Помоги проекту - поделись книгой:
Примаков изумился:
— Побойтесь Бога, я понятия не имею о переговорах! Начальник, конечно же, не верит:
— Что вы мне говорите? Вы же пишете в комментарии — надо то, надо это. Как раз эти идеи и выдвигаются.
Примаков клянется:
— Да я здесь ни при чем. Я просто считаю, что так надо сделать.
Оказывается, его идеи совпали с разработками ЦК или МИДа, проходившими под грифом «совершенно секретно». Он об этих разработках и не подозревал, никакой информации о переговорах не получал, а просто дошел своей головой до того, что там целый отдел сидел-писал, скрывая это от других. Так что его чуть было не наказали за высокий профессионализм, знание арабских проблем и анализ политики египетского президента Насера…
— В «Правду» международников подбирали из числа страноведов, регионоведов, — рассказывал Всеволод Овчинников. — И Примаков, и я не были профессиональными журналистами в том смысле, что мы не получили журналистского образования. Страноведов в редакции переучивали на журналистов. Это, видимо, была правильная линия, потому что в «Правде» собрались самые сильные арабисты, сильные дальневосточники, хорошие индологи. «Правда» проигрывала «Известиям» только среди американистов — у них был Станислав Кондрашов, а у нас равновеликой фигуры не было. В редакции существовала некая кастовость: дальневосточники и ближневосточники держались отдельно. Ближневосточ-ники считали, что никто кроме них, профессионалов-арабистов, не в состоянии понять, что происходит в арабском мире, и в то же время особого интереса к другим регионам не проявляли, считали, что они пуп земли. У Максимыча не было ни этой фанаберии, ни этой ограниченности. Он с большим интересом расспрашивал меня о Японии, о Китае, интересовался парадоксальными противоречиями между этими странами. И, рассказывая ему об этом, я чувствовал, что в коня корм. Когда слушатель хороший, то по характеру дальнейших вопросов понимаешь, что он действительно интересуется и разбирается.
Когда в 1965 году Примаков приехал в Египет, Арабский Восток бурлил. Это был благодатный материал для журналиста. Освободившись от чужой власти, арабский мир всё никак не мог оформиться. Государства соединялись и раскалывались. Делился Йемен. В феврале 1958 года Сирия и Египет объединились и образовали Объединенную Арабскую Республику. Это было сделано с далеко идущими целями. Президент Гамаль Абд аль-Насер провозгласил, что в новое государство могут вступить все арабские страны (рассчитывал на присоединение в ОАР Ирака). В Советском Союзе объединению двух стран не обрадовались. В Сирии набирала силу коммунистическая партия во главе с Халедом Багдашем, поэтому появилась возможность влиять на политику Сирии. Насер хотел управлять государством единолично, а кончилось это тем, что сирийские офицеры совершили переворот и Сирия вышла из Объединенной Арабской Республики.
Переворот в Сирии и отказ сирийцев от объединения с Египтом были сильнейшим ударом по политике и престижу Насера. Впрочем, мало кто сомневался в том, что объединение было искусственным, в его основе лежало только страстное желание Насера руководить всем арабским миром. Но пока Насер был жив, Египет назывался Объединенной Арабской Республикой. Гамаль Абд аль-Насер сохранял это название, потому что не мог признаться ни себе, ни другим, что идея его провалилась.
Арабские политики в результате кровавых переворотов свергали предшественников, с которыми только что обнимались, и новые люди появлялись у власти. Они ненавидели друг друга и время от времени воевали между собой. Смена лидера, как правило, влекла за собой резкую перемену политического курса. Арабский мир не мог решить, каким путем ему идти. Консервативные режимы тянулись к богатому Западу, к Соединенным Штатам в первую очередь. Молодые и радикально настроенные лидеры, напротив, искали помощи у Советского Союза. Во-первых, не хотели иметь дело с западными странами, бывшими колонизаторами. Во-вторых, социалистическая система казалась им более справедливой. В-третьих, Советский Союз был готов помогать им на безвозмездной основе и снабжать оружием.
Приехав в Каир, Примаков погрузился в этот бурлящий мир, где традиционная восточная экзотика смешивалась с еще более экзотической политикой.
Валентин Зорин рассказывал:
— Он, ко всему прочему, азартный репортер. И проникнуть туда, где стреляют, было для него не только профессиональной необходимостью, но и внутренней потребностью. У него был азарт. Президентом Египта был самый знаменитый в те годы ближневосточный политик Гамаль Абд аль-Насер, о котором Примаков будет много писать — с симпатией и уважением. Насер был главным партнером и любимцем Советского Союза на Ближнем Востоке, потому что пытался построить арабский социализм.
Между тем Ближний Восток неуклонно двигался к новой войне. Арабские лидеры всё чаще говорили, что настало время силой восстановить законные права палестинских арабов и разгромить Израиль. Советская печать повторяла их слова, хотя дипломаты прекрасно знали реальное отношение Насера к палестинцам.
Арабские страны не признавали Израиль, требовали уничтожить еврейское государство, а его территорию вернуть арабам. О создании самостоятельного палестинского государства тогда не говорили. Часть территории, которую ООН в 1947 году решила отдать палестинским арабам, прихватила Иордания, а другую часть — сектор Газа — присоединил к себе Египет.
Палестина, эта узкая полоска земли, имеет значение, которое нельзя объяснить обычными экономическими или политическими терминами. Святая земля не таит в себе особых богатств. Но ни одна территория столь скромного размера не оказала такого огромного влияния на историю человечества — ведь здесь зародились три мировые религии…
Поставки советского оружия Египту шли полным ходом. Весной 1967 года президент Насер перебросил войска на Синайский полуостров поближе к границам Израиля и потребовал убрать миротворческие силы ООН, которые символически разъединяли два государства. Возникло ощущение, что Насер готовится к наступлению. В арабских странах только и говорили о том, что пора сокрушить Израиль. Премьер-министр Сирии Зуэйн заявил о необходимости нанести удар первыми. Накануне шестидневной войны арабский мир считал, что Израилю пришел конец.
Все эти драматические события происходили на глазах корреспондента «Правды» Евгения Примакова. Писал он в газету то, что соответствовало официальной линии. Но многое знал из того, что тогда скрывалось от советских людей. Остальное описал позднее. В первый день шестидневной войны Примаков продиктовал в Москву репортаж о том, как на его глазах над Каиром сбили вражеский самолет. И египтяне кричали от восторга. А оказалось, что самолет был не израильским, а египетским: неумелые зенитчики сбили своих.
Двенадцатого мая 1967 года Анвару Садату, тогда главе египетского парламента, сделавшему остановку в Москве по пути из Пхеньяна в Каир, заместитель министра иностранных дел Владимир Семенович Семенов сказал, что израильские войска нависли над сирийской границей. Война может начаться через пять дней.
Прилетев в Каир на следующий день, прямо из аэропорта Анвар Садат отправился в резиденцию Насера. Египетскому президенту уже передали советское предупреждение по другим каналам. 13 мая представитель КГБ СССР в Египте информировала руководителей египетской разведки, что израильские войска концентрируются на сирийской границе. Одновременно советский посол передал ту же информацию Министерству иностранных дел Египта.
На египетского президента эта трижды повторенная информация произвела сильное впечатление, хотя потом выяснилось, что эти сведения не имели под собой оснований. Начальник Первого главного управления (внешняя разведка) КГБ генерал-лейтенант Александр Михайлович Сахаровский объяснял позднее, что у его подчиненных были сомнения в полученной информации, но они всё же сочли своим долгом поделиться ею с египтянами.
Девятого июля, уже после проигранной войны, египетский президент, выступая, объяснил:
— У противника имелся план вторжения в Сирию, о чем открыто заявляли израильские политики и командиры. Данные наших сирийских братьев и надежная информация, которой мы сами располагали, не оставляли сомнений. Наши друзья в Советском Союзе сообщили нашей парламентской делегации, которая находилась в Москве, что речь шла об определенном замысле. Мы не могли остаться безучастными.
Насер аккуратно перекладывал часть вины за неудачную войну на Советский Союз. Но его собственные действия привели к тому, что война оказалась практически неизбежной. Особенно когда президент Египта распорядился удалить войска ООН с Синайского полуострова и из сектора Газа. Солдаты в голубых касках находились на разделительной линии между египетскими и израильскими войсками, установленной после синайской войны 1956 года. Само их присутствие играло сдерживающую роль. Уход войск ООН означал, что две армии окажутся друг против друга.
Насер был убежден, что это заставит Израиль перебросить войска с юга (от сирийской границы) на север и обезопасит Сирию. В Москве действительно боялись, что Израиль ударит по Сирии, чтобы покончить с палестинскими боевиками, которые действовали с сирийской территории. Но в Москве не ожидали решения Египта убрать войска ООН.
В тот же день Насер заявил, что закрывает Тиранский пролив для израильских судов и для иностранных судов, доставляющих в Израиль грузы стратегического назначения. Иначе говоря, Египет блокировал важнейший израильский порт Эйлат, имевший выход к Красному морю.
Историкам и по сей день неясно, хотел ли Насер воевать. Но он сделал всё, чтобы война началась. Он словно сознательно провоцировал Израиль. Возможно, Насер пребывал в уверенности, что еврейское государство, боясь осуждения со стороны мирового сообщества, не решится нанести удар первым. Руководители Израиля казались ему людьми нерешительными: они всё время что-то обсуждали, советовались
Двадцать третьего мая премьер-министр Израиля Леви Эшкол сказал в кнессете, что попытки помешать проходу израильских судов через Тиранский пролив будут рассматриваться правительством Израиля как акт агрессии. Эти слова были адресованы не только депутатам кнессета, но и египетскому руководству. В отсутствие дипломатических отношений объясняться приходилось либо путем публичных деклараций, либо через посредников.
Двадцать пятого мая советский посол в Каире получил срочную телеграмму министра иностранных дел Андрея Андреевича Громыко с поручением посетить Насера или министра иностранных дел Махмуда Риада и передать следующее: «В Советском Союзе вызывает удовлетворение решительная позиция арабских государств, сплотившихся вокруг Объединенной Арабской Республики и создавших общий фронт в защиту Сирии перед лицом империалистического заговора… Правительство СССР считает оправданным требование правительства ОАР о выводе войск ООН из района Газа и Синайского полуострова. Такое требование является бесспорным правом Объединенной Арабской Республики. Мы считаем эту меру сильным шагом, который произвел соответствующее положительное действие».
Послание Громыко свидетельствовало о том, как плохо советские дипломаты понимали ситуацию на Ближнем Востоке.
Двадцать четвертого мая Египет заявил, что приступает к минированию Акабского залива и приводит в боевую готовность флот и авиацию.
Двадцать пятого мая египетская военная делегация во главе с министром обороны Шамсом Бадраном вылетела в Москву. Египтяне провели в Москве четыре дня. Принимали их не только министр обороны маршал Андрей Антонович Гречко и министр иностранных дел Громыко, но и глава правительства Алексей Николаевич Косыгин, чтобы подчеркнуть, что Советский Союз поддерживает Египет.
Провожавший египетского министра Бадрана маршал Гречко в здании правительственного аэропорта произнес тост «на посошок» и заявил, что, если Израиль нападет на Египет и Соединенные Штаты поддержат израильтян, «мы будем с вами». Эти ободряющие слова советского министра обороны звучали для египтян как самая сладкая музыка.
Двадцать шестого мая президент Насер выступал перед руководителями Всеарабской федерации профсоюзов.
— Если разразится война, она будет тотальной, — сказал он. — Мы готовы к войне и уверены в победе.
Скорее всего, Насер совершенно не предполагал, что затеянный им конфликт закончится войной. Он был убежден, что всё останется в рамках дипломатических дискуссий. Он даже считал, что одержал победу без боя, поэтому на публике вел себя воинственно.
Двадцать девятого мая Насер выступал в парламенте:
— Западные державы умаляют наше достоинство и отказываются признавать наши права. Мы научим их уважать нас. Мы противостоим не Израилю, а тем, кто стоит за ним, тем, кто создал Израиль. Наша страна и наши союзники закончили приготовления к освобождению Палестины.
Председатель Организации освобождения Палестины Ахмед Шукейри заявил, что, когда арабы разгромят Израиль, уцелевшим евреям позволят вернуться в те страны, откуда они приехали. И с садистской ухмылкой добавил:
— Но мне кажется, что никто не уцелеет.
Двадцать седьмого мая премьер-министр Израиля Леви Эшкол сказал советскому послу, что хотел бы с кратким визитом приехать в Москву и обсудить ситуацию на Ближнем Востоке. Он намеревался объяснить советским руководителям, что Израиль заинтересован в мирном урегулировании возникших проблем. Эшкол был уверен, что сумеет убедить Москву в своей искренности и войны удастся избежать.
Двадцать восьмого мая в Москве решили принять Леви Эшкола — при одном условии: если не возражают президент Египта и сирийское руководство. Насер в тот же день ответил, что он не против приезда израильского премьер-министра.
В ночь на 2 июня советский посол Дмитрий Степанович Чувахин получил указание немедленно встретиться с Эшко-лом. Через час израильский премьер-министр принял посла и получил приглашение в тот же день прилететь в Советский Союз. А еще через пару часов советское руководство отменило приглашение — невиданное в дипломатической практике дело! Дело в том, что премьер-министр Сирии Зуэйн и находившийся в Москве сирийский президент аль-Атаси попросили ни в коем случае не принимать израильтянина. Так была упущена последняя возможность избежать войны.
Пятого июня началась новая война на Ближнем Востоке, которая закончилась полным поражением арабских армий.
Советские военные были уверены, что если Египет и не сокрушит Израиль, то по крайней мере продемонстрирует свою силу и преимущества советского оружия. Это укрепит престиж и влияние Советского Союза на Ближнем Востоке. Получилось наоборот.
Египетская армия, несмотря на значительное превосходство в силах, была разгромлена. У нее было много хорошего советского оружия, египетские офицеры учились в Советском Союзе, но не смогли оказать сопротивления наступавшим израильтянам. Победа Израиля явилась тяжелым ударом по арабской гордости.
Вечером 9 июня Гамаль Абд аль-Насер выступил по телевидению. Он взял на себя ответственность за поражение, заявил, что уходит в отставку, и назначил своим преемником вице-президента Закарию Мохиэддина.
Примаков считал, что Насер искренне решил уйти в отставку. Другие историки полагают, что египетский президент не собирался уходить, но ему нужно было, чтобы его попросили остаться. После чего он умело организовал обращенный к самому себе народный призыв взять назад заявление об отставке и вернуться к власти. Начались митинги, на которых каирцы уговаривали Насера остаться. И он «согласился» с мнением народа. Он принял на себя еще и обязанности премьер-министра и генерального секретаря правящего Арабского социалистического союза, показав, как мало доверия он испытывает к своим соратникам и коллегам.
В Москве 19 июня политбюро обсуждало ситуацию на Ближнем Востоке.
«Настроение у всех какое-то гнетущее, — записал в дневнике первый секретарь ЦК компартии Украины Петр Шелест. — После воинственных, хвастливых заявлений Насера мы не ожидали, что так молниеносно будет разгромлена арабская армия, в результате так низко падет авторитет Насера. На него ведь делалась ставка как на лидера «арабского прогрессивного мира». И вот этот «лидер» стоит на краю пропасти, утрачено политическое влияние; растерянность, боязнь, неопределенность.
Армия деморализована, утратила боеспособность. Большинство военной техники захвачено Израилем… Нам, очевидно, придется всё начинать сначала: политику, тактику, дипломатию, оружие. Недешево будет обходиться всё это для нашего народа, страны».
Советские руководители не рискнули выразить свое раздражение потерпевшим позорное поражение арабским союзникам. Напротив, они выступали в роли психотерапевтов, утешая Насера и других египетских и сирийских политиков. Советский посол сообщил Насеру, что Москва бесплатно компенсирует ему всё потерянное в войне вооружение, включая авиацию. Это был роскошный подарок за счет советских людей.
Двадцатого июня в Египет вылетела советская делегация во главе с председателем президиума Верховного Совета СССР Николаем Викторовичем Подгорным. Тогда он был третьим человеком в стране и держался с Брежневым на равных.
Задача перед ним ставилась такая: «Оказать руководству Объединенной Арабской Республики и лично президенту Насеру морально-политическую поддержку, укрепить его веру в Советский Союз и другие социалистические страны как испытанных и надежных друзей арабских народов, а также обсудить практические меры по ликвидации последствий агрессии Израиля».
Насер свалил всю вину на своего ближайшего соратника первого вице-президента Египта маршала Абд аль-Хакима Амера, которого еще недавно называл своим вторым «я». Но в политике друзей не бывает. В Египте стали говорить, что настоящие виновники поражения — агенты ЦРУ, проникшие на высшие посты в армии. Иначе бы могучая египетская армия ни за что не отступила бы перед сионистами. Маршала Амера, который, как и Насер, тоже был Героем Советского Союза (подарок Хрущева), принесли в жертву.
Семнадцатого сентября 1967 года заместитель министра иностранных дел Владимир Семенов записал в дневнике: «Три дня тому назад покончил самоубийством Амер. По официальному сообщению, он дважды предпринимал такую попытку — в первый раз опиумом, во второй — цианистым калием… Почему это было сделано, сказать пока трудно. Он был предан суду военного трибунала, ряд высших офицеров, в том числе командующий ВВС, оказались агентурой ЦРУ и жена брата Амера, кажется, тоже. Идут слухи о новой отставке Насера, но египетское информационное агентство их опровергает. Посол Виноградов экстренно вылетел в Каир».
На переговорах с советскими гостями Насер сказал:
— Если вы не поможете, я не смогу больше бороться. Ситуация в стране очень сложная. Я тогда уйду в отставку. А на мое место придут проамериканские политики. Они-то смогут решить проблему…
Советская печать получила указание масштабно поддержать арабские страны и разоблачать преступления Израиля. После шестидневной войны в советском обществе появилась когорта людей, которые посвятили себя борьбе с мировым сионизмом, понимая под этим борьбу с евреями. Среди них были как истинные фанатики, так и просто зарабатывающие себе этим на жизнь, благо платежеспособный спрос всё увеличивался — в газетах, журналах, на радио и телевидении. Даже в антиамериканской пропаганде соблюдались определенные правила, накануне встреч на высшем уровне она вообще затухала. И только накал антиизраильской и антисионистской пропаганды никогда не спадал.
Примаков видел триумфальные выступления Насера перед египтянами, которые восторженно встречали своего вождя, и его трагедию, когда Египет потерпел сокрушительное поражение в шестидневной войне 1967 года. И в 1967 году, и позднее Примаков писал антиизраильские статьи и книги. Израиль тогда неизменно именовался агрессором. Современная история трактует события тех лет иначе.
Корреспонденции в «Правде» были далекими от истинного положения дел, но Примаков видел, что для Египта поражение в войне обернулось еще и тяжелыми экономическими проблемами, в том числе и потому, что был закрыт Суэцкий канал. Египет потерял нефтяные скважины на Синайском полуострове, которые давали 60 процентов всей необходимой ему нефти.
Египтяне были благодарны Советскому Союзу за то, что Москва встала на сторону арабов и разорвала дипломатические отношения с Израилем. Это усилило влияние Советского Союза в третьем мире и на Ближнем Востоке. Египет еще в большей степени стал зависеть от Советского Союза, потому что начал стремительно перевооружаться. Все мысли Насера были только о военном реванше. Армия съедала все деньги. Но Гамаль Абд аль-Насер уйдет из жизни раньше, чем увидит, как египетские вооруженные силы впервые смогут успешно противостоять израильской армии в октябре 1973 года…
После его смерти в сентябре 1970 года политические симпатии Советского Союза постепенно перешли на Сирию. Она получала советскую помощь по полной программе. Но холодно-расчетливый президент Хафез Асад ничем не походил на горячего и искреннего Насера. Впрочем, к этому времени Примаков уже вернется в Москву и из «Правды» перейдет в Институт мировой экономики и международных отношений.
Арабский мир, живой и непосредственный, нравился Примакову. Среди дружелюбных и гостеприимных людей он чувствовал себя вполне уютно. И симпатию к арабскому миру Примаков сохранит навсегда.
Осенью 2006 года издательство «Российской газеты» выпустило его объемную книгу «Конфиденциально: Ближний Восток на сцене и за кулисами (вторая половина XX века — начало XXI века)». Я воспринял ее как итоговый труд, это историческая и одновременно мемуарная книга. Евгений Максимович излагает историю современного Ближнего Востока, которая совершалась не только на его глазах, но и с его участием.
От каких-то прежних оценок он отказался. Но в основе своей взгляд Евгения Максимовича на причины ближневосточного конфликта, мне кажется, не изменился. Характерно, что если Примаков пишет об «ошибках и заблуждениях» арабских властителей, то в отношении Израиля тон его куда суровее — «кровавые расправы над арабским населением», «кровавая война израильской военщины»…
Его арабские собеседники описаны доброжелательно, с неизменным сочувствием, хотя некоторые из них запятнали себя расправами с гражданами своих стран. Израильских политиков он судит более строго. А такой известный и уважаемый в мире израильский политик, как лауреат Нобелевской премии Шимон Перес, вообще вызывал у Примакова только отрицательные эмоции. Возможно, потому что познакомились они еще в 1970-е годы, когда Перес спросил, как совместить слова советских представителей о стремлении к миру с поставками оружия арабам, которые не признают права еврейского государства на существование и сулят «сбросить израильтян в море».
Может быть, Евгению Максимовичу больше импонировали жесткие и даже супержесткие политики. Во всяком случае, подходящими партнерами для переговоров он считал не либералов вроде Шимона Переса, а занимавших в разное время пост главы правительства Менахема Бегина и Биньямина Нетаньяху, которые в Европе, Соединенных Штатах и в самом Израиле считались крайне правыми и неуступчивыми.
Когда Примакова назначили министром иностранных дел России, его политические симпатии и антипатии оказались предметом тщательного изучения. Его позицию трактовали упрощенно: враг Запада, друг Востока.
— И арабисты, и китаисты, и вообще востоковеды отрешаются от европоцентризма, что очень важно, — говорил Всеволод Овчинников. — Всем кажется, что цивилизация состоит из трех составных частей — древнегреческое искусство, римское право и христианская мораль. А за пределами этого только варварство. Человек, который знает культуру Ближнего, Дальнего Востока, более сбалансированно относится к культуре вообще. Он понимает, что невозможна унификация, что человечество может идти по пути симфонизма, когда каждый народ — инструмент, который играет роль в общем оркестре. Поэтому я нетерпим — думаю, Евгений Максимович тоже — к попыткам унифицировать понятие общечеловеческих ценностей. Нельзя навязать всему миру одну западную модель, культивировать индивидуализм. Арабским народам, где шариатская этика играет большую роль, чужд культ индивидуализма, присущий западной либеральной модели. Потому что система восточных ценностей предполагает приоритет общих интересов над личными, приоритет дисциплины над вседозволенностью, гармонии над плюрализмом.
Томас Колесниченко вспоминал:
— Примаков был корреспондентом в Каире, а я — редактором отдела международной информации в «Правде». Я заезжал в Каир, и тогда происходили незабываемые встречи — до сих пор их помню. Мы бедную Лауру, его жену, выпроваживали и до утра сидели, разговаривали. А утром вместе передавали в редакцию статью. Это тоже было для него характерно. Знаете, когда сидишь корреспондентом в стране, возникает чувство собственника: ты тут хозяин и никто другой об этой стране писать не имеет права. Честно говоря, у меня такая черта тоже была, когда работал собкором «Правды». А он щедрый был всегда, делился талантом. Знал, что лучше его никто не напишет, поэтому и не боялся конкуренции. Всегда мне предлагал вместе писать. Приятно было отправить из Каира материал за двумя подписями. Эта традиция писать вдвоем сохранилась. Когда он вернулся из Каира, мы вместе стали работать в редакции. Придумали серию небольших фельетончиков, которые подписывали псевдонимом Прикол — сокращение от Примаков — Колесниченко. Мы писали фельетоны чуть ли не каждую неделю. Они стали популярны, их заметили. Всё кончилось, когда один из заместителей главного редактора, который был откровенным антисемитом, вдруг заявил: «Что это за Прикол такой появился в «Правде»? Что за еврей? Убрать!..» С тех пор наши фельетоны перестали печатать.
Втроем — Примаков, Игорь Беляев и Колесниченко — написали книжку о шестидневной арабо-израильской войне. Дружеские отношения в молодости переплелись с творческими.
— Помню историю с матушкой Александрой, — продолжал Томас Колесниченко. — Примаков поехал в Иерусалим и там, по-моему, в русской церкви встретил матушку Александру, вдову композитора Александра Константиновича Глазунова. Глазунов в 1928 году уехал из России. Жил в Париже, там и похоронен. И Примаков написал великолепный очерк о Глазунове и о его жене. Глазунов просил перенести его прах в Россию. Примаков поставил этот вопрос в своем очерке, который мы отправили на просмотр в отдел культуры ЦК — такая уж была практика. Уже пора сдавать полосу, на которой стояла статья, а ответа нет. Я позвонил в ЦК одному человеку. Не буду называть фамилию. Его все знают, он культурой занимался. Зашел в пустой кабинет кого-то из членов редколлегии с вертушкой — правительственным телефоном. Мы еще молодые были, без вертушек. Звоню ему и говорю: «Вот у меня такой вопрос. Я из «Правды». Мы хотим напечатать такой-то материал о Глазунове и поставить вопрос о его перезахоронении на родине». Тот неохотно говорит: «А кто вообще знает, что он там похоронен? Все же думают, что он здесь похоронен». Я пытался объяснить: «Но ведь в энциклопедии написано…» — «А кто читает ваши энциклопедии? Вот вы опубликуете в газете, и тогда все прочитают. И вообще, зачем нам привлекать внимание к тому, что он там похоронен?.. Ну ладно, тут ко мне деятели культуры пришли… Какой у вас номер вертушки? Я вам потом позвоню» — «Знаете, у меня нет номера…» — «Ах, нет?!» И в трубке раздались гудки. Материал Примакова «Матушка Александра» напечатан не был…
Евгений Примаков всю жизнь носил погоны под штатским костюмом — в этом уверены не только за рубежом, но и в нашей стране. Считается, что Примаков начал карьеру разведчика на Ближнем Востоке под крышей корреспондента «Правды». Служба внешней разведки неустанно опровергала эти слухи, хотя и без особого успеха — просто потому что публика не верит официальным опровержениям.
О том, что Примаков не был сотрудником КГБ, свидетельствует еще и то, что некоторое время он был просто невыездным, за границу его не выпускали. И лишь перейдя в «Правду», он получил такую возможность. На постоянную работу за границу Примаков выехал в 1965 году. Его хотели отправить в долгосрочную командировку в Кению в роли советника вице-президента африканской страны. Уже было принято решение ЦК КПСС, без которого советский человек не мог поехать за границу. Но в конце концов поездка не состоялась — изменилась обстановка в Кении, и Примаков не получил визу.
Зато вскоре он отправился корреспондентом «Правды» на Ближний Восток. Он побывал почти во всех странах Арабского Востока — в Египте, Сирии, Судане, Ливии, Ираке, Ливане, Иордании, Йемене, Кувейте. Уйдя из «Правды» и работая в институте, он в первый раз поедет в Соединенные Штаты, побывает в Европе. Начнется другая жизнь…
Надо понимать, что не так уж сложно выявить кадрового сотрудника внешней разведки. Каждый из них должен был исчезнуть из поля зрения друзей и знакомых хотя бы на год, а чаще на два года — это время обучения в разведывательной школе. Через эту школу прошли все, кого брали на работу в Первое главное управление КГБ СССР — внешнюю разведку.
В трудовую книжку начинающему разведчику вписывают какое-то благопристойное место работы, но в реальности человек буквально исчезает, потому что занятия в разведшколе идут с понедельника по субботу. Живут начинающие разведчики там же, на территории школы, домой их отпускают в субботу днем, а в воскресенье вечером или в крайнем случае в понедельник рано утром они должны быть в школе.
При таком обилии друзей многие бы обратили внимание на то, что Примаков куда-то исчез — да не на день-другой, а на целый год! Надо еще и понимать, что по своим анкетным и физическим данным студент Института востоковедения Примаков вряд ли мог заинтересовать кадровиков Министерства государственной безопасности (МГБ существовало до марта 1953 года, когда было создано единое Министерство внутренних дел, а с марта 1954-го уже существовал Комитет государственной безопасности).
Могли Примакова, когда он поехал корреспондентом на Ближний Восток, привлечь к сотрудничеству с КГБ в качестве агента?
По инструкции, существовавшей в Комитете госбезопасности, запрещалась вербовка сотрудников партийного аппарата. Что касается центрального органа партии — газеты «Правда», то рекомендовалось воздерживаться от оформления сотрудничества с правдистами и использования корпунктов «Правды» в качестве крыши для разведывательной деятельности.
Виктор Григорьевич Афанасьев, который многие годы был главным редактором «Правды», писал в своих воспоминаниях: «Россказни о том, что в “Правде” было много людей в синих погонах, не соответствуют действительности. За двадцать лет моей работы в газете был только один случай, когда корреспондента “Правды” выслали из страны пребывания за “недозволенную деятельность”».
Другое дело, что практически каждый корреспондент, работавший за границей, поддерживал те или иные отношения с резидентурой советской внешней разведки — как минимум делился информацией. Иногда отношения с резидентурой не складывались.
«Стоило Владимиру Большакову, который был корреспондентом “Правды” в Австралии, сказать пару нелестных слов в адрес посольских гэбистов, — продолжал Виктор Афанасьев, — как в августе 1976 года он был отозван в Москву. Ему инкриминировали связь с женщиной — агентом ЦРУ. Допускаю, что “связь с женщиной” в далекой Австралии и могла, как говорится, иметь место, но абсолютно убежден, что Володя Большаков как агент ЦРУ — чушь собачья… Ровно десять лет я потратил, чтобы реабилитировать Большакова. Брал его в заграничные поездки, добился для него разовых командировок, но в каждом случае представлял в ЦК личное письменное поручительство».
Так был ли Примаков связан с разведкой, когда он работал на Ближнем Востоке?
Академик Яковлев, бывший член политбюро и бывший посол в Канаде, ответил так:
— Он был связан, как весь народ наш был связан. Когда я был послом в Канаде, это происходило так. Идешь на встречу с канадским министром, вернешься, обязательно резидент или оба (то есть еще и представитель военной разведки присоединяется) сразу начинают расспрашивать. Им хочется послать шифровку в Москву раньше, чем я свою телеграмму в МИД отправлю. И они, наверное, к моей информации свою присобачивают. Мы с Примаковым на эту тему не говорили, но могу себе представить, как было дело.
Примаков был корреспондентом «Правды». Корреспондентов везде пускают, вот его после какой-то интересной беседы наши чекисты и расспрашивали… Вовсе он не агент и не в кадрах. Но не хотел ссориться с резидентом, или вообще были товарищеские отношения. Резиденты народ не глупый. Это же не контрразведка, а разведка…
Как правило, журналисты-международники старались дружить с КГБ. Это давало какую-то гарантию. Стать невыездным было легко, а вернуть право съездить за границу — невероятно трудно.
Я работал во внешнеполитическом еженедельнике «Новое время», где в советские времена редакторы двух ведущих отделов были невыездные. Оба позволили себе в большой компании сказать что-то «политически незрелое», это разозлило чекистов, и в зарубежные командировки их не пускали.
У обоих были высокопоставленные знакомые, у одного друг стал помощником самого председателя КГБ Юрия Владимировича Андропова, но никто не хотел рисковать собственной карьерой и просить за невыездного товарища.
Тесное общение с резидентурой имело свои плюсы. КГБ мог и помочь. Если были добрые контакты с комитетом, то резидент получал указание встретить прилетевшего из Москвы человека, помочь ему, дать машину с водителем, переводчика. Например, приезжающим в социалистическую ГДР начальник представительства КГБ или его заместитель разрешал съездить в капиталистический Западный Берлин — сходить в кино, что-то купить в хорошем магазине. Иногда нужным людям, которые вовсе не являлись агентами, даже давали перед поездкой за рубеж в качестве добавки к командировочным небольшую неподотчетную сумму в долларах — личный подарок от председателя КГБ.
Словом, как и очень многие корреспонденты, Примаков, вероятно, помогал нашим разведчикам. Но в кадрах КГБ (до назначения в 1991 году начальником внешней разведки) он не состоял и среди «добровольных помощников» госбезопасности тоже не числился.
Почему же Примакову упорно приписывают службу в КГБ? Возможно, потому, что он выполнял в 1970-е годы некоторые деликатные миссии за границей. Это действительно были особые задания, но не разведки, а ЦК КПСС.
«Я выполнял ответственные поручения политбюро, — писал Примаков. — Как правило, меры безопасности и связь поручалось обеспечивать Комитету госбезопасности».
О своем участии в тайной дипломатии Евгений Максимович рассказал в книге «Конфиденциально: Ближний Восток на сцене и за кулисами (вторая половина XX века — начало XXI века)».
В 1970 году он ездил в Бейрут для встречи с лидером Народного фронта освобождения Палестины Жоржем Хабашем, который прославился громкими терактами. Это он придумал захватывать самолеты и превращать пассажиров в заложников. Это ему мир обязан таким количеством трагедий. Примакову поручили передать Жоржу Хабашу рекомендацию советского руководства отказаться от захвата самолетов.
Такие же деликатные миссии Евгений Максимович выполнял в других странах. Он рассказал, как летом 1971 года, уже когда он стал заместителем директора Института международной экономики и международных отношений Академии наук, его пригласил генеральный директор ТАСС Леонид Митрофанович Замятин:
— На заседании секретариата ЦК возник вопрос, почему нет информации от Примакова по Египту. Мне поручено направить тебя на месяц на Ближний Восток в качестве специального корреспондента ТАСС.
Поделиться книгой: