака Ахмад Хасан аль-Бакр желал объединения с Сирией. Аль-Бакр должен был стать руководителем единого государства, а Хафез Асад — его заместителем. А Саддаму Хусейну предназначалось кресло номер три — почетное, но безвластное. Ясно было, что престарелый и не очень здоровый аль Бакр не станет заниматься практическими делами, следовательно, вся власть в едином государстве окажется в руках Асада. Саддама это, конечно, не устраивало.
Между тем обстановка в Сирии была неспокойной. 60 процентов населения Сирии — сунниты. Хафез Асад был выходцем из небольшой общины алавитов, исповедующих причудливую смесь различных верований. Если Саддам Хусейн доверял только своим родственникам и землякам из Тикрита, то Асад повсюду расставлял алавитов, многие из которых были связаны с ним родственными узами. Алавиты составляют всего процентов десять — двенадцать населения. Но именно алавиты занимали ключевые позиции в правящем аппарате, армии и спецслужбах. Две трети офицеров, все командиры дивизий были алавиты. Они же руководили политической работой в войсках и ведали закупками оружия.
Радикально настроенные исламисты не раз восставали против алавитского господства. В 1982 году в городе Хама они убили несколько десятков курсантов военного училища. Тогда в город вошли части специального назначения во главе с младшим братом президента Рифаатом Асадом. Войска подавили восстание исмаилистов артиллерией. Погибло, по разным источникам, около десяти тысяч человек.
Подозрительный Хафез Асад считал, что восставшим в Хаме помогали иракцы. Саддам действительно распорядился дать деньги и оружие организации «Братья-мусульмане», которая пыталась свергнуть Асада. Сирийские газеты писали, что обнаружено много иракского оружия и на границе с Ираком перехвачены транспорты с оружием. На допросах арестованные признавались, что получали указания из Багдада.
Асад публично сказал о Саддаме:
— Палачу иракского народа мало того, что он убил десятки тысяч собственных граждан. Он намерен и в Сирии заниматься любимым делом — убивать и взрывать. С тех пор как он пришел к власти, он снабжает оружием сирийских преступников.
Сирия была главным партнером Советского Союза на Ближнем Востоке, но и Саддама в Москве тоже поддерживали. Решили помочь им помириться. В июле 1983 года директор Института востоковедения Примаков полетел сначала в Багдад, затем в Дамаск.
Саддам Хусейн и Хафез Асад прислали в Москву своих министров иностранных дел — Тарика Азиза и Хаддама. Переговоры проходили в одном из гостевых особняков на Ленинских Горах. Помирить Сирию и Ирак оказалось труднее, чем усадить за стол переговоров Египет и Израиль.
Два министра вообще не хотели беседовать друг с другом, разговоры шли через посредника — в этой роли чаще всего выступал Евгений Примаков. Мириться не желали именно сирийцы. Примаков потом рассказывал коллегам, как он не выдержал и прямо спросил сирийского министра:
— Вы согласны, что необходимо обеспечить взаимодействие Сирии и Ирака? Пожалуйста, ответьте «да» или «нет».
— Нет! — сказал сирийский министр.
— Почему? — удивился Примаков.
— Потому что в Ираке диктатура, фашистский режим.
Так этот диалог описан в книге Олега Алексеевича Гриневского, который в ту пору руководил отделом Ближнего Востока в Министерстве иностранных дел. Сам Евгений Максимович писал, что ему всё-таки удалось посадить за стол переговоров Тарика Азиза и Хаддама.
«Вечером я зашел к ним и увидел, как они мирно играют в бильярд, — писал Евгений Максимович. — Казалось, что это неплохое предзнаменование». Министры попросили о встрече с кем-то из советских руководителей. Побеседовать с ними мог бы Громыко. Но он отдыхал в Крыму и, судя по всему, не желал портить себе отпуск. Тайные переговоры на Ленинских Горах окончились ничем. Примаков считал, что с помощью Громыко можно было найти путь к соглашению…
Из-за вражды с Ираком сирийский президент Хафез Асад больше других арабских лидеров беспокоился о собственной безопасности. Во всех поездках его лимузин сопровождали грузовики с солдатами и сотрудники службы безопасности в легковых автомобилях. Армейские подразделения располагались вдоль дороги, по которой он ездил. Асад знал, что агенты Саддама охотятся на него…
Так что все миссии Примакова на Ближнем Востоке были тяжелым испытанием. Сам он не чувствовал неприязни к арабским политикам, что сильно мешало и мешает другим европейским и американским дипломатам.
И тогда, и потом Примаков исходил из того, что на Ближнем Востоке надо иметь дело с теми лидерами, которые есть. Отказываться сотрудничать с ними по моральным соображениям? Ждать, пока их свергнут и появятся другие? Наивно. Следующий вождь может быть точно таким же…
— И еще об одной черте Примакова я хотел рассказать, — это кураж, — говорит Всеволод Овчинников. — Это слово трактуется по-разному, но я понимаю кураж как готовность и желание принять вызов на невыгодном для себя плацдарме, проявить себя в том, что вроде бы не является его чашкой чая, как говорят англичане. Помню такой случай. Приехал наш главный редактор после заседания политбюро. Созвал всех международников-начальников и говорит: необходимо срочно в номер, то есть через час пятьдесят минут, дать статью о наркоме иностранных дел Георгии Васильевиче Чичерине, какой-то был юбилей… Объем статьи — двести строк. Это четыре машинописные странички, не бог весть что, но всё-таки это статья для «Правды». Главный на нас посмотрел и спросил: «Кто возьмется?» Мы все, как школьники, потупили взор. Примаков говорит: «Я сделаю». Он, конечно, знал, как и все мы, кто такой Чичерин, но одно дело знать, другое — на-писать. Когда я пишу не на свои темы, я перелопачиваю в пять раз больше материала, чем нужно. Но он сделал статью ровно через час пятьдесят минут. И это очень характерно для его менталитета. Когда я видел его на высоких постах, отмечал, что он с удовольствием проявляет кураж, оказавшись в совершенно новой для себя ситуации…
— В те годы в «Правде» не просто было трудиться, — рассказывал Томас Колесниченко. — Работа над газетой заканчивалась поздно, дежурные редакторы уезжали из редакции после полуночи. Если не дежурил, то можно было освободиться часов в девять, но не раньше.
— Дежурства — еще не самое тяжелое в работе правдиста, — говорил Всеволод Овчинников. — Ощущение, что ты сапер, который не вправе ошибиться, создает значительно большее эмоциональное напряжение. Каждое слово в центральном органе партии читалось под микроскопом.
Однажды был курьезный случай. Заместитель главного редактора написал передовую о борьбе за мир, и у него вылез «хвост» — лишних девятнадцать строк. Овчинников пришел к нему и сказал:
— Надо сократить девятнадцать строк.
Заместитель главного редактора недовольно ответил:
— Ну сколько вас учить? Это же можно мгновенно сделать. Овчинников предложил:
— Может быть, по хвостам, по концам абзацев пройдемся, сократим по строчке?
Тот быстро глянул на гранку:
— Да зачем возиться! Сколько надо сократить? Девятнадцать строк? Вот этот абзац мы выкидываем, и всё прекрасно встает.
Выходит газета, а через два часа Овчинникову звонят из редакции: приходи. Что такое? В передовой «Правды» написано примерно так: американский империализм по колено в крови, душит свободные народы. И дальше
Что делать? Газета уже вышла. Тираж московский уже разошелся. Для провинции — газета еще в сорока городах печаталась — поправили. Но самое страшное — это московский тираж, его читает бдительное начальство. Правдисты ждали грозного звонка из ЦК и опасливо смотрели на белый телефон с государственным гербом на наборном диске.
— Ни одного звонка не было — вот парадокс! — говорит Овчинников. — То есть никто не обратил внимания. Передовые статьи читали по диагонали, знали, что в них всё правильно… Человеческий глаз равнодушно скользит по строчкам. Но могло кончиться хуже. Кое у кого так и бывало.
— Зато у правдистов, — заметил я, — было всё-таки приятное ощущение, что они работают в первой газете страны!
— В материальном плане правдисты жили хуже «Комсомолки», «Известий», «Труда», — возразил Овчинников. — Наши главные редакторы считали: раз работаешь в «Правде», тебе уже и этого хватит. У нас за рубежом были худшие корпункты, худшие машины, потому что в редакции царила очень суровая финансовая дисциплина. Например, «Комсомольская правда» пробивает себе дачный поселок в хорошем месте, а «Правда» получает участки на шестидесятом километре Киевского шоссе. Наши главные редакторы не желали заниматься бытом коллектива, считалось, что это дурной тон. Если хочешь каких-то льгот, иди в другое место. В этом смысле правдистов обходили привилегиями…
Примаков сначала жил в коммунальной квартире, потом получил собственную квартиру в доме хрущевской постройки. Один раз Томас Колесниченко встречал его из командировки. И они попали в другой дом — совсем как в фильме «Ирония судьбы…». Стояли рядом два дома одинаковых. Подъехали к подъезду, поднялись на этаж, видят — не туда. Забыли, в каком доме он живет… Евгений Максимович позвал на новоселье практически всех международников из «Правды». Многие в первый раз оценили, какой он замечательный тамада. Впредь на всех неофициальных встречах редакционный коллектив единодушно избирал его тамадой.
— Примаков в «Правде» высоко котировался и как хороший специалист, и как хороший журналист, — рассказывает Всеволод Овчинников. — Ведь это не совсем одно и то же. Можно отлично разбираться в своем регионе, в сложнейших проблемах, но другое дело, как ты это сумеешь подать читателю. Кроме того, была в нем такая японская черта (хотя он ничего общего с японцами не имел) — стремление к консенсусу, к поискам гармонии. Вокруг него всегда складывалась атмосфера взаимной доброжелательности и баланса интересов и компромиссов. Он распространял вокруг себя дух согласия.
Овчинников привел такой пример. Отдел писем «Правды» был одним из самых сильных. Получали тогда со всей страны шестьсот тысяч писем в год, две тысячи писем обрабатывали в день. Там работали энтузиасты, и это был орган, в котором маленький человек мог найти защиту от властей. Одной из самых ершистых сотрудниц этого отдела, у которой постоянно вспыхивали конфликты и с начальством, и с власть имущими на более высоком уровне, была Татьяна Викторовна Самолис. И вот именно Татьяну Самолис Примаков, когда ушел в разведку, взял пресс-секретарем.
— В газете он стремился всегда хорошо писать, — вспоминал Томас Колесниченко. — Спрашивал мое мнение о своих статьях: «А ты читал?» До сих пор помню его материал «Многоэтажный Дамаск». Дело в том, что в этом городе в то время дома не могли быть выше мечети. Но несколько этажей, как правило, уходили в землю, и вокруг них устраивали лентой небольшие садики. Со стороны трудно было определить, сколько этажей в таком доме. С этого он сделал заход, потом перешел к анализу политики Сирии, и очень удачно всё это получилось. Столько лет прошло, а я статью помню. Ему было очень приятно, когда я говорил о «Многоэтажном Дамаске».
Сирия — первая из арабских стран, попавших под власть военных: с тех пор как в 1949 году последовали один за другим несколько военных переворотов. Франция в подмандатной Сирии поощряла набор в армию представителей национальных и религиозных меньшинств. Основная часть населения, арабы-сунниты, не хотела, чтобы их сыновья шли в армию и служили колонизаторам. Значительную часть офицерского корпуса составили алавиты и друзы. Они постепенно заняли высокие посты и принимали своих единоверцев в военные академии.
В марте 1963 года алавитские и друзские офицеры вместе с активистами сирийской ветви партии БААС совершили переворот. Они привели к власти генерал-лейтенанта Мохаммада Амина Хафеза, надеясь, что он будет номинальной фигурой.
Но генерал одолел молодежь и сконцентрировал в своих руках всю власть. Он стал главой государства, военным губернатором, председателем Национального военного совета и премьер-министром Сирии. В сентябре 1965 года он сместил алавита генерал-майора Салаха Джедида с поста начальника Генерального штаба. Но генерал Джедид не смирился с отставкой. Вместе с молодыми и честолюбивыми офицерами-алавитами он 23 февраля 1966 года сверг Хафеза. Пролилось много крови.
Насер сразу же сказал советским дипломатам, что переворот — дело рук его врагов, правых сил. В Каире находился первый заместитель министра иностранных дел спокойный и невозмутимый Василий Васильевич Кузнецов. «Мудрый Вас-вас», как говорили в МИДе, внешне походил на Громыко. Но коллеги высоко его ценили.
В Дамаск командировали собственного корреспондента «Правды» на Ближнем Востоке Евгения Примакова. Аэропорт был закрыт. Попробовал на машине пересечь границу со стороны Ливана. Сирийцы не пропускали иностранцев. Примаков сел на чехословацкий самолет, который летел из Бейрута в Багдад через Дамаск, хотя его предупредили, что остаться в сирийской столице ему не удастся. И верно: его решили немедленно отправить из Дамаска назад. Но счастливую роль сыграло примаковское умение заводить друзей. Он попросил разрешения позвонить одному из своих сирийских знакомых. Оказалось, что тот только что стал руководителем спецслужб Сирии. За Примаковым немедленно прислали машину.
Евгений Максимович первым из иностранцев встретился с главой правительства Сирии Юсефом Зуэйном.
«Во время баасистской демонстрации, — вспоминал Примаков, — я был приглашен на трибуну, где познакомился с Хафезом Асадом, в то время командующим военно-воздушными силами страны. Асада окружала группа прибывших с ним автоматчиков, которые напряженно вглядывались в шеренги проходивших мимо демонстрантов, — новая власть, судя по всему, еще не чувствовала себя в безопасности».
Примаков подробно изложил свои впечатления о поездке в ЦК. В апреле 1966 года сирийская делегация во главе с премьер-министром Юсефом Зуэйном приехала в Москву. Сирия становилась не менее важным партнером, чем Египет. В сближении с Сирией Примаков сыграл заметную роль.
Первым из иностранцев Примаков познакомился в Судане с Джафаром Мохаммадом Нимейри. 25 мая 1969 года во главе группы офицеров он совершил переворот и стал председателем Революционного совета. Нимейри был неограниченным властителем государства, пока в апреле 1985 года не свергли его самого. Примаков летал в Оман, готовя почву для установления дипломатических отношений с этим небольшим, но влиятельным государством.
И с председателем исполкома Организации освобождения Палестины Ясиром Арафатом Примаков был знаком с давних времен. Он мог запросто сказать Арафату:
— Помнишь, как мы сидели в Дамаске в маленькой комнате на твоей походной кровати накануне «черного сентября» в семидесятом году?
Глубокие познания и широкие связи в арабском мире помогли Примакову и в академической карьере, и в государственной.
— Он хотел быть журналистом и именно журналистом, — говорил Томас Колесниченко, который работал рядом с Примаковым до последних дней своей жизни. — Но в отличие от нас, и это предмет его гордости, он был журналист фундаментальный. Он уже пришел в газету кандидатом наук. Работая в «Правде», писал докторскую и защитил ее. Докторов наук в газетах немного.
Примаков много публиковался и помимо «Правды». Из-под его пера вышли монографии «Анатомия ближневосточного конфликта», «История одной сделки» (о египетско-израильском договоре), «Восток после краха колониальной системы». Главную свою книгу тех лет — «Египет: время президента Насера» — он написал в сотрудничестве с правдистом Игорем Беляевым.
Томас Колесниченко рассказывал забавный эпизод. В «Правде» работал тогда еще заместителем главного редактора Виктор Григорьевич Афанасьев, доктор наук, профессор, приехавший из провинции. Потом он станет главным редактором «Правды» и академиком — на два года позже Примакова. Как-то спускается по лестнице Примаков, а навстречу идет Афанасьев, несет большую стопку книг. Увидел Примакова, говорит:
— Помоги мне донести книги.
Дал ему книги и спрашивает из вежливости:
— Ну, как дела?
Примаков весело рассказывает:
— Да вот, завтра диссертацию защищаю.
— Кандидатскую? — одобрительно спрашивает Афанасьев.
— Нет, докторскую.
Афанасьев немедленно перешел на «вы» и тут же забрал у него книги:
— Дайте, пожалуйста.
Евгений Максимович Примаков стал доктором наук в сорок три года, для гуманитария это было рано.
Он был человеком с сильной волей. Кто защищался, знает, что перед защитой докторской диссертации не спишь, не ешь, масса дел, последние приготовления, волнуешься. А что Примаков? Он потом рассказывал:
— В одиннадцать защита. Я знал, что в десять мне надо быть в институте. Я в девять утра лег поспать и думаю — через полчаса надо проснуться. Прилег, заснул, ровно через полчаса проснулся и поехал на ученый совет…
— Неужели Примаков никогда не впадал в грусть-тоску, как все мы, грешные?
— У него иногда было такое выражение лица — как будто он в себя ушел, — говорил Всеволод Овчинников. — Но я не хочу сказать, что недовольно-отрешенное.
Поделиться книгой: