Примаков

Война только казалась далекой от тылового Тбилиси. Никто не знал, когда она закончится. Городская молодежь считала месяцы, оставшиеся до призыва. Примаков рассказывал, что с приятелями пытался бежать на фронт. Подростков перехватила транспортная милиция на вокзале.

Евгений Примаков выбрал профессию военного моряка. Наверное, на него, как и на многих юношей, произвела впечатление романтика морских путешествий. Тбилиси — город сухопутный, до ближайшего моря далеко. Но расстояние не помеха, было бы желание. Пятнадцатилетний Евгений Примаков в первый раз надолго уехал из дома, отправился в Баку, чтобы стать морским офицером. В 1944 году он был зачислен курсантом Бакинского военно-морского подготовительного училища Наркомата обороны.

Такие училища были созданы для подготовки старшеклассников к службе в Рабоче-крестьянской Красной армии. Это был своего рода советский кадетский корпус. Курсанты одолевали учебный курс последних трех классов средней школы — восьмого, девятого и десятого, параллельно изучали ряд военных дисциплин и «оморячивались», то есть плавали, осваивали морское дело на Каспии.

«В Баку поехали целой компанией, — вспоминал Примаков. — Все, кроме меня, вернулись домой через несколько месяцев. Я провел в училище два, скажем прямо, нелегких года, прошел практику на учебном корабле “Правда”».

Моряком Евгений Максимович не стал. И это явно к лучшему. Боевых офицеров отечественному флоту всегда хватало, а осенью 1998 года в России нашелся только один человек, который смог возглавить правительство и вывести страну из опасного политического кризиса.

Между прочим, один из курсантов Бакинского военно-морского подготовительного училища, с которым Примаков вместе постигал азы морского дела, сделал блистательную морскую карьеру. Речь идет об адмирале флота, Герое Советского Союза Владимире Николаевиче Чернавине.

Адмирал Чернавин всего на год старше Примакова, но карьеру делал быстрее. В 1985 году он был назначен главнокомандующим Военно-морским флотом и заместителем министра обороны СССР. Вершина примаковской карьеры была еще впереди. Они встретятся через много лет. Чернавин пригласит Примакова на свое семидесятипятилетие и сожалеюще скажет:

— А ведь тоже мог стать адмиралом.

Начальником Бакинского военно-морского подготовительного училища был известный человек — контр-адмирал Михаил Александрович Воронцов, до войны — военно-морской атташе в Германии, во время войны — начальник военно-морской разведки. В его карьере командование училищем оказалось кратким эпизодом, но во всяком случае интересен сам факт, что будущий начальник политической разведки страны постигал азы науки под руководством главного военно-морского разведчика. Курсантом училища был и сын адмирала — будущий дипломат Юлий Михайлович Воронцов, который завершит свою дипломатическую карьеру на посту российского посла в Соединенных Штатах.

В 1946 году Примакова отчислили из училища по состоянию здоровья. Евгений Максимович писал, что у него обнаружили начальную стадию туберкулеза. В Баку примчалась заботливая мама-врач и забрала его домой. Он вернулся в Тбилиси, вылечился и благополучно окончил школу (учились тогда одиннадцать лет). Сомнений в дальнейшем пути не было — ехать в Москву и получать высшее образование.

Примаков выбрал Московский институт востоковедения. Успешно сдал экзамены и был зачислен. Его определили изучать арабский язык. Это не был тогда самый популярный иностранный язык. В первые послевоенные годы советское руководство еще мало интересовалось арабским миром. Внешняя политика Сталина и Молотова замыкалась на Соединенных Штатах и Европе, а в Азии только-только наметился первый крупный партнер — Китай. В 1949 году Мао Цзэдун возьмет власть в Китае, и тогда резко возрастет спрос на синологов, знатоков китайского языка.

Арабисты понадобятся позже, когда молодые египетские офицеры во главе с будущим президентом Гамалем Абд аль Насером свергнут короля, возьмут власть в Каире и назначенный Хрущевым министр иностранных дел Дмитрий Трофимович Шепилов поедет устанавливать отношения с независимым Египтом.

А до тех пор арабоговорящими странами в Москве занимались мало. В только-только разгорающемся арабо-израильском конфликте Советский Союз был еще на стороне Израиля, считая реакционные арабские режимы английскими марионетками… Словом, особых перспектив в 1948 году у арабистов не было.

Юный Примаков был увлечен Москвой и московской жизнью. Учеба давалась ему легко. Он зубрил арабский язык (хотя, как человек от природы способный, зубрежку ненавидел), а заодно учил и английский, что потом ему очень пригодилось. По арабскому языку на выпускных экзаменах получил «тройку», все переговоры на Ближнем Востоке Примаков вел на английском (скажем, с Ясиром Арафатом) или прибегал к помощи переводчика.

На фотографиях того времени можно увидеть симпатичного молодого человека с усиками, с горящими глазами — совершеннейшего грузина, хотя грузинской крови в нем нет. В таком огромном городе, как Москва, вдруг обнаруживаются старые знакомые — кого он знал еще по Тбилиси.

Леон Оников вспоминал:

— Я приехал в Москву в сорок пятом, а он только через три года. Я и не знал, что он здесь. Однажды прихожу к своему ДРУГУ — известному сценаристу Толе Гребневу, открываю дверь и вдруг вижу Женю. Оказывается, они живут в одной квартире. Вот с тех пор мы стали неразлучны…

В Институте востоковедения у Примакова появились новые друзья и множество знакомых. На курс старше учился Вадим Алексеевич Кирпиченко, будущий заместитель Примакова в Службе внешней разведки. В своей книге воспоминаний «Разведка: лица и личности» генерал-лейтенант Кирпиченко напишет, что Примаков поставил рекорд по количеству друзей: «Через несколько недель пребывания в институте его уже знали все и он знал всех. Быть всё время на людях, общаться со всеми, получать удовольствие от общения и не уставать от этого — здесь кроется какая-то загадка. Скорее всего, это врожденное качество, помноженное на кавказское гостеприимство и южный образ жизни…»

Среди его институтских приятелей были Юлиан Семенов, автор популярных романов, Герой Советского Союза Зия Буниятов, будущий академик Академии наук Азербайджана. Бу-ниятов станет значительной фигурой в конфликте вокруг Нагорного Карабаха и полностью отдастся борьбе со своими армянскими оппонентами. О Буниятове Евгений Примаков вспомнит через много лет, когда в январе 1990 года Горбачев отправит его в Баку, куда введут войска, для того чтобы прекратить армянские погромы и попытаться восстановить порядок. Анализ ситуации покажет, какую провокационную роль сыграла в этой трагической истории националистически настроенная интеллигенция.

В 1951 году, на третьем курсе, Примаков женился на девушке из Тбилиси. Потом привез жену в Москву, и они не расставались до самой ее смерти. Прожили вместе тридцать шесть лет.

Его жена Лаура Васильевна Харадзе училась в Грузинском политехническом институте, после свадьбы перевелась на электрохимический факультет Московского химико-технологического института имени Д. И. Менделеева. Лаура выросла в артистической семье. Ее тетя, Надежда Васильевна Харадзе, профессор Тбилисской консерватории, была примадонной Тбилисского оперного театра.

Но и сам Примаков не был чужд искусствам. Он писал стихи, о чем тогда знали только близкие, и участвовал в студенческой самодеятельности, пел забавные куплеты. Примаков занимался в научном кружке и вел, как было положено в ту пору, общественную работу. Герман Германович Дилигенский, который со временем станет профессором и главным редактором академического журнала «Мировая экономика и международные отношения», помнил Примакова совсем молодым.

— Он был одним из руководителей лекторской группы при Московском обкоме комсомола. Тогда много молодых людей, студентов и аспирантов, по комсомольской путевке ездили в трудовые коллективы читать лекции. Он руководил международной секцией. И видно было, что он действительно руководит, командует. Он делал это очень умело. Он прирожденный лидер. Он стремится к этому, и он способен быть лидером…

В год, когда умер Сталин, Примаков окончил институт, получил специальность «страновед по арабским странам». После института поступил в аспирантуру экономического факультета МГУ. Жилья своего не было, они с Лаурой ютились в общежитии в зоне Б на четвертом этаже, маленького сына Сашу, родившегося в 1954 году, отправили к его бабушке в Тбилиси.

В аспирантуре Примаков подружился со Степаном Арама-исовичем Ситаряном, который со временем станет заместителем председателя Госплана СССВ Счастливые аспирантские годы пролетели быстро, но по истечении положенных трех лет диссертацию он не защитил. Зато написал первую свою книжку — «Страны Аравии и колониализм». Примаков стал кандидатом экономических наук в тридцать лет, уже работая на радио. Тема диссертации: «Экспорт капитала в некоторые арабские страны — средство обеспечения монопольно высоких прибылей».

Окончив аспирантуру, искал место преподавателя политэкономии, а в сентябре 1956 года нашел работу на радио. Первая должность — корреспондент. Примаков вовсе не был уверен, что поедет когда-нибудь на Арабский Восток. В те времена за границу мало кого пускали. Он знал профессоров-востоковедов, которые никогда не были в странах, о которых так увлеченно рассказывали.

Как бы то ни было, Примаков на многие годы связал себя с Арабским Востоком. Его всегда подозревали в особой любви к арабскому миру и к некоторым арабским лидерам.

А что значит любить Восток? Я спрашивал об этом бывшего сотрудника Примакова по Институту востоковедения доктора исторических наук Алексея Всеволодовичу Малашенко:

— Это интимное ощущение. Это когда тебя тянет на Восток под любым предлогом. Когда ты ищешь работу, связанную с Востоком. И когда у тебя есть выбор — ехать в Иран или во Францию, — ты едешь в Иран. Любовь к Востоку — это прежде всего знание восточных языков. Европейскому человеку писать этой загадочной вязью не просто, но если уж ты этому научился, то приобрел нечто большее, чем просто знание еще одного иностранного языка…

— А что именно дает изучение Востока?

— Во-первых, это привносит профессионализм в твою жизнь. Если ты занимался Востоком и учил восточный язык, если уж потратил столько сил и времени, ты и к своей работе относишься очень серьезно, и от других требуешь того же. Нельзя быть специалистом по Ближнему Востоку, не зная арабского языка. Чтобы его выучить, надо потратить много времени. Нельзя быть специалистом по исламу, не прочитав Коран. А это огромный труд. Эту великую книгу непросто прочесть. А уж понять… С моей точки зрения, у востоковедов выше работоспособность и выше преданность делу, которым занимаешься. Это как раз и воспитывается во время изучения арабских закорючек и священных книг.

Такого же мнения придерживается журналист и писатель Всеволод Владимирович Овчинников, который посвятил жизнь Китаю и Японии и работал вместе с Примаковым в «Правде»:

— Для меня знание восточного языка — это какой-то ценз. В оценке характера, личности человека. То есть восточный язык — это не путь для того, кто хочет в жизни легкого восхождения. Уж раз ты решился на это дело — ты уже личность. Это так же как играть на скрипке. Не всякий сможет играть, как народный артист СССР Леонид Коган, но уже пройти сам путь, который требует не только таланта, но и упорства, педантичности, трудолюбия, это само по себе многое о человеке говорит. По себе чувствую, что восточный язык изменил мой менталитет. Я в школе любил схватывать «пятерки», ничего не уча, презирал зубрил, бравировал этим. Изучение китайского, затем японского языка заставило меня быть немцем в гораздо большей степени, чем раньше, то есть быть педантичным, просчитывать жизнь наперед — а через две недели какие будут пиковые ситуации? Думаю, что, конечно, такое чувство испытано и арабистами, потому что восточный язык — это нелегкий путь в жизни. Раз человек себе такую стезю избрал, значит, он уже не пенкосниматель…

— Неужели изучение Востока и в самом деле накладывает какой-то отпечаток на человека?

— Для этого надо работать на Востоке всю жизнь, — считает Алексей Малашенко. — Если ты занимаешься Арабским Востоком как политолог, это, конечно, не означает, что у тебя обязательно сформируется арабский менталитет. Но вот я сам занимаюсь исламом всю жизнь и чувствую, что ислам мне всё ближе и ближе. Это идет от востоковедческого менталитета, который есть и у Евгения Максимовича. От того, что он долго работал на Востоке корреспондентом, у него сознание не изменилось. Примаков — европейский человек, но любовь к Востоку всё равно остается. Пересадили кусок Востока в тебя, и он в тебе подспудно живет. А в какой-то момент эта тяга, это чувство вдруг проявляются. Но конкретизировать это невозможно. Это не математика и не физика. Восток тянет к себе. Омут…

— Что еще вырабатывает общение с Востоком?

— Спокойствие, умение ждать, умение адекватно реагировать на то, что говорит другой человек и что он думает, умение проникать в слова, умение выжидать, умение говорить иносказательно, то есть по-восточному.

В сентябре 1956 года Примакова взяли в Комитет по телевидению и радиовещанию и определили в Главное управление радиовещания на зарубежные страны. Примаков, как многие международники, аспирантом подрабатывал на иновещании, в арабской редакции. Здесь для него и нашлась вакансия.

Иновещание было частью советской внешнеполитической пропаганды. Работавшие там журналисты писали комментарий на нужную тему, показывали текст начальству, после чего комментарий переводился на иностранный язык и дикторы зачитывали его слушателям в далеких странах. Работа на иновещании считалась хлебной, но неблагодарной. Там всегда неплохо платили, но журналисты в определенном смысле были лишены плодов своего труда. То, что они писали, нельзя было прочитать или услышать на русском языке. Их творения предназначались для граждан других стран.

На иновещании начинали очень многие известные журналисты, но со временем они находили себе другую работу. За исключением, пожалуй, одного Валентина Сергеевича Зорина, который стал и доктором наук, и профессором, и известным тележурналистом, оставаясь сотрудником иновещания.

Примаков проработал на радио шесть лет и постепенно рос в должности. В двадцать шесть лет возглавил вещание на страны Арабского Востока, в его подчинении было семьдесят человек. Потом повысили — сделали заместителем главного редактора редакции информации на зарубежные страны. Жилье они с Лаурой снимали. В 1959 году работнику Гостелерадио СССР дали свое жилье — комнату. В том же 1959 году приняли в партию, и он мог рассчитывать на дальнейшую карьеру.

— Чем занимался молодой Примаков в свободное время? — спросил я у Валентина Зорина.

— Тем же самым, что делают все молодые люди во все времена, — ответил он. — Уверяю вас, Евгений Максимович не вел жизнь анахорета. Мы, как молодые журналисты во все времена, говорили о том, что старики нас зажимают. Обсуждались и более серьезные проблемы, но в узком кругу друзей. А это было трудное время — начало пятидесятых, когда за некоторые суждения можно было оказаться там, куда Макар телят не гонял. В узком нашем кругу царило полное доверие, и мы говорили откровенно. Говорили, что так дальше нельзя… А потом начался период шестидесятников. Зря его сейчас пинают ногами. Ничего из того, что есть у нынешнего поколения, не было бы, если бы не существовало шестидесятников. А Евгений Максимович — типичный шестидесятник…

Мы ходили в театры и обсуждали спектакли. Мы книгочеи. Мы черпали свои знания не в адаптированном телевизионном варианте, а из книжек. Прочтя хорошую книгу, хотелось поделиться, о чем-то поспорить. Так что это не было сообщество сухарей, которые с утра до ночи обсуждают служебные проблемы. Все дела обсуждали — личные, семейные.

Привычка к общению, потребность в общении была такая, что оно было систематическим, встречались если не ежедневно, то несколько раз в неделю. Мы были подвижнее, мобильнее, особенно с тех пор, как оперились и у некоторых из нас появились свои машины. Евгений Максимович лих-х-хой водитель. Я, во всяком случае, если оказывался с ним в одной машине, пытался уговорить его, чтобы я сел за баранку, а не он. Словом, проблемы, как съехаться, не было, а потребность в общении была… На футбол вместе ходили.

— И такой серьезный человек, как академик Примаков, любил футбол?

— «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей…» Мы с ним в молодости много времени уделяли футболу. Вы спрашивали, о чем мы говорили… Проблемы «Спартака»: почему тренер поставил того, а не другого игрока — это было темой нашего серьезного обсуждения.

— Примаков болел за тбилисское «Динамо»?

— Он разрывался между тбилисским «Динамо» и московским «Торпедо»…

В годы службы на радио Примаков приобрел еще одного друга, с которым они особенно сблизятся, когда оба окажутся в «Правде», — это Томас Анатольевич Колесниченко.

— Мы познакомились в 1956 году, — вспоминал Колесниченко. — Он работал на радио, в арабской редакции, а я в журнале «Современный Восток». Я писал ему на радио, он писал нам в журнал, и мы на этой, можно сказать, деловой почве познакомились и сразу подружились. Когда получали гонорар, шли в ресторан «Балчуг» рядом с радиокомитетом, не нынешний пятизвездный отель, а такой заброшенный, маленький ресторанчик. Мы могли там посидеть, отметить приятное событие. Но у нас, конечно, этим не ограничивалось общение, а сразу же появились общие интересы, общая компания. Он очень хорошо умел дружить. Помню, когда он приезжал из первых зарубежных командировок, собирал нас, каждому дарил рубашку.

Известный журналист Егор Владимирович Яковлев вспоминал, что первый в своей жизни холодильник купил только потому, что денег ему одолжил Примаков. Принес свою сберкнижку и сказал:

— Вот у меня есть столько-то, половину могу тебе отдать, а половина мне нужна, чтобы семью содержать.

Это оттуда, от грузин — верность друзьям. Друзьям дозволено то, что другим нельзя. Друг имел право сказать в глаза всё, что хочет, и он не обижался.

— Я как-то заметил ему, что мне не понравились слова одного нашего общего знакомого, — вспоминал Леон Они-ков. — Примаков остановил меня: «Он может, он друг». Я это запомнил. Друг вправе сказать всё, что считает нужным, это на дружбе не отразится.

Ну, конечно, объединяла любовь к застольям. Томас Колесниченко:

— Когда он стал главой правительства, мы очень переживали, что редко видимся. Такого раньше не было. Даже когда он был министром, мы встречались регулярно, почти каждую неделю…

Когда Примаков покинул Белый дом, его тесное общение с друзьями возобновилось.

Став министром иностранных дел и потом главой правительства, Примаков недолюбливал журналистов, считая, что многие из них пишут недостоверно. Но когда-то сам Евгений Максимович был очень заметным журналистом.

— Он удивительно быстро учился и умел в очень короткий срок вникнуть в суть проблемы, которой он до сих пор не занимался, — говорил Валентин Зорин. — Очень хваткий ум, очень четкое мышление и умение увидеть суть. У нас не было принято одарять друг друга комплиментами. Я писал статью, показывал ему. Он, проглядев ее, говорил: «А чего ты написал пять страниц, когда хватило бы полутора?» И быстро отчеркивал в рукописи: «Вот это нужно, остальное — шелуха». То есть мгновенно разбирался в тексте, хотя тогда он был востоковедом, а я американистом, а статья была посвящена Америке. Это не мешало мне почти всегда, если только не взыгрывало самолюбие, соглашаться с его оценкой. Мы были тогда друзьями, а я влюбчив — не только в женщин, но и в друзей. Мне он казался выдающимся, замечательным человеком. Если вспомнить отношение к нему коллектива, тех, кто с ним работал, то это было уважение и восхищение. Главным редактором вещания на арабские страны он был назначен, будучи самым молодым в этом коллективе. А там работали умудренные востоковеды, арабисты. Его назначение они приняли с удовольствием и с огорчением с ним прощались.

— Как выглядел тогда Примаков? — спросил я Томаса Колесниченко.

— Он был худой, — ответил Колесниченко. — Веселый, всегда улыбающийся, в хорошем настроении, дружелюбен необычайно. Коммуникабелен, обаятелен. Он очень всем нравился, особенно женщинам…

В те далекие времена молодой Примаков, как человек с Кавказа, был вспыльчив и горяч. Он был утонченно внимателен к женщинам и был готов драться, если ему казалось, что кто-то бросил косой взгляд на его женщину.

Но как выяснилось, Примаков нравился отнюдь не всем.

В 1958 году его включили в группу журналистов, которые освещали визит Никиты Сергеевича Хрущева в Албанию. Первого секретаря ЦК КПСС сопровождали министр обороны маршал Родион Яковлевич Малиновский, член президиума ЦК Нуритдин Акрамович Мухитдинов (бывшего руководителя Узбекистана Никита Сергеевич забрал в Москву, считая, что в руководстве страны должен быть представитель Средней Азии, его же использовал для контактов с исламскими странами) и множество помощников. Поездка за границу, да еще в свите Никиты Сергеевича, была большой честью. Но после Албании Примаков попал в невыездные. Было такое понятие — люди, которым запрещался выезд за границу. Причем официально это не признавалось, и невозможно было получить объяснение: почему меня не пускают? Просто говорили: поездка нецелесообразна. Невыездной — значит неблагонадежный…

— Были мы молодые, уверенные в себе, — рассказывал Валентин Зорин. — Примаков стал неугоден сектору радиовещания идеологического отдела ЦК КПСС, потому что отстаивал то, что считал правильным, а не делал то, что ему говорили. Так что жизнь далеко не всегда ему улыбалась…

Эта история не красит иновещание. Ушел Примаков, потом Виталий Журкин, еще один будущий академик и директор Института Европы.

— Примаков всегда умел ладить с начальством. А что тогда случилось?

— Это тоже миф, что Примаков подлаживается под каждое руководство. Он подошел тому руководству, которое взялось за серьезную ломку старого. Ему не нужно подстраиваться ради карьеры. Он может отстаивать только то, во что сам верит.

«Я весьма осязаемо почувствовал скверное отношение ко мне заведующего сектором ЦК, — писал Примаков. — Может быть, ему не понравилось мое выступление на партсобрании, может быть, были какие-то другие причины, но я фактически оказался невыездным. “Рубили” даже туристические поездки.

Тогда же была запущена легенда о моем происхождении. Мне даже приписали фамилию Киршенблат. Позднее я узнал, что в других “файлах” мне приписывают фамилию Финкельштейн — тут уж вообще разведешь руками, непонятно откуда».

Ведь как забавно бывает в жизни. Человек, который выдавил Примакова с иновещания, заведующий сектором радио, со временем уступил свое место в аппарате ЦК Александру Николаевичу Яковлеву, тот станет другом Примакова и приведет его к Горбачеву в Кремль. Формально Евгения Максимовича не уволили, он ушел сам. И вот счастливый случай. Валентин Зорин позвонил своему однокашнику — Николаю Николаевичу Иноземцеву, который был тогда заместителем главного редактора газеты «Правда» и занимался как раз международной тематикой:

— У нас есть талантливый парень.

— Приводи, — ответил Иноземцев. — Только попозже, когда я полосы подпишу.

Полосы в «Правде» в те времена подписывались часов в двенадцать ночи. Зорин и Примаков приехали в редакцию в полночь. Просидели до двух часов ночи. Примаков понравился Иноземцеву. Николай Николаевич сказал:

— Я вас беру. Но в силу некоторых аппаратных причин сразу принять вас на работу в «Правду» я не в состоянии. Вам надо несколько месяцев где-то пересидеть.

— Где?

— В Институте мировой экономики и международных отношений, — придумал Иноземцев. — Вы же кандидат наук. Я позвоню директору — Арзуманяну и договорюсь, а вы подайте на конкурс — этому никто воспротивиться не сможет.

Иноземцев пришел в «Правду» с должности заместителя директора этого института. Но еще не знал, что через несколько лет сам вернется в институт уже директором и это будут его звездные годы.

Заодно Иноземцев вызвал заведующего отделом кадров «Правды»:

— Запросите соответствующие органы о возможности использовать Примакова в качестве нашего собственного корреспондента в одной из капстран.

Такой запрос отправлялся в отдел ЦК КПСС по работе с заграничными кадрами и выездам за границу. Этот отдел решал, кому можно ездить, а кому нельзя. На каждого выезжающего, кроме высших чиновников государства, отдел ЦК, в свою очередь, посылал запрос в Комитет госбезопасности. Чекисты, покопавшись в архиве, давали один из двух вариантов ответа: в благоприятном случае — «компрометирующими материалами не располагаем», в неблагоприятном, напротив, сообщали о наличии таких материалов, ничего не уточняя.

В принципе окончательное решение принимали в отделе ЦК. Он имел право пренебречь мнением КГБ и разрешить поездку за рубеж. На практике в аппарате ЦК никому не хотелось брать на себя такую опасную ответственность. Спрашивать КГБ, какими именно «компрометирующими материалами» он располагает, в отделе тоже не решались. И люди становились невыездными, не зная, в чем они провинились…

В сентябре 1962 года Примакова приняли в Институт мировой экономики и международных отношений Академии наук СССР. Ростислав Александрович Ульяновский, в ту пору заместитель директора Института востоковедения Академии наук, в свое время предложил Примакову защитить кандидатскую диссертацию и тем самым сыграл важную роль в его судьбе. Если бы Евгений Максимович вовремя не обзавелся кандидатской степенью, всё пошло бы иначе. А Ульяновский вскоре займет важный пост, станет заместителем заведующего международным отделом ЦК КПСС и будет курировать Ближний и Средний Восток.

Определили Евгения Максимовича на должность старшего научного сотрудника только что образованного сектора экономики и политики слаборазвитых стран. Руководил сектором будущий член-корреспондент Академии наук Виктор Леонидович Тягуненко. В секторе придерживались традиционных догм, далеких от реальности, но Примаков там, к счастью, не задержался. Когда выяснилось, что у КГБ нет претензий к Примакову и он является выездным, его в декабре того же года взяли на работу в центральный орган ЦК КПСС газету «Правда».

— Что касается этого деятеля из сектора ЦК, — сказал довольный Иноземцев, — то «Правда» вне пределов его влияния.

Примаков тогда и не предполагал, что Николаю Николаевичу Иноземцеву суждено сыграть очень важную роль в его жизни.

— Какие планы строил тогда Примаков и кем он мечтал стать? — спросил я Валентина Зорина.

— Имейте в виду, что рубрика «Если бы директором был я» появилась в «Литературной газете» много позднее, — ответил тот. — Интересы Евгения Максимовича тогда не сводились к карьере. Это происходило как-то само собой. Ясно было: как попашешь, так и пожнешь. У него было несколько этапов в жизни, и каждому делу он отдавался, совершенно не думая, что это всего лишь ступенька в карьере.

— Мечтал ли в те годы Примаков о большой политической карьере?

— Если и мечтал, то хранил это в себе.

Евгений Примаков работал в «Правде» сначала обозревателем, а вскоре стал заместителем редактора отдела стран Азии и Африки.

В 1950-е годы в редакции «Правды» существовали два иностранных отдела — собственно международный и отдел социалистических стран. Потом, в соответствии с веяниями времени, был создан и отдел стран Азии и Африки, заместителем редактора которого стал Евгений Максимович. В этом отделе трудились всего четыре-пять человек, чуть меньше, чем насчитывалось корреспондентов за рубежом, причем была ротация: поработав несколько лет за границей, корреспондент возвращался в редакцию, а на его место отправлялся кто-то из сотрудников отдела.

И Примаков, и другие правдисты-международники были молодыми людьми. Они много работали, но одновременно и наслаждались открывшейся перед ними увлекательной жизнью.

Всеволод Овчинников вспоминает:

— В свободное время мы ходили через дорогу в Дом культуры, где продавали пиво и бутерброды с кильками. Конечно, в нашем буфете на спиртное было табу. Но существует известный анекдот о том, как среди ночи кто-то с девятого этажа в «Правде» бросил пустую бутылку. Она упала на голову милиционеру, который ходил внизу. Приехал наряд из дежурной части. Милиционеры стояли внизу и ко всем выходящим из редакции принюхивались, чтобы выяснить, кто выбросил бутылку. Но водкой пахло ото всех, только от тети Паши, лифтерши, пахло портвейном…

Примакова привел в газету Иноземцев. Но это не было назначением по знакомству. Евгений Максимович был настоящим специалистом по Арабскому Востоку.

Томас Колесниченко рассказал историю, как Примаков чуть не погорел на этом:

— Он писал комментарий на радио. Как раз тогда в Москву прибыла какая-то важная делегация из Каира, велись закрытые переговоры. Примаков не имел никакого отношения к этим переговорам. Вдруг его вызывает руководитель иновещания:

— Как вы могли в комментарии раскрыть наши планы? Ведь идут такие серьезные переговоры!