Помоги проекту - поделись книгой:
2. Поселить Маклина и Бёрджесса в г. Куйбышеве и обязать Куйбышевский обком ВКП/б/ (т. Пузанова) предоставить им квартиры по 3–4 комнаты каждому. Обязать МГБ СССР за счет секретных сумм оборудовать указанные квартиры, а также выплачивать Маклину и Бёрджессу по 4000 рублей в месяц в течение пяти лет до приобретения ими специальности.
3. Разрешить привлекать Маклина и Бёрджесса к эпизодической работе в Издательстве иностранной литературы.
4. Обязать МГБ СССР обеспечить соответствующее наблюдение за Маклином и Бёрджессом».
Потом обоим разрешили обосноваться в столице. Но это немногим улучшило их жизнь. Гай Бёрджесс получил паспорт на имя Джима Андреевича Элиота. Его гомосексуальные пристрастия, склонность к выпивке и авантюризму раздражали чекистов, которые за ним приглядывали. Советской жизни он не выдержал. Попросил у КГБ разрешения вернуться в Англию, но этого никто не хотел. Он недолго прожил в Москве и умер, можно сказать, от тоски.
Доналд Маклейн, более спокойный по характеру, работал в Институте мировой экономики и международных отношений, писал книги и тихо возмущался социалистической действительностью. Жена от него ушла к Киму Филби, потом уехала из Советского Союза. Маклин поначалу сильно пил, но избавился от этого порока. Доктор исторических наук, он участвовал в проводившихся Примаковым ситуационных анализах.
Когда после арабо-израильской войны в октябре 1973 года на Западе разразился энергетический кризис, Примаков возглавил работу по его изучению. В результате появился труд под названием «Энергетический кризис в капиталистическом мире». Ситуационные анализы узловых проблем современности проводились в ИМЭМО постоянно.
А первый был проведен 16 октября 1970 года, когда выяснялись варианты развития событий после подписания договора с ФРГ. За два месяца до этого, 12 августа 1970 года, канцлер Федеративной Республики Вилли Брандт подписал с Косыгиным договор, нормализовавший отношения между двумя странами. ФРГ и Советский Союз признали нерушимость послевоенных границ и договорились решать спорные вопросы только мирным путем.
Послевоенная Европа жила в страхе перед советскими танками. Московский договор, подписанный Брандтом, помог европейцам расслабиться. И Москва несколько успокоилась, убедившись в том, что Федеративная Республика не готовится к военному реваншу. Восточная политика Брандта сделала жизнь в Европе более спокойной и разумной.
Но в Западной Германии сплотились силы, которые пытались торпедировать договор. Политбюро интересовал главный вопрос: будет ли договор ратифицирован бундестагом, где существовала сильная оппозиция правительству Брандта? Вот тогда ученые института попытались понять, как будут развиваться события в ФРГ. Всё обошлось, московский договор был ратифицирован…
В академической характеристике Примакова говорилось, что он «является автором методики краткосрочного прогнозирования развития политических ситуаций и под его руководством была создана и внедрена в практику научно-исследовательской работы такая эффективная форма исследований, как ситуационный анализ». В 1975 году Примакова включили в обширный список ученых, награжденных по случаю 250-ле-тия Академии наук. Ему вручили орден Трудового Красного Знамени. В 1979-м к пятидесятилетию он получил орден Дружбы народов. И в 1984 году — орден «Знак Почета» за участие в энергетической программе Академии наук СССР.
Вместе с Примаковым метод ситуационного анализа разрабатывали кандидат технических наук Владимир Иванович Любченко, который был энтузиастом применения математических методов, и Владимир Израилевич Гантман, руководитель сектора теоретических проблем исследования и прогнозирования международных отношений. В 1980 году группу ученых во главе с Примаковым выдвинули на Государственную премию. Но Любченко из списка пытались выкинуть. Примаков проявил характер и настоял на том, чтобы и его коллега получил заслуженное признание.
Примаков был автором и редактором закрытых работ — то есть докладов и справок, снабженных грифом секретности и предназначенных исключительно для руководства страны. Сотрудники института, опираясь на западные оценки состояния советской экономики, рисовали близкую к истине картину. Сила института состояла в том, что мировые дела сравнивались с нашими, и тогда становилось ясно, почему страна живет так плохо.
— Глаза на то, что происходит у нас в экономике, первым мне открыл Иноземцев, когда он был директором института, — рассказывал Томас Колесниченко.
Колесниченко только приехал из Африки и еще не видел Америки.
— Он такие вещи мне рассказал — для меня это был просто шок!
Иноземцев объяснял, насколько наша страна отстала от Запада и что происходит в нашей экономике. И его заместитель Примаков вскоре знал не меньше директора. Примаков много читал, ездил, но главным образом интеллектуальной энергией его питал институт. Там он мог получить любой материал на любую тему — мировая политика, экономика, рабочее движение. В институте существовал информационный отдел из ста двадцати экспертов, которые готовили огромное количество рефератов, сводок и справок. Даже если просто читать то, что производил институт за год, и то можно было стать энциклопедически образованным человеком.
За годы работы в институте Примаков перестал быть только специалистом по Ближнему Востоку и невероятно расширил свой научный кругозор. В институте изучали не только политику, но и экономику. Он читал справки и рефераты обо всех современных экономических теориях, что очень ему пригодилось, когда он возглавил правительство…
Институт сотрудничал с элитой мирового научного сообщества. Это было общение на высочайшем интеллектуальном уровне, чрезвычайно полезное для Примакова. Когда в Москву приезжал крупный государственный деятель, его подчас привозили в ИМЭМО поговорить о важнейших проблемах современности. Это тоже была полезная школа для будущего министра иностранных дел Примакова. Равно как и круглые столы в стране и за рубежом, где он знакомился с крупнейшими политологами и экономистами.
Евгений Максимович часто возглавлял научные делегации за границу, его хорошо принимали. Он быстро устанавливал контакты в мировом научном мире, умел произнести тост, разрядить обстановку, пошутить, никого не обижая.
Американский журналист Строуб Тэлботт, еще один специалист по России, который при президенте Билле Клинтоне стал первым заместителем государственного секретаря, вспоминал:
«Арбатов познакомил меня с другими учеными, проповедовавшими политику открытых дверей по отношению к иностранцам. Карьера одного из них впоследствии пересечется с моей. Евгений Примаков был тогда директором главного академического института СССР по Востоку. До этого он работал корреспондентом «Правды» в Каире, был признанным арабистом, и считалось, что у него тесные связи с КГБ».
Пройдет время, Примаков и Тэлботт столкнутся по ключевым вопросам мировой политики…
Иноземцев и Примаков переориентировали институт на оперативный политический анализ. Некоторые ученые упрекали их за пренебрежение серьезной академической наукой. Другие полагали, что они правы — важнее донести до руководства страны реальную информацию о положении в стране и мире.
— Так оно и было, — вспоминали старые сотрудники ИМЭМО. — Серьезное академическое изучение идет само собой, сидит себе ученый и корпит над своей монографией. А одновременно быстро анализируется текущая ситуация. У нас это называлось «задание», это был коллективный труд. Иногда это были «инициативные записки», а в основном сверху, из ЦК, шли задания — и их было очень много.
Приносило ли это какую-то пользу?
Судя по всему, лишь одна десятая научного продукта шла в дело, девять десятых пропадали.
Карен Нерсесович Брутенц, бывший первый заместитель заведующего международным отделом ЦК КПСС, вспоминал в своей книге «Тридцать лет на Старой площади»:
«Приходили, естественно, и интересные материалы. Но они полностью игнорировались, если расходились с заранее принятыми установками. Руководство считало, что оно по определению владеет истиной в последней инстанции. Эту убежденность укрепляло наличие особых источников информации, которые были недоступны ни работникам аппарата, ни тем более ученым. Наука скорее была нужна руководству для оснащения доводами уже одобренных позиций..»
Примаков стал видной фигурой в среде партийной интеллигенции, которая пыталась подтолкнуть руководство страны к разумному курсу. Работа в институте нравилась Примакову. Но в какой-то момент он почувствовал, что ему тесно в кресле заместителя директора. Ему хотелось развернуться.
В конце 1976 года в институте заговорили о том, что Примаков уходит. Генеральный директор ТАСС Леонид Митрофанович Замятин, принадлежавший к окружению Брежнева, предложил ему должность своего первого заместителя. С номенклатурной точки зрения это было значительное повышение — должность приравнивалась к первому заместителю союзного министра, да еще в таком идеологически важном учреждении, да еще под крылом Замятина.
Виталий Никитич Игнатенко, который сам многие годы руководил ТАСС, вспоминал:
— Примаков почему-то решил со мной посоветоваться, стоит ли ему идти. Он пришел ко мне — я был тогда заместителем генерального директора — и спросил в лоб: «Как ты считаешь, надо мне сюда идти?» Я представил себе, как такой блестящий ученый, душа общества — он был красивый, представительный — придет сюда, сядет, начнет
— Ему предложили пойти первым заместителем генерального директора ТАСС, — говорил Колесниченко. — Мы все, его товарищи, были в таком восторге.
А Иноземцев твердо сказал:
— Я против. Я не отпущу. Вот если бы его позвали директором ТАСС, тогда да. Женя — готовый директор.
Назначение в ТАСС не состоялось. Зато Примаков действительно очень скоро стал директором академического института. В 1977 году умер Бободжан Гафурович Гафуров, который десять лет, с 1946-го по 1956-й, был первым секретарем ЦК компартии Таджикистана. После XX съезда его сняли с поста первого секретаря. Поскольку он предусмотрительно сделал себя членом республиканской Академии наук, то его перевели в Москву директором Института востоковедения АН СССР. Гафуров написал несколько работ по истории таджикского народа и ислама и был в 1968 году избран в большую академию.
После смерти Гафурова в директора прочили Георгия Федоровича Кима, известного историка-востоковеда, члена-корреспондента Академии наук СССР. Он давно работал в институте и имел основания полагать, что его утвердят. Но якобы наверху была произнесена фраза, что двух академиков Кимов советской науке не надо… Потому что был еще академик Максим Павлович Ким.
В реальности утвердить Георгия Федоровича Кима на пост директора института отказался секретарь ЦК Михаил Васильевич Зимянин. По распределению обязанностей в аппарате ЦК он курировал отдел науки и учебных заведений. Почему-то за Зимяниным в бытность его редактором «Правды» утвердилась репутация порядочного человека и либерала. Возможно, кто-то другой на его должности вел бы себя еще хуже. Но либералом Зимянин никогда не был. Он откровенно сказал:
— Там кореец нам не нужен.
В конце декабря 1977 года Примаков был назначен директором Института востоковедения. Ветераны вспоминали, что, когда шушукались и называли возможные варианты, фигурировал и Примаков. Нельзя сказать, что ждали именно его, но и ничего удивительного в том, что он пришел, не было — специалист по Востоку, к тому времени член-корреспондент Академии наук, заместитель директора крупнейшего института.
Примаков настоял на том, чтобы его давнишний друг Ким был назначен его первым заместителем. Примаков так всё устроил, что возникло ощущение сдвоенного директорства. Ким стал не номинальным, а полноценным первым заместителем. Примаков тактично себя повел, и у Георгия Федоровича не было оснований обижаться. Они работали слаженно.
Примаков пришел в уважаемый институт с хорошими традициями и сильным коллективом. Институт востоковедения был основан в 1930 году в Ленинграде, а в 1950-м переведен в Москву. С 1960-го по 1970-й именовался иначе — Институт народов Азии. Здесь изучали культуру, литературу, философию, религии, языки стран Востока. Политикой интересовались меньше. Ею занимались коллеги в Институте Дальнего Востока, созданном в 1966 году, в разгар конфронтации с Китаем, с одной целью — изучать происходящее в Пекине.
Примаков изменил институтскую жизнь. По словам академика Нодара Симонии, Примаков показал себя очень независимым в действиях и суждениях человеком. Но в нем совершенно не было самодурства, кичливости и нетерпимости к критике. Когда Примаков в первый раз приехал в институт, его встречала целая бригада институтского начальства. Ловили его взгляд, следили, как поведет себя новый хозяин, вычисляли, какие у него слабости. При Гафурове установилось восточное почитание директора. Ждали чего-то подобного. Но Примакову это было не нужно. Когда он зашел пообедать в институтский буфет, это произвело сильнейшее впечатление на коллектив. Буфет академического института по тем временам был, конечно, лучше вокзального, но хуже школьного…
Говоря по-современному, Примакова назвали бы демократом-технократом. Было, впрочем, и настороженное отношение, как и несколько лет назад в ИМЭМО: пришел журналист, а не ученый. Но эти сомнения он быстро развеял, показал, что давно уже не просто журналист. Он наладил механизм, который исправно работал. Даже когда Примаков отсутствовал, работа не останавливалась. Особенно радовалась институтская молодежь. Появился человек, к которому можно обратиться и он поможет. Постепенно в институте привыкли, что есть начальство, отнюдь не глупое начальство, которое во всё вникает и во всём разбирается. Если он за что-то брался, то знали: это будет сделано. Если Примаков что-то говорил, обещал, можно было в его словах не сомневаться.
У него в институте были противники, те, кто его не любил, но ни один из них не мог сказать, что Примаков непрофессионал. Примаков тоже приспосабливался к коллективу. Он-то привык к дисциплине, которая существовала в ИМЭМО, и вызывал сотрудников на совещание к десяти часам, а в Институте востоковедения никто раньше одиннадцати не приходил. Как-то утром на совещание из всего коллектива явился только один сотрудник, самый молодой. Но директор никого не наказал. Это был повод для воспитательной работы.
— Если я что-то говорю, это должно быть сделано…
При нем в институте не было того, что часто случается в таких коллективах: склок, свар, зависти, интриг. Как умелый администратор, он этого не допускал.
И в Институте востоковедения Примакову ставили в вину то, что он мало занимается фундаментальными исследованиями. Он действительно интересовался в основном текущей политологией.
Сотрудники Института востоковедения рассказывали:
— Те, кто занимался традиционной тематикой, возможно, не очень были им довольны. Но фундаментальные исследования не пострадали. При Примакове ничего не было разрушено. А сектор науки, который исследовал современность, пошел в гору. Расширились научные связи, вырос авторитет института, люди стали работать активно. И нет ничего плохого в том, что наверх отправляется аналитическая записка и особенно — если она учитывается. Другое дело — кто там был наверху и как эта записка использовалась.
— Исследования ислама, Ближнего Востока — это при нем всё пошло вверх, — вспоминал доктор исторических наук Алексей Малашенко. — Надо еще иметь в виду, что это были восьмидесятые годы — агитпроп бдит, атеистическое воспитание еще существует. И при этом мы получили возможность достаточно объективно изучать ислам. Примаков выделил средства, ставки. Именно в эти годы наше исламоведение получило сильный импульс. Он эти исследования поощрял, патронировал, давал возможность работать. При нем не было никаких скандалов. В те времена писать об исламе было сложно, но необходимо — сначала исламская революция в Иране, затем революция в Афганистане.
В 1982 году Примаков, как директор Института востоковедения, выступал на коллегии Министерства иностранных дел, рассказывал о сложной и запутанной внутренней ситуации в Афганистане, не очень понятной и дипломатам. Говорил об авантюризме затеянной в стране аграрной реформы — в Афганистане вовсе нет революционной ситуации. Коллегия МИДа зло реагировала на неортодоксальные суждения директора академического института. А вот сам Громыко со многим солидаризировался, словно понимая бесперспективность афганской кампании.
Примаков обратил внимание на роль в Афганистане исламского духовенства. В апреле 1983 года ЦК КПСС примет постановление «О мерах по идеологической изоляции реакционной части мусульманского духовенства». Но это уже не поможет. Те, кто ввел войска в Афганистан, поссорились с мусульманским миром, способствовали возрождению религиозных чувств мусульманского населения Советского Союза и стремлению исповедующих ислам народов к государственной самостоятельности.
Исламская революция поначалу обрадовала советских руководителей. Международный отдел ЦК ее приветствовал, считая, что Тегеран теперь станет надежным союзником в борьбе против Запада. Особенно приятно было, что Соединенные Штаты лишились в Иране своих наблюдательных пунктов, которые располагались на границе с Советским Союзом. Эти станции с гигантскими антеннами находились близко к полигону, откуда запускались советские ракеты, — Тюратам (около Аральского моря), и к полигону, где испытывались противоракеты, — Сары-Шаган (около озера Балхаш).
Американские разведывательные посты в Иране фиксировали момент старта и записывали телеметрические данные, поступавшие на наземный командный пункт. Это позволяло фиксировать длину и диаметр советской ракеты, а также вес забрасываемого груза, то есть определять тип ракеты…
Так что изгнание американцев из Ирана было воспринято как подарок. В Москве предприняли попытку заигрывания с аятоллой Хомейни, но она быстро провалилась. Хомейни, придя к власти, уничтожил просоветскую партию Туде. Москва смолчала, чтобы не раздражать Хомейни. Но вскоре Хомейни дал понять, что ненавидит Советский Союз так же, как и Америку.
— Америка хуже Англии, — говорил Хомейни, — Англия хуже Америки, а Россия хуже их обеих.
Слова аятоллы являлись руководством к действию. Советский Союз именовали «восточным империалистом». На здании напротив советского посольства в Тегеране красовалась надпись «Смерть советским шпионам». Советская колония в иранской столице быстро сокращалась. Новые власти старались выдавить советских представителей из страны.
Примаков создал в Институте востоковедения группу, в которую вошли ученые из разных отделов, и они все вместе изучали ислам. Выпускали аналитические сборники, которые и по сей день представляют научную ценность.
— Когда обсуждалась ситуация в мусульманском мире, всё было предельно откровенно, — рассказывал Алексей Малашенко. — Я не помню, чтобы кто-то чего-то боялся — во всяком случае, когда речь касалась ислама. Другое дело, что через все выступления рефреном проходила сакраментальная фраза — написать мы этого не можем. Публиковать открыто наши труды действительно было нельзя, но кое-что всё-таки выходило в свет. У нас в институте был один сотрудник — феноменальный редактор. Они вдвоем с Примаковым должны были редактировать книжку. В таких случаях редактирует, разумеется, рядовой сотрудник, а директор в лучшем случае бегло просматривает текст и ставит свою подпись. Так принято во всех академических институтах. Вот приходит ко мне этот человек утром и говорит, что он просто потрясен. Он вечером дал Примакову рукопись книги — для порядка, а тот утром вернул рукопись со множеством пометок и замечаний…
В Институте востоковедения у Примакова защитил докторскую диссертацию на тему о «тайных связях сионистов с нацистской Германией» Махмуд Аббас (Абу Мазен). Он был одним из соратников председателя Организации освобождения Палестины Ясира Арафата и в январе 2005 года стал его преемником на посту президента Палестинской автономии.
Никто не думал, что Примаков проработает в институте до пенсии. Говорили, что он пойдет в гору. Видя его энергию и жажду деятельности, в этом предположении не было ничего удивительного. В 1979 году Примаков стал по совместительству профессором Дипломатической академии, затем профессором Московского университета. 15 марта 1979 года его избрали действительным членом Академии наук. Это пожизненное звание — вершина научной карьеры, свидетельство высокого социального статуса и некая гарантия материальных благ. Недаром советские партийные и государственные чиновники всеми правдами и неправдами пробивались в академию. Понимали, что рано или поздно лишатся хлебного места в аппарате, но из академии их не исключат и будут они получать высокую зарплату, смогут пользоваться машиной и академической поликлиникой. И вообще — одно дело пенсионер, тоскующий на лавочке у подъезда, другое — академик…
Примакова избрали академиком, когда ему еще не было и пятидесяти. Некоторые из коллег отнеслись к его избранию весьма скептически, не считая его научный вклад столь уж значительным. Другие отвечали на это, что Примаков, как и Николай Иноземцев, и Георгий Арбатов, и многие другие, стал академиком по праву директорства в крупном академическом институте.
Это одно из правил игры в учреждении, которое называется Академией наук. Академия организована по иерархическому принципу, следовательно, директор должен иметь соответствующие регалии. Кандидат наук, который управляет академиками? У нас это просто немыслимо. Директор института имеет неписаное право быть избранным как минимум членом-корреспондентом. Вот стать полным академиком значительно труднее. Кандидатура Примакова была выдвинута ученым советом Института востоковедения и ученым советом Института мировой экономики и международных отношений.
Каждый, кто защищал диссертацию, особенно докторскую, знает, как непросто организовать эту процедуру: собрать отзывы, подобрать оппонентов, найти выступающих. Когда речь идет о вступлении в академию, всё в тысячу раз сложнее. Важнее всего заручиться поддержкой других академиков — доказать им, что за этого человека нужно проголосовать. Физики, биологи или математики не знают обществоведов, и у них нет ни времени, ни желания изучать научные достижения претендентов. Как правило, они полагаются на мнение человека, которому доверяют. Многие академики-естественники доверяли Иноземцеву.
Иноземцев был интеллигентным человеком, великолепно знал классическую литературу — и русскую, и западную. Вот поэтому его приняли в свою среду такие фигуры, как Капица, Семенов, Басов, Прохоров, Котельников, Энгельгардт, старые академики, убеленные сединами. Они остановили свой выбор на Иноземцеве и с ним считались. Он мог позвонить «старикам» и поручиться за кого-то из кандидатов. И они голосовали за того, кого он указывал. К Иноземцеву хорошо относился и президент Академии наук Мстислав Всеволодович Келдыш.
— Всем нужна была поддержка, — говорила вдова Иноземцева профессор Максимова. — Что значило пройти в академию обществоведам, если естественники в принципе относились к ним весьма критически? Академики смотрели: приличный человек или нет? Плохих людей не пускали, даже когда на них власть давила. Но Примакова знали. Он сам по себе личность, и у него были уже заметные работы по энергетическому кризису, по Арабскому Востоку…
В 1974 году Примакова избрали членом-корреспондентом, а спустя пять лет действительным членом академии по отделению экономики. Почему по отделению экономики? Это понятно: он доктор экономических наук, окончил аспирантуру экономического факультета МГУ, но Арбатов и Иноземцев были докторами исторических наук… Всё объясняется просто: когда-то в системе Академии наук было решено включать международников в отделение экономики.
Ученые-международники пытались обрести самостоятельность, но у них не получалось. Они делегировали для беседы на самом верху человека, которому высшая власть не должна была бы отказать. Весной 1984 года сын члена политбюро и министра иностранных дел Громыко Анатолий Андреевич Громыко, в ту пору директор Института Африки и член-корреспондент Академии наук, побывал у генерального секретаря ЦК КПСС Константина Устиновича Черненко.
Ученые-международники хотели иметь свое отделение. Аргументация такая: чтобы наука более продуктивно помогала внешней политике, ЦК и Министерству иностранных дел, все институты внешнеполитического профиля объединить в один. В реальности это было нужно директорам институтов, чтобы таким образом — через свое отделение — попадать в академию, потому что вакансии давались на отделение. Отделение экономики с международниками местами делилось неохотно.
Отдел науки ЦК сопротивлялся созданию нового отделения в Академии наук. Ставший генеральным секретарем Черненко с уважением относился к Громыко-старшему, поэтому принял Громыко-младшего, внешне удивительно похожего на отца. Черненко выслушал его аргументы и всё записал. Спросил, кто может возглавить такое отделение.
— Арбатов или Примаков, — ответил Анатолий Громыко, который накануне похода в ЦК беседовал с Примаковым.
Академик-секретарь отделения — ключевая фигура для подведомственных институтов. Он утверждает штаты, научные и издательские планы институтов, выбивает для них ассигнования, подписывает назначения.
Через две недели Громыко-младшего вызвал к себе секретарь ЦК Михаил Зимянин. Ему Черненко поручил разобраться с предложением Громыко-младшего.
Зимянин с ходу отверг идею о создании отделения академиков-международников. Особое возмущение у секретаря ЦК вызвали кандидаты на пост главы отделения:
— Как это вы, Анатолий Андреевич, не понимаете простых вещей? Пред лагать Арбатова на пост руководителя отделения? Учтите, жизнь гораздо сложнее, чем вы думаете. Сами должны осознать, что к чему.
Громыко попробовал возразить:
— Есть еще академик Примаков, разве он не смог бы возглавить отделение?
Зимянин посмотрел на младшего Громыко с сожалением…
Мечта международников исполнилась только тогда, когда Зимянина отправили на пенсию, а Александр Николаевич Яковлев стал членом политбюро. В марте 1988 года было наконец создано Отделение проблем мировой экономики и международных отношений. Академиком-секретарем стал Примаков. Когда он ушел в Верховный Совет СССР, то передал секретарство своему старому другу Виталию Журкину, директору Института Европы. В марте 1998 года название изменили — теперь это Отделение международных отношений Российской академии наук. Так точнее.
Директорствуя в Институте востоковедения, Примаков и не предполагал, что очень скоро вернется в Институт мировой экономики и международных отношений. Произошло это в результате цепи драматических и трагических событий.
Последние годы академика Иноземцева сложились трудно. Он испытывал чувство сильного разочарования. Попытки хоть что-то изменить в стране не удавались. Видя, как дряхлеет и теряет интерес к работе Брежнев, говорил, что необходима смена руководства. Надеялся, что более молодые и энергичные люди дело повернут в нужное русло. Однажды отдыхал вместе с семьей Горбачевых в Кисловодске. Михаил Сергеевич еще был ставропольским секретарем. Иноземцев рассказывал Горбачеву, что происходит в мировом сельском хозяйстве, пытался «обратить в свою веру».
Профессор Маргарита Максимова вспоминала:
— Нужно понять то поколение. Они прошли войну, с огромным энтузиазмом взялись строить послевоенную жизнь. Мне слово «патриот» не очень нравится, какое-то оно неуютное, но Иноземцев — такой человек. Было, конечно, и желание сделать карьеру, продвинуться. Но всё отступало на второй план, главное — судьба России. Боль ужасная, переживания — вам не передать, что он испытывал, когда видел происходящее. Он так не вовремя родился…
Это была трагедия человека, который искал пути выхода из тупика и понял, что ничего не получается.
Иноземцев был осторожен, хорошо зная нравы товарищей по партии. Но и это его не спасло. Николай Николаевич был персоной, приближенной к Брежневу. Иноземцева избрали кандидатом в члены ЦК, а потом и членом ЦК КПСС, сделали депутатом Верховного Совета. Всё это были следы брежневского благоволения, закреплявшие его высокое положение. Брежнев его чуть ли не единственного в своем окружении называл по имени-отчеству. Но эта приближенность к генеральному секретарю ни от чего не застраховывала.
Главная работа Иноземцева с Примаковым состояла в том, чтобы давать советы власть имущим. Но к концу 1970-х власть постарела и окостенела. Она перестала слушать своих советчиков. Институтские разработки вызывали раздражение.
Догматики из Академии общественных наук и Московского университета давно называли ИМЭМО «ревизионистским гнездом». Затевались различные комиссии, в основном райкомовские, то есть совсем малограмотные и потому опасные. Они должны были выявить опасный отход института от генеральной линии партии. Иноземцев до поры до времени успешно отбивал атаки с помощью высокопоставленных знакомых.
Но в аппарате ЦК Иноземцева скорее терпели, видя особое расположение к нему генерального секретаря. Единомышленников во власти у него было немного. Вот характерная деталь. В своем кругу его называли Ник Ник. Тогдашний руководитель группы консультантов отдела пропаганды ЦК КПСС Вадим Алесандрович Печенев вспоминал, что на Старой площади Николая Николаевича именовали «Кока-Кола», что, по мнению аппаратчиков, «отражало его проамериканскую ориентацию».
К шестидесятилетию Иноземцева Академия наук написала представление в ЦК с просьбой присвоить ему звание Героя Социалистического Труда. Отдел науки ЦК и секретарь ЦК Зимянин воспротивились. Иноземцев получил не золотую звезду, а орден Ленина. Для знатоков аппаратной интриги это был ясный сигнал: Иноземцев не в фаворе.
Леонид Ильич был совсем плох, и на Иноземцева набросились. Спешили свести счеты. Начались самые настоящие гонения на институт. Проверки, комиссии, выговоры. Устроил всё это отдел науки ЦК КПСС, который тихо ненавидел ИМЭМО и ждал своего часа. Под обвинения подводилась политическая основа.
Однажды явился мелкий чинуша из отдела науки ЦК, потребовал собрать дирекцию — то есть руководителей отделов, ведущих сотрудников института. Иноземцев сказал:
— К нам приехал представитель отдела науки. Послушаем.
Ответственный товарищ заранее предупредил:
— Вопросов вы мне не задавайте. Мнение ваше меня сейчас не интересует. А вот вы выслушайте, что отдел науки ЦК партии думает по поводу вашей работы.
И развернул веер претензий. Почему аппаратчик вел себя так уверенно, выговаривая члену ЦК КПСС? Дело в том, что заведующий сектором экономических наук отдела науки Михаил Иванович Волков приходился свояком Константину Устиновичу Черненко (они были женаты на сестрах). Михаил Волков, не имевший серьезного экономического образования, ненавидел Иноземцева и его институт.
«Этот человек, — писал Вадим Андреевич Медведев, который при Горбачеве возглавлял отдел науки ЦК, — не был способен ни на что другое, кроме как блюсти идеологическую дисциплину, поддерживать теоретическую чистоту. Его указания институтам, в которых сосредоточены были крупнейшие научные силы, в кулуарах вызывали лишь ироническую реакцию, усмешки, но было не до шуток: в руках этих людей были все рычаги управления, в том числе организационно-кадровые вопросы. Секрет могущества Волкова был прост — он состоял в родственных отношениях с Черненко, ему полностью доверял Трапезников. Это и позволяло держать экономические институты под жестким контролем».
Отдел науки ЦК выражал недовольство тем, что в ИМЭМО слабо изучается американский империализм. Почему институт защищает разрядку, которая провалилась? Иноземцева обвиняли в том, что институт не разрабатывает теоретическую базу для борьбы с империализмом, а дает абсолютно антипатриотические, антисоветские рекомендации относительно политики вооружений:
— Ваши записки об ослаблении международной напряженности подрывают нашу обороноспособность. Америка вооружается, а мы хотим себя обезоружить…
Руководил отделом науки и учебных заведений ЦК КПСС давний помощник Брежнева Сергей Павлович Трапезников. В 1950-е годы он был директором республиканской Высшей партийной школы и одновременно главным редактором журнала «Коммунист Молдавии». В Кишиневе он вошел в команду Леонида Ильича, которая писала первому секретарю ЦК компартии Молдавии речи и статьи.
Поделиться книгой: