Идентичность. Стремление к признанию и политика неприятия

Во Франции гражданство давно рассматривается в политическом и территориальном смысле; хотя технически там практикуется jus sanguinis, относительно легкие условия натурализации позволяют второму-третьему поколению иммигрантов получать гражданство почти автоматически{8}. Французское гражданство традиционно определялось как преданность республике, французскому языку и французскому образованию; сенегальский поэт Леопольд Сенгор стал членом прославленной Французской академии в 1983 г. за вклад во французскую литературу.

Германия, Австрия и Швейцария (а также азиатские демократии, такие как Япония и Южная Корея), напротив, традиционно обосновывают гражданство «правом крови» и затрудняют натурализацию. До некоторой либерализации немецкого законодательства в 2000 г. дети иммигрантов второго и третьего поколения, родители которых приехали из Турции или других стран Ближнего Востока и говорили на идеальном немецком языке, получали гражданство с большим трудом. И наоборот, этническим немцам из бывшего Советского Союза и других стран восточного блока для натурализации достаточно было доказать немецкую этническую принадлежность, даже если они не говорили на немецком{9}. В Японии действует одна из наиболее жестких систем предоставления гражданства и натурализации из всех существующих в развитых демократиях, а также строгие ограничения на иммиграцию, в результате чего она является одной из наиболее «гомогенных» стран Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР){10}.

В начале XXI в. отдельные страны Европы начали реформировать законодательство о гражданстве{11}. Отказ от принципа jus sanguinis в пользу набора критериев натурализации, которым могли бы обоснованно соответствовать претендующие на гражданство иммигранты, в некотором отношении был полезен для социальной интеграции. Кандидат на гражданство должен знать историю страны, понимать ее политические институты и демонстрировать определенный уровень владения государственным языком. Однако в некоторых случаях эти требования были настолько жесткими, что создавалось впечатление, что они призваны скорее препятствовать ассимиляции, чем стимулировать ее. Так, в немецкой земле Баден-Вюртемберг условием получения гражданства является признание однополых браков — любопытное требование в свете ее собственной консервативно-католической традиции{12}.

Помимо формальных правил получения гражданства, ассимиляцию сдерживали открытый расизм и другие, более деликатные культурные барьеры{13}. Прилагательные «немецкий», «голландский», «датский» и т. п. всегда несли этническую коннотацию. И если уроженец Гватемалы или Кореи, эмигрировав в США, может с гордостью утверждать, что он является американцем с момента принятия присяги о гражданстве, немецким гражданам турецкого происхождения гораздо труднее называть себя немцами, даже если они родились в Германии и говорят на немецком языке как на родном. Нидерланды славятся своей толерантностью, но эта толерантность зиждется скорее на параллельно сосуществующих общинах, а не на индивидуальной интеграции. В условиях пилларизации (голл. — verzuiling)[35] протестантские, католические и светские общины в течение многих лет имели свои собственные школы, газеты и политические партии. Когда мусульмане начали массово прибывать в Голландию, они часто направлялись в их конфессиональную «вертикаль», также располагавшую собственными школами, где учились только дети мусульман. Голландская система исторически хорошо зарекомендовала себя как средство поддержания социального мира в разделенном обществе, но в XXI в. она стала препятствием для ассимиляции иммигрантов, принадлежащих к совершенно иной культуре.

Восточноевропейские государства, вошедшие в Евросоюз, были еще менее склонны принимать столь сильно отличавшихся в культурном отношении иммигрантов, чем страны — основатели ЕС. Советская оккупация после 1945 г. и навязывание коммунизма заморозили социальное и политическое развитие региона. В отличие от Западной Германии или Испании, странам Восточной Европы не было нужды бороться со своим националистическим прошлым, не предпринимали они и усилий по закреплению либеральных ценностей среди своих граждан. Они практически не сталкивались с иммиграцией и относились к наиболее однородным обществам развитого мира. После 1989 г. они с радостью избавились от коммунизма и устремились в Евросоюз, но многие из них не приняли позитивные либеральные ценности, воплощенные в новой Европе. В результате венгерский гражданин Виктор Орбан заявляет, что венгерская национальная идентичность основана на принадлежности к венгерскому этносу — точно так же, как Адольф Гитлер говорил, что немецкая идентичность основана на немецкой крови. Многие новые лидеры стран Восточной Европы воспринимали Брюссель как угрозу, прежде всего потому, что он открыл двери для неограниченной иммиграции с Ближнего Востока и из Африки.

Другим государством Евросоюза, которое никогда полностью не принимало европейскую идентичность, была Великобритания. В Великобритании — единственной из ключевых стран ЕС — голос евроскептиков годами звучал громко и уверенно. В число евроскептиков входили авторитетные консерваторы (это течение пополнялось и новыми участниками вроде Партии независимости Великобритании (UKIP) во главе с Найджелом Фараджем{14}). По прогнозам, неожиданное голосование Великобритании за выход из Европейского союза в июне 2016 г. приведет к катастрофическим экономическим последствиям, но для многих ратующих за выход из ЕС вопрос заключался скорее в идентичности, чем в экономике. Результаты этого голосования, возможно, станут понятнее в свете истории формирования английской идентичности.

Английский евроскептицизм коренится в давней вере в английскую исключительность. В 1066 г. страну захватили нормандские завоеватели, после чего ее история в течение нескольких веков была тесно переплетена с историей континента. Но когда Генрих VIII в начале XVI в. порвал с папством и создал национальную протестантскую церковь, в Британии начало формироваться особое чувство английской идентичности. По словам историка Алана Смита,

чувство национальной идентичности и уникальности продолжало расти, достигнув апогея в правление Елизаветы, когда оно получило классическое выражение в одном из самых влиятельных произведений английской литературы. «Книга мучеников» (The Acts and Monuments of the Church) Джона Фокса стала громкой декларацией положения о том, что протестантская Англия была «богоизбранной нацией», превосходящей порабощенных папистов континента и полностью независимой от любой власти, кроме власти Короны… Такова была теория английской, а затем и британской государственности, доминировавшая с тех пор до 1970-х гг., когда членство в Европейском сообществе вновь поставило страну в зависимость от решений внешнего источника власти{15}.

После разгрома испанской Непобедимой армады и в процессе политической борьбы в годы Гражданской войны XVII в., установившей суверенитет парламента, это чувство исключительности укрепилось. От завоеванного с таким трудом суверенитета было нелегко отказаться: если прислушаться к риторике «брекзитеров», континент все еще порабощен, но не папой или императором, а Европейским союзом.

Сегодня национальная идентичность в Европе, мягко говоря, озадачивает. Сторонникам Европейского союза не удалось создать сильное чувство общеевропейской идентичности, которое вытеснило бы национальные идентичности стран-участниц. Эти национальные идентичности живучи и разнятся между собой. Среди них есть относительно открытые, способные принять различные группы, как во Франции, есть и те, что намеренно препятствуют ассимиляции иммигрантов, как, например, нынешняя Венгрия. Региону угрожают не столько иммигранты, сколько политическая реакция на их присутствие и новое культурное разнообразие. Демоны евроскептицизма и антииммигрантской ксенофобии по природе своей глубоко нелиберальны; они могут подорвать открытый политический порядок, обеспечивающий процветание региона. Справиться с этой негативной тенденцией поможет не отказ от идентичности как таковой, а целенаправленное формирование национальных идентичностей таким образом, чтобы содействовать пониманию ценностей демократического и открытого общества.

По сравнению с большинством европейских стран, опыт взаимодействия Соединенных Штатов с иммиграцией гораздо богаче. Сложившаяся в Америке национальная идентичность лучше подходит для ассимиляции вновь прибывших. Но эта идентичность сформировалась в процессе длительной политической борьбы и до сих пор до конца не утвердилась. С момента избрания Дональда Трампа президентом в 2016 г. она подвергается серьезным испытаниям.

Трамп строил свою кампанию на противодействии иммиграции, особенно из Мексики и мусульманского мира. Как и их европейские единомышленники, многие сторонники Трампа утверждают, что хотят «вернуть свою страну», подразумевая, что их страна каким-то образом была у них украдена. В августе 2017 г. в Шарлоттсвилле, штат Вирджиния, прошел марш «Объединенных правых», в котором приняли участие неонацистские и расистские группы, скандировавшие «Кровь и почва!»[36], а факельное шествие намеренно напоминало марши национал-социалистов. Республиканский сенатор Бен Сасс в Twitter так отреагировал на этот слет: «Эти люди совершенно отвратительны — и не понимают Америки. Кредо нашего народа безусловно отвергает национализм „крови и почвы“»{16}.

Заявление Сасса о кредо американского народа было исключительно достойным, особенно на фоне поведения президента, который, похоже, солидаризировался со многими мерзостями, выставленными напоказ во время этого марша, и банальной трусости других политиков-республиканцев, не нашедших в себе сил на открытую критику. Но американская национальная идентичность с годами эволюционировала; «идентичность убеждений», о которой говорил Сасс, сложилась после десятилетий политической борьбы и до сих пор не принята всеми американцами.

Во второй статье альманаха Federalist один из отцов-основателей США Джон Джей так открыл дебаты по только что предложенному проекту американской конституции:

Провидение с радостью передало эту объединенную страну единому народу — народу, происходящему от одних предков, говорящему на одном языке, исповедующему одну религию, приверженному одним и тем же принципам правления, очень схожему в своем поведении и обычаях, народу со своими общими законными представителями, который силой оружия в борьбе, сражаясь бок о бок в течение долгой и кровавой войны, доблестно завоевал всеобщую свободу и независимость.

Обратите внимание, насколько конкретное и узкое определение американской идентичности дает Джей. Она основана на общей религии (протестантизм), этнической принадлежности (потомки англичан), общем языке (английский) и вере в одни и те же республиканские принципы управления. Даже Томас Пейн, считавшийся во времена Американской революции левым радикалом, был готов брататься только с «любым европейцем-христианином». Томас Джефферсон сомневался, что у него та же кровь, что и у «скочей»[37], и опасался, что в Соединенные Штаты могут понаехать иммигранты из «неправильных» частей Европы, привезя с собой «те принципы управления, которые они впитали с отрочества и от которых они сейчас бегут; или же, если они смогут их отбросить, на смену придет неограниченная распущенность»{17}.

Не только Джефферсон опасался дурного влияния «не тех» иммигрантов на американский народ. Появление в США множества ирландских католиков в 1840-е гг. вызвало всплеск нативизма, замешанного на страхе перед папизмом и алкоголизмом. В конечном итоге в 1917 г. этот страх вылился в принятие Восемнадцатой поправки — сухого закона. В какой-то момент англо-саксонские протестантские элиты США опасались немецких иммигрантов, которые могли принести в Соединенные Штаты свои абсолютистские инстинкты. Этот страх достиг пика после вступления страны в Первую мировую войну, когда многие американцы немецкого происхождения пытались скрыть свое этническое происхождение. То же самое можно сказать и о миллионах выходцев из Южной и Восточной Европы, прибывших на волне иммиграции, которая началась в 1880-х гг. и продолжалась до принятия в 1924 г. закона Джонсона — Рида, ограничившего въезд в Соединенные Штаты по национальному признаку.

Иными словами, религиозная и этническая принадлежность были ключевыми самоидентификаторами многих американцев. Однако нарратив об американском кредо имеет и глубокую наднационально-секулярную историческую семантику. Иммигрант из Франции Гектор Сент-Джон де Кревекёр в 1780-х гг. называл Америку «убежищем свободы, колыбелью будущих народов и пристанищем угнетенных европейцев», где «все вероисповедания смешаны, как и все народы». Джордж Вашингтон считал будущие Соединенные Штаты местом, «готовым принять не только Богатого и уважаемого Незнакомца, но и угнетенных и гонимых представителей всех Народов и Религий». Тот же Томас Пейн, который был готов брататься только с другими христианами, видел Соединенные Штаты состоящими из «людей разных народов, говорящих на разных языках», для которых «простой процесс построения правительства на принципах социальности и прав человека позволяет преодолеть все трудности и привести все части [страны] в сердечное единство»{18}. Эти воззрения лежат в основе девизов, выбитых на государственной печати Соединенных Штатов: Novus ordo seclorum («Новый порядок веков») и E pluribus unum («Из многих — единое»).

Гражданская война в Америке была, по сути, борьбой за национальную идентичность. Южные штаты однозначно связывали идентичность с расой, не допуская небелых к гражданству. Они ссылались на основополагающие принципы конституции и утверждали, как это делал Стивен Дуглас, что демократическое большинство в каждом штате имеет право голосовать за рабство — или против него — по своему выбору, а федеральное правительство не имеет права влиять на этот выбор. Авраам Линкольн, напротив, обращался не к конституции, а к Декларации независимости, утверждавшей, что «все люди созданы равными». В дебатах с Дугласом он утверждал, что этот принцип равенства имеет приоритет перед правами штатов; демократическое большинство в отдельных штатах не может ущемлять основополагающие права людей, живущих в них. Ратовавший за сохранение союза Линкольн втянул страну в гражданскую войну, но он с самого начала понимал, что реальной проблемой является рабство и угроза, которую оно представляет для базового принципа равенства людей[38]. Это более широкое понимание идентичности стало «новым рождением свободы», о чем он говорил в Геттисбергской речи{19}.

Поражение Юга в Гражданской войне расширило понятие единства американского народа, что было зафиксировано в конституции. Тринадцатая поправка отменила рабство, Четырнадцатая распространила гражданство на всех рожденных или натурализованных на территории Соединенных Штатов (jus soli) и предоставила им равное право на справедливое судебное разбирательство, Пятнадцатая запретила ограничивать граждан страны в активном избирательном праве по признаку «расы, цвета кожи или в связи с нахождением в рабстве в прошлом». Стыдно признать, но фактически эти поправки вступили в силу только через столетие — после периода борьбы за гражданские права, и даже сегодня эти принципы остаются под угрозой из-за попыток ограничить избирательные права меньшинств. Однако идея внерасовой национальной идентичности была закреплена именно тогда, вместе с полномочиями федерального правительства обеспечивать исполнение основополагающих прав граждан США. И это тоже стало одним из ключевых самоидентификаторов для многих американцев.

К середине ХХ в. существующее де-факто разнообразие Соединенных Штатов уже не позволяло определять американский единый народ в религиозных или этнических терминах. После массовой волны иммиграции на рубеже ХIХ — XX вв. доля американцев иностранного происхождения достигла примерно 15 % от общей численности населения. Слишком многие из них и их детей оказались вне традиционных религиозных или этнических категорий, чтобы политики могли говорить о Соединенных Штатах как о «христианской» или «англосаксонской» нации. Из четырех характеристик единого народа, данных Джоном Джеем, — общая религия, общая этническая принадлежность, общий язык, общая приверженность единым принципам управления — остались только две: язык и приверженность демократическому управлению[39]. Они и составили то лежащее в основе американской идентичности кредо, о котором говорил сенатор Сасс.

Это кредо, позволяющее понять американскую идентичность, сложилось в результате длительной борьбы, продолжавшейся более двух веков, и знаменует решительный разрыв с более ранними версиями идентичности, связанной с расовой, этнической или религиозной принадлежностью. Американцы могут гордиться этой исключительно предметной идентичностью, основанной на вере в общие политические принципы конституционализма, верховенства права, демократической подотчетности и безусловного равноправия. Эти политические идеи восходят непосредственно к эпохе Просвещения и остаются единственной возможной основой для объединения современной либеральной демократии, которая стала мультикультурной де-факто.

Тот тип политики идентичности, который все чаще выбирают как левые, так и правые, глубоко порочен, поскольку вновь обращается к трактовке идентичности на основе фиксированных характеристик, таких как расовая, этническая или религиозная принадлежность. Отказ от подобных идей в прошлом дался ценой больших потерь.

Левые сторонники политики узкой идентичности утверждают, что суть американской идентичности составляет разнообразие идентичностей; иными словами — наше разнообразие нас каким-то образом объединяет. Другие утверждают, что Соединенные Штаты слишком разнообразны, чтобы иметь национальную идентичность, и что об этом вообще не стоит беспокоиться. В свете возникших в последнее время популистских представлений об идентичности понятно, почему люди обращаются к разнообразию как к добродетели. Соединенные Штаты — многоликое общество, это правда. Но разнообразие само по себе не может быть основой самобытности; это примерно то же самое, что сказать, что наша идентичность в том, чтобы не иметь идентичности; или, скорее, что мы должны привыкнуть к тому, что у нас нет ничего общего вовсе, и вместо этого подчеркивать свою узкую этническую или расовую идентичность.

Правые — некоторые из них — отступили к более ранним версиям идентичности, выраженным через расовую или религиозную принадлежность. Бывший кандидат в вице-президенты от Республиканской партии Сара Пэйлин однажды назвала «настоящими американцами» жителей небольших городков и сельской местности, что однозначно исключает из числа «настоящих» многообразное население американских городов. Дональд Трамп поднял эту точку зрения на новые высоты, пробудив уродливую форму популистского национализма, предполагающую этническое или религиозное понимание страны. На одном из предвыборных агитационных митингов 2016 г. он сказал: «Единственная важная вещь — это единение нашего народа», потому что «все остальные ничего не значат»{20}. На деле это означает, что «настоящие люди» изгоняют или как-то насильно исключают «остальных» из жизни общества, а это рецепт не национального единства, а гражданской войны.

Многие теоретики современной демократии утверждают, что пассивного принятия демократического кредо недостаточно для того, чтобы система заработала. Демократия требует от граждан и активного проявления определенных добродетелей. Так, Алексис де Токвиль предостерегал, что в демократических обществах люди подвергаются соблазну замкнуться в себе и заботиться исключительно о собственном благополучии и благополучии своей семьи. По его словам, для успешной демократии необходимы патриотические, информированные, активные люди с гражданской позицией, желающие участвовать в политической жизни. В наш век поляризации можно добавить, что они должны быть открытыми, терпимыми к другим точкам зрения и готовыми идти на компромисс ради достижения демократического консенсуса.

Сэмюэл Хантингтон был одним из немногих современных политических мыслителей, утверждавших, что успех Соединенных Штатов как нации зависит не только от минимального признания идентичности, но и от определенных культурных норм и добродетелей. Широкую известность получил его вопрос, заданный в последней книге «Кто мы?»: «Была бы Америка Америкой, если бы в XVII–XVIII вв. ее заселили не британские протестанты, а французские, испанские или португальские католики? Ответ простой — нет. Это была бы не Америка, это был бы Квебек, Мексика или Бразилия»{21}. Он говорит об англо-протестантской культуре, которую считает необходимым компонентом американской идентичности; культуре, которая была построена на протестантской трудовой этике.

Хантингтона ославили расистом, а затем и академическим предтечей Дональда Трампа{22}. Однако правильное понимание аргумента Хантингтона снимает с него обвинения в расизме, даже если его политические установки в отношении иммиграции не по душе оппонентам[40].

Хантингтон не утверждает англо-протестантское прочтение американской идентичности в том смысле, что только англосаксонские протестанты могут претендовать на статус американцев. Он, скорее, говорит, что англо-протестантские поселенцы привезли с собой в Соединенные Штаты культуру, которая сыграла решающую роль в дальнейшем развитии страны в качестве успешной демократии. Важна именно культура, а не этническая или религиозная идентичность. В этом он, на мой взгляд, безусловно прав.

Хантингтон подчеркивал важность протестантской трудовой этики как элемента этой культуры. Фактически американцы работают гораздо усерднее, чем многие другие народы мира, — они работают меньше, чем многие азиаты, но, конечно, больше, чем большинство европейцев{23}. Корни этой трудовой этики действительно могут уходить в пуританство первых поселенцев. Но кто в Соединенных Штатах работает усерднее в наши дни? Скорее всего, это будет кореец-бакалейщик, или таксист-эфиоп, или садовник-мексиканец. Наследник же англо-протестантских переселенцев, скорее всего, живет за счет дивидендов в роскошном загородном клубе. Хотя мы можем признать исторические корни этой культуры, мы также должны признать, что она отделилась от своего особого этнорелигиозного истока, чтобы стать общей для всех американцев.

По моему мнению, Хантингтон напрасно опасается, что мексиканские иммигранты не примут англо-протестантские ценности и привычки. Опыт показывает, что особых оснований для такого беспокойства нет. Больше причин беспокоиться о том, что современные представления о мультикультурализме и политике идентичности создают ненужные препятствия для ассимиляции; у предыдущих поколений иммигрантов таких барьеров не было.

Вопрос не в том, следует ли американцам возвращаться к этническому и религиозному пониманию идентичности. Современная судьба Соединенных Штатов (как и любой другой разнообразной в культурном отношении демократии, которая хочет выжить) состоит в том, чтобы быть народом, имеющим твердые убеждения. Для того чтобы демократия работала, ей также необходима общая концепция добродетелей, не привязанных к конкретным социальным группам. Впрочем, сегодня было бы неверно связывать идентичность с расой, этнической или религиозной принадлежностью. Правильно будет сказать, что национальная идентичность в хорошо функционирующей демократии не исчерпывается пассивным принятием системы убеждений. Для этого требуется гражданственность и активное проявление добродетелей. Идентичность на основе убеждений — необходимое, но недостаточное условие успеха.

Глава 14. Что делать?

Мы не можем отказаться ни от идентичности, ни от политики идентичности. Идентичность, по выражению Чарльза Тейлора, — это «мощная моральная идея, ниспосланная нам», она пересекает границы и пронизывает культуры, поскольку основана на универсальной тимостической психологии человека. В соответствии с этой моральной идеей у нас есть подлинное внутреннее «я», которое не признается обществом, а это внешнее общество может быть фальшивым и репрессивным. Она фокусирует естественное требование признания достоинства и дает нам язык для выражения недовольства, возникающего, когда достоинство не признается.

Достоинство всегда будет требовать признания — и это к лучшему. Это требование стало искрой, из которой разгоралось пламя бесчисленных народных протестов, начиная с Французской революции и заканчивая возмущением оскорбленного тунисского уличного торговца. Люди хотели, чтобы с ними обращались как со взрослыми, способными влиять на власти, понукающие ими. Либеральная демократия строится на правах личностей, равных в своей свободе, то есть имеющих равную степень свободы выбора и действий в определении коллективной политической жизни.

Однако многим недостаточно того, что их просто признают обычными людьми наряду с остальными. Права, предоставляемые демократией, высоко ценятся человеком, живущим в условиях диктатуры, но после установления демократического правления воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. В отличие от своих родителей, молодые люди, выросшие в сегодняшней Восточной Европе, не имеют личного опыта жизни при коммунизме и принимают свободы, которыми пользуются, как должное. Это позволяет им сосредоточиться на других вещах — на скрытых возможностях, которые не удается развивать, и на том, как социальные нормы и институты сдерживают и подавляют их личность.

Более того, в либеральных демократиях совершенно не гарантировано равное уважение к гражданам как со стороны правительства, так и со стороны других граждан. О людях судят по цвету кожи, полу, национальному происхождению, внешнему виду, этнической принадлежности или сексуальной ориентации. Каждый человек и каждая группа так или иначе сталкиваются с неуважением, каждый имеет свое представление о достоинстве и требует его признания. Таким образом, политика идентичности порождает динамику, разделяющую общество на все более мелкие группы, имеющие собственный «жизненный опыт» виктимизации.

Неопределенность в отношении идентичности — естественное проявление жизни в современном мире. Модернизация означает постоянные изменения и разрушение старых форм и связей, а также возможности, отсутствовавшие прежде. Она мобильна, изменчива и сложна. Эта изменчивость в целом является положительным моментом: на протяжении поколений миллионы людей покидали деревни и традиционные общества, где у них не было выбора, ради общества, где этот выбор есть.

Однако свобода и широта выбора современного либерального общества также могут сделать человека несчастным и одиноким. Люди тоскуют по общине и упорядоченной жизни, которую, как им кажется, они потеряли или которой некогда обладали их предки. Истинными идентичностями, которые они ищут, оказываются те, что связывают их с другими людьми. Их могут соблазнить лидеры, внушающие, что они преданы и унижены существующими властями и что они принадлежат к важных общинам, величие которых будет признано вновь.

Многие современные либеральные демократии оказываются перед важным выбором. Они вынуждены адаптироваться к быстрым экономическим и социальным изменениям и стали гораздо более разнообразны в результате глобализации. Группы, которые ранее оставались незамеченными для общества в целом, теперь требуют признания и уважения. Однако вытесняемые ими на задний план группы ощущают, что теряют статус, а это порождает политику ресентимента и негативную реакцию с их стороны. Обращение к еще более узким идентичностям угрожает дестабилизировать общественный диалог и коллективные действия во всем социуме. Эта дорога в конечном счете приведет к краху и развалу государства.

Однако природа современной идентичности должна быть изменчива. Хотя некоторые могут убедить себя в том, что их идентичность основана на биологии и им неподвластна, современность предполагает множество идентичностей, которые формируются в результате социального взаимодействия на множестве уровней. Наши идентичности задаются расой, полом, местом работы, образованием, симпатиями и нацией. Для многих подростков идентичность формируется вокруг музыки, которую слушают они и их друзья.

Но если логика политики идентичности состоит в разделении общества на все более мелкие изолированные группы, то можно также создавать и более широкие идентичности, способные объединять и сплачивать более мелкие. Нет необходимости отрицать возможности и жизненный опыт отдельных людей, чтобы признать, что они могут разделять ценности и чаяния гораздо более широкого круга сограждан. Erlebnis может накапливаться и преображаться в Erfahrung; жизненный опыт может превратиться в просто опыт. Поэтому, хотя в современном мире мы никуда не денемся от политики идентичности, мы можем вернуть ее к более широким формам взаимного уважения достоинства, что сделает демократию более функциональной.

Как воплотить эти абстрактные идеи в конкретную политику? Для начала мы можем попытаться противодействовать злоупотреблениям, которые привели к формированию «возмущенных идентичностей», — таким как необоснованная жестокость полиции в отношении меньшинств или сексуальные посягательства и домогательства на рабочих местах, в школах и других учреждениях. Никакая критика политики идентичности не должна отрицать наличие реальных и неотложных проблем, требующих конкретных решений.

Есть и более амбициозная задача — интегрировать небольшие группы в более крупные объединения, способные стать опорой доверия и гражданственности. Мы должны поощрять формирование национальной идентичности, основанной на фундаментальных идеях современной либеральной демократии, и использовать государственную политику для сознательной ассимиляции прибывших в страну людей в соответствии с этими идеями — и этой идентичностью. Либеральная демократия имеет собственную культуру, которая должна пользоваться бóльшим уважением, чем культуры, отвергающие демократические ценности.

В последние десятилетия европейские левые поддерживают форму мультикультурализма, пренебрегающую интеграцией иммигрантов в национальную культуру. При этом они размахивали знаменем антирасизма, так что это совсем не выглядело доказательством того, что ассимиляция не работает. Новые правые популисты, со своей стороны, ностальгически оглядываются назад на угасающую национальную культуру, основанную на этнической или религиозной принадлежности, — культуру, которая была достаточно «гомогенной» и свободной от иммигрантов.

В Соединенных Штатах политика идентичности расколола левых на ряд фракций — групп с разной самоидентификацией, в каждой из которых доминируют энергичные политические активисты. Во многих отношениях они утратили связь с группой идентичности, которая раньше была их крупнейшим электоратом, — белым рабочим классом. В результате активизировались правые популисты, утверждающие, что под угрозой находится именно их идентичность; они нашли деятельного союзника в лице нынешнего президента, чье личное тщеславие только подпитывается гневом и рознью, которые он сеет в обществе.

Европейская повестка дня должна начинаться с пересмотра определений национальной идентичности, содержащихся в законах о гражданстве. В идеале Евросоюзу следует ввести единое гражданство, требования к соискателям которого основывались бы на соблюдении основных либерально-демократических принципов. Это «супергражданство» должно прийти на смену национальным законам о гражданстве. Это и прежде было политически невозможно, а сейчас, с ростом популистских партий по всему континенту, и вовсе нереально. Было бы полезно, если бы ЕС демократизировался, передав полномочия от комиссии парламенту, и попытался наверстать упущенное время, инвестируя в формирование европейской идентичности путем создания соответствующих символов и нарративов, которые можно было бы прививать в рамках общей системы образования. Это также, вероятно, превышает возможности союза из 28 государств, каждое из которых по-прежнему ревностно отстаивает национальные прерогативы и готово наложить вето на подобную программу. Таким образом, любые действия, предпринятые в этом направлении, — в лучшую или худшую сторону — будут приниматься на уровне стран — участниц ЕС.

Законы государств Евросоюза, основанные на принципе jus sanguinis, следует переработать под принцип jus soli, чтобы не ставить одну этническую группу в привилегированное положение по отношению к другой. Вводить жесткие требования к натурализации новых граждан — совершенно законная практика, Соединенные Штаты делают это на протяжении многих лет. В Соединенных Штатах в дополнение к доказательству постоянного проживания в стране в течение пяти лет новые граждане должны уметь читать, писать и говорить на английском языке на базовом уровне, знать историю страны и понимать систему государственного управления, иметь положительный моральный облик (т. е. не иметь судимостей), а также демонстрировать приверженность принципам и идеалам Конституции США путем принесения присяги на верность Соединенным Штатам Америки:

Настоящим я клятвенно заверяю, что я абсолютно и полностью отрекаюсь от верности и преданности любому иностранному монарху, властителю, государству или суверенной власти, подданным или гражданином которого я являлся доселе; что я буду поддерживать и защищать Конституцию и законы Соединенных Штатов Америки от всех врагов, внешних и внутренних; что я буду верой и правдой служить Соединенным Штатам; что я возьму в руки оружие и буду сражаться на стороне Соединенных Штатов, когда я буду обязан сделать это по закону; что я буду нести нестроевую службу в вооруженных силах США, когда я буду обязан делать это по закону; что я буду выполнять гражданскую работу, когда я буду обязан делать это по закону; и что я произношу эту присягу открыто, без задних мыслей или намерения уклониться от ее исполнения. Да поможет мне Бог{1}.

Сегодня, по мере роста уровня миграции, все более распространенным становится двойное гражданство. Для многих людей, путешествующих или имеющих семью в другой стране, наличие нескольких паспортов весьма удобно. Но если относиться к национальной идентичности серьезно, то это довольно сомнительная практика. Различные нации имеют различную идентичность и разные приоритеты, что может вызвать классический конфликт интересов. Наиболее очевидной проблемой является военная служба: если две страны, гражданином которых является человек, вступают в войну друг с другом, то его лояльность автоматически оказывается под сомнением. Этот вопрос может показаться надуманным, ведь вероятность войны в большинстве регионов мира уменьшается, но мы, к сожалению, не можем гарантировать отсутствие военных конфликтов в будущем. Но даже исключая подобные обстоятельства, двойное гражданство порождает серьезные политические проблемы. Например, во время выборов 2017 г. в Германии авторитарный президент Турции Реджеп Эрдоган призвал граждан Германии турецкого происхождения голосовать за политиков, которые учитывают интересы Турции, а не за тех, кто лучше для Германии. Имеющим двойное немецко-турецкое гражданство, возможно, было труднее решить, кому отдать голос, чем тем, кто отказался от лояльности Турции{2}.

В дополнение к изменению формальных требований к гражданству европейским странам необходимо пересмотреть понимание национальной идентичности, отказавшись от ее обоснования этнической принадлежностью. В начале 2000-х гг. немецкий ученый сирийского происхождения Бассам Тиби предложил в качестве основы для немецкой национальной идентичности понятие Leitkultur — «доминирующая культура»{3}. Leitkultur определяется в либерально-просветительских терминах как вера в равенство и демократические ценности. Однако левые раскритиковали Бассама Тиби за то, что он ставит эти ценности выше других культурных ценностей. Этим левые невольно сыграли на руку не только исламистам, но и правым, которые по-прежнему верят в этнический характер идентичности. Германии нужно именно нечто подобное Leitkultur — нормативные перемены, которые позволят турку говорить о себе как о немце. Это начинает происходить, но медленно{4}.

В будущем появление чего-то вроде общеевропейской идентичности вполне возможно. Вероятно, это должно происходить вне громоздких и бюрократических управленческих структур современного Евросоюза. Европейцы создали замечательную цивилизацию, которой они должны гордиться, — цивилизацию, которая может охватывать людей из других культур, осознавая при этом свое своеобразие.

Соединенные Штаты гораздо более лояльны к иммигрантам, чем Европа, поскольку идентичность «американского кредо» сразу складывалась на основе долгой истории иммиграции. В отличие от европейцев, американцы гордятся натурализованными гражданами и, как правило, превращают церемонию предоставления гражданства в красочное событие с торжественным выносом знамени и воодушевляющими речами местных политиков. Как отмечал политолог Сеймур Липсет, в США человека можно обвинить в том, что он ведет себя «не по-американски», но нельзя сказать, что кто-то ведет себя «не по-датски» или «не по-японски». Американизм, «американскость» представляет собой совокупность убеждений и образа жизни, а не этническую принадлежность; можно отступить от первого, но не от второго.

Сегодня необходимо сделать особый акцент на идентичности «американского национального кредо», сложившейся после Гражданской войны, и защищать ее от нападок как левых, так и правых. Правые, представленные новыми белыми националистами, тянут страну назад к идентичности, основанной на расовой, этнической или религиозной принадлежности. Необходимо решительно отвергнуть эти взгляды как антиамериканские, в духе выступления Бена Сасса.

Левые пытаются подорвать легитимность американской национальной истории, делая упор на виктимизации, намекая, что расизм, гендерная дискриминация и другие формы систематической сегрегации каким-то образом заложены в ДНК страны. Все это было и остается отличительной чертой американского общества, и с этим необходимо бороться здесь и сейчас. Но прогрессистский нарратив можно наполнить и историями о преодолении барьеров и о том, что страна, основываясь на своих основополагающих принципах, признает достоинство все более широкого круга людей. Мечта Авраама Линкольна о «возрождении свободы» включает в себя этот нарратив; он же составляет и суть праздника, придуманного Линкольном, — Дня благодарения.

Несмотря на то что разнообразие принесло так много пользы Соединенным Штатам, национальная идентичность не может строиться вокруг разнообразия как такового. Идентичность должна быть связана с такими существенными идеями, как конституционализм, верховенство права и равенство людей. Американцы уважают эти идеи и имеют право лишить гражданства тех, кто их отвергает.

Как только страна определит свое кредо и связанную с ним идентичность, открытую для фактического разнообразия современных обществ, характер споров по поводу иммиграции неизбежно изменится. Как в Европе, так и в Соединенных Штатах в этих дебатах в настоящее время доминируют радикальные точки зрения: правые хотят полностью перекрыть иммиграцию и отправить нынешних иммигрантов обратно в страны их происхождения, а левые настаивают на том, что либеральные демократические государства должны взять на себя практически неограниченные обязательства по приему мигрантов. Однако внимание должно быть сосредоточено прежде всего на выработке оптимальных стратегий ассимиляции иммигрантов в соответствии с национальным кредо страны и ее идентичностью. Хорошо ассимилированные иммигранты привносят здоровое разнообразие в любое общество, и преимущества иммиграции в такой ситуации могут реализоваться полностью. Плохо ассимилированные иммигранты становятся бременем для государства, а в некоторых случаях — прямой угрозой безопасности.

Европейцы продолжают разглагольствовать о необходимости лучшей стратегии ассимиляции, но эффективную политику в этом отношении предложить не в состоянии. Программа реформ здесь весьма разнообразна, поскольку разные европейские страны подходят к проблеме совершенно по-разному. Политика многих государств — вроде голландской системы пилларизации — активно препятствует интеграции. Великобритания и ряд других европейских стран выделяют государственные субсидии мусульманским школам наравне с христианскими и еврейскими. В какой-то степени это просто отражает географическую концентрацию иммигрантских общин и делается во имя равенства подхода к разным общинам. Однако если целью все же является ассимиляция, то эта структура должна быть заменена системой общих школ со стандартизированным учебным планом. Было бы преувеличением полагать, что это политически осуществимо — как в Великобритании, так и в Нидерландах, — но именно такой подход необходим, если эти страны серьезно относятся к интеграции{5}.

Во Франции проблема несколько иная. Французская концепция республиканского гражданства, как и ее американский аналог, является нациеобразующим кредо, построенным на идеалах свободы, равенства и братства, провозглашенных Великой французской революцией. Закон 1905 г. о laïcité — праве на свободу вероисповедания — формально отделяет церковь от государства и не позволяет государству финансировать религиозные школы, как это происходит в Великобритании или Нидерландах{6}. Французская проблема триедина. Во-первых, что бы ни говорило французское законодательство, в обществе сохраняется дискриминация, ограничивающая возможности иммигрантов. Во-вторых, французская экономика годами демонстрирует низкие темпы роста, в результате чего общий уровень безработицы вдвое превышает уровень безработицы в соседней Германии. Применительно к французской иммигрантской молодежи эта цифра достигает 35 %, тогда как в целом уровень молодежной безработицы во Франции составляет 25 %. Одной из важнейших задач интеграции иммигрантов во Франции является обеспечение их работой, что даст им надежду на лучшее будущее. Добиться этого можно, например, путем либерализации рынка труда, к чему стремится Эммануэль Макрон. Наконец, сама идея французской национальной идентичности и французская культура подвергаются нападкам как исламофобские; для многих левых ассимиляция политически неприемлема. Защиту республиканских идеалов универсального гражданства нельзя оставлять в руках таких партий, как «Национальный фронт».

В Соединенных Штатах программа ассимиляции начинается с государственного образования. В течение длительного времени наблюдается спад в области преподавания основ гражданского права не только для иммигрантов, но и для коренных американцев, и эту тенденцию необходимо обратить вспять. Как и в Европе, в США имеются стратегии, препятствующие ассимиляции, например преподавание 13 или около того различных языков в системе государственных школ Нью-Йорка. Дву- и многоязычные программы рекламируются как средство, ускоряющее освоение английского языка теми, кто не является его носителем. И эта практика уже сформировала свою группу влияния — бюрократия от образования защищает собственные интересы независимо от фактических успехов учеников в английском{7}.

Ассимиляция иммигрантов может потребовать еще более активных мер. В последние десятилетия суды Соединенных Штатов и других развитых демократических государств постепенно стирают различия между гражданами и негражданами{8}. Неграждане пользуются многими субъективными правами[41], включая право на надлежащую правовую процедуру, свободу слова, собраний, свободное вероисповедание, а также имеют доступ к целому ряду государственных услуг, включая образование. Неграждане несут и обязанности наравне с гражданами: они должны подчиняться закону и платить налоги, но только граждане могут стать присяжными заседателями. Различие между легализованными и нелегализованными негражданами более очевидно, поскольку последние подлежат депортации, но даже те, кто не имеет документов, обладают правом на справедливое судебное разбирательство. Единственным основным правом, которое предоставляется исключительно гражданам, является право голоса; кроме того, граждане могут свободно въезжать в страну и выезжать из нее и рассчитывать на поддержку правительства за границей.

Эти различия — какими бы малыми они ни были — важно сохранять. Основные права человека универсальны, но полное осуществление прав, активно поддерживаемое государственной властью, является наградой за принадлежность к национальному сообществу и принятие правил этого сообщества. Право голоса особенно важно, поскольку дает долю участия в отправлении государственной власти. Как человек я могу иметь абстрактное право на гражданство и политическое представительство, но, будучи американским гражданином, я не имею никаких оснований полагать, что смогу голосовать в Италии или Гане, даже проживая в одной из этих стран.

Современные либеральные демократии не требуют многого в обмен на государственную защиту прав граждан, и в частности избирательного права. Чувство национальной общности может быть усилено всеобщей воинской или трудовой повинностью. Такой мандат подчеркивал бы, что гражданство требует преданности и жертвенности. Подтвердить гражданство человек может, отслужив либо в армии, либо на гражданской службе. Это условие фактически сформулировано в американской присяге о гражданстве, предусматривающей готовность носить оружие во имя страны или работать на гражданской службе, когда этого потребует закон. При правильной организации такая служба вынуждала бы молодежь работать вместе с представителями совершенно разных социальных классов, регионов, рас и национальностей, как это происходит сегодня в армии. И, как и все формы коллективной деятельности, это был бы мощный способ интеграции иммигрантов в национальную культуру. Национальная служба может стать современной формой классического республиканства, формой демократии, которая поощряет добродетели и работу на благо общества, а не просто оставляет граждан в покое, предоставляя им заниматься частной жизнью.

Ассимиляция, поставленная во главу угла политики, также означала бы, что уровень иммиграции и темпы изменений в обществе важны как для Европы, так и для Соединенных Штатов. Рост числа иммигрантов относительно коренного населения значительно усложняет ассимиляцию в доминирующую культуру. По мере того как иммигрантские общины достигают определенного размера, они, как правило, становятся самодостаточными и не нуждаются в связях с другими группами. Они могут набрать достаточную силу для того, чтобы не допускать государственные службы к исполнению их обязанностей на «своей территории» и ограничивать влияние школ и других государственных учреждений. В долгосрочной перспективе иммигранты, скорее всего, окажут положительное влияние на госбюджет, но для этого им нужно получить работу и стать гражданами-налогоплательщиками или законными резидентами. Большое число новоприбывших может вызвать недовольство местных жителей программами щедрых социальных пособий, что уже стало одним из значимых факторов в общественном расколе как в Европе, так и в США.

Либеральные демократии извлекают огромную пользу из иммиграции — как в экономическом, так и в культурном плане. Но они также, несомненно, имеют право контролировать свои границы. Демократическая политическая система основана на общественном договоре между правительством и гражданами, согласно которому обе стороны имеют обязательства. Такой договор не имеет смысла без определения гражданства и осуществления права голоса. Все люди наделены основным правом человека на гражданство, и, в соответствии со Всеобщей декларацией прав человека, никого нельзя произвольно лишить этого права. Но это не означает, что можно выбирать страну гражданства по желанию. Более того, международное законодательство не оспаривает право государств контролировать границы или устанавливать критерии для получения гражданства{9}. Беженцы заслуживают сочувствия, сострадания и поддержки. Однако, как и все моральные обязательства, эти обязательства должны быть ограничены практическими соображениями — объемом доступных ресурсов, иными государственными приоритетами и политической целесообразностью.

Для Европы это означает, что ЕС в целом должен быть в состоянии контролировать внешние границы лучше, чем сейчас, что на практике предполагает предоставление Италии и Греции материальной помощи, а также дополнительных серьезных полномочий для регулирования потока мигрантов в Европу. Организация, на которую возложена эта задача, «Фронтекс» (Агентство Европейского союза по безопасности), недоукомплектована, недофинансирована и лишена сильной политической поддержки тех государств — членов ЕС, которые больше всего заинтересованы в том, чтобы не допускать в Европу мигрантов. Шенгенская система свободного внутреннего передвижения не станет политически устойчивой до тех пор, пока проблема внешних границ Европы не будет так или иначе решена.

В Соединенных Штатах ситуация несколько иная. Иммиграционное законодательство много лет соблюдалось спустя рукава — и не потому, что соблюдение его невозможно, а в силу конкретной политической воли в конкретный момент. Хотя при администрации Обамы нелегальных мигрантов начали депортировать чаще, произвольный характер этих мер не способствовал формированию устойчивой долгосрочной политики. Правоприменение не требует возведения стены вдоль границы; огромная часть нелегальных мигрантов въехала в страну на законных основаниях, но осталась после того, как истек срок визы. Миграционное законодательство соблюдалось бы гораздо лучше, если бы была введена система санкций, которую поддержали бы работодатели, — система, предусматривающая общенациональную идентификацию, подтверждающую легитимный статус потенциального работника. Этого не произошло, потому что слишком многим предпринимателям выгодна дешевая рабочая сила, представленная нелегалами, и у них нет никакого желания обеспечивать исполнение этого закона. Еще одной причиной является уникальное американское неприятие общенациональной системы удостоверения личности, ведь правительству не доверяют ни левые, ни правые.

В результате в настоящее время в Соединенных Штатах находятся около 11–12 млн нелегальных мигрантов. Подавляющее их большинство уже давно живет в стране и выполняет полезную работу. Они воспитывают детей и ведут себя во всех отношениях как законопослушные граждане. Идея о том, что все они преступники, потому что въехали в страну, нарушив закон, смехотворна, хотя некоторые из них действительно преступники — как и некоторая часть коренного населения. Смешно также думать, что Соединенные Штаты могут когда-либо заставить всех этих людей покинуть их новую родину и вернуться в страны происхождения. Проект такого масштаба был бы достоин сталинского Советского Союза или нацистской Германии.

Итак, вопрос о базовой сделке по иммиграционной реформе назрел. Для выхода на нее правительству придется пойти на серьезные меры по охране границ в обмен на соглашение о предоставлении нелегальным иммигрантам, не связанным с криминалом, возможности получить гражданство{10}. Эту сделку, вероятно, поддержало бы большинство американцев, но жесткие противники иммиграции решительно отвергают любую форму «иммиграционной амнистии», а «проиммигрантские» группы выступают против более строгого соблюдения существующих правил. Поляризация и дисфункция американской политической системы сделали эту сделку недостижимой на много лет вперед. В других публикациях я приводил схожие примеры работы американской ветократии, позволяющей меньшинству легко блокировать консенсус большинства{11}.

Если Соединенные Штаты серьезно настроены на ассимиляцию иммигрантов, то им необходимо реформировать иммиграционную систему в соответствии с только что изложенными принципами. Приобретение американского гражданства и принесение присяги гражданина являются важными и яркими маркерами ассимиляции. Некоторые говорят, что, давая нелегальным иммигрантам возможность получить гражданство, государство вознаграждает их за нарушение американских законов и позволяет «пройти без очереди», ущемляя вполне легальных претендентов на натурализацию. Эту проблему может облегчить система обязательных общественных работ для иммигрантов. Нелепая фантазия о том, что миллионы нелегальных иммигрантов, мирно и продуктивно проживающих в стране, будут в конечном счете депортированы, создает дополнительное препятствие для ассимиляции — и создает его сама страна. В то же время неспособность Америки обеспечить соблюдение существующих законов делает эту проблему нерешаемой.

Государственная политика, направленная на успешную ассимиляцию иностранцев, может лишить динамики нынешний подъем популизма — как в Европе, так и в США. Новые группы, яростно выступающие против иммиграции, на самом деле представляют собой коалиции людей, испытывающих совершенно разные проблемы. Закоренелыми обскурантами движет расизм и фанатизм, их мнение почти невозможно изменить. С ними не стоит цацкаться — им нужно противостоять с нравственных позиций. Однако других беспокоит, смогут ли вновь прибывшие в конечном итоге ассимилироваться. Их волнует не столько иммиграция сама по себе, сколько число иммигрантов, темпы изменений и способность существующих учреждений адаптироваться к этим изменениям. Политика, направленная на ассимиляцию, может умерить беспокойство этих людей и оттолкнуть их от мракобесов. Но даже если этого не произойдет, политика ассимиляции будет полезна для национальной сплоченности.

Политика в отношении иммигрантов, беженцев и гражданства формирует центральный вопрос текущей дискуссии об идентичности, но этот вопрос гораздо шире. Политика идентичности уходит корнями в мир, в котором бедные и маргинализованные слои населения невидимы для своих сограждан, как отмечал Адам Смит. Ресентимент — недовольство утраченным статусом — начинается с реальных экономических трудностей, и одним из способов смягчения ресентимента является решение проблем занятости, доходов и безопасности.

Однако в США многие левые еще несколько десятков лет назад перестали задумываться над амбициозными социальными проектами, призванными улучшить условия жизни беднейших слоев населения. Оказалось, что говорить об уважении и достоинстве легче, чем разрабатывать потенциально затратные планы, которые позволят заметно сократить неравенство. Важным исключением стал президент Обама, чей закон «О доступном медицинском обслуживании» (АСА — Affordable Care Act) стал важной вехой в социальной политике США. Противники ACA пытались представить это вопросом идентичности, намекая, что программа разработана чернокожим президентом, чтобы помочь своим чернокожим избирателям. Но на самом деле это была национальная стратегия, направленная на оказание помощи менее обеспеченным американцам, независимо от их расы или идентичности. Многие из бенефициаров закона — белые сельские жители Юга, которых тем не менее уговорили голосовать за республиканских политиков, сделавших все, чтобы отменить АСА.

Политика идентичности — точнее, политизация ее — усложняет разработку подобных амбициозных программ. На протяжении большей части XX в. политический процесс в либеральных демократиях развивался вокруг основных вопросов экономической политики. Левые прогрессисты стремились защитить простых людей от капризов рынка и использовать власть государства для более справедливого распределения ресурсов. Правые, со своей стороны, хотели защитить свободное предпринимательство и возможность каждого участвовать в рыночном обмене. Коммунистические, социалистические, социал-демократические, либеральные и консервативные партии выстроились слева направо по политическому спектру, «единицами измерения» которого можно считать желаемую степень государственного вмешательства и приверженность либо равенству, либо личной свободе. Существовали и другие важные группы идентичности, включая партии, преследующие националистические, религиозные или региональные цели. Но стабильность демократической политики с конца Второй мировой войны до настоящего времени обеспечивалась доминированием левоцентристских и правоцентристских партий, которые в основном соглашались с легитимностью демократического государства всеобщего благосостояния.

Этот консенсус в настоящее время представлен «старым истеблишментом», позиции которого настойчиво атакуют новые партии, выросшие на политике идентичности. Это представляет серьезную проблему для будущего демократической системы. Причиной резкой политической поляризации начала ХХ в. была экономическая борьба, но демократии обнаружили, что носители противоположных экономических взглядов порой способны преодолеть разногласия и прийти к компромиссу. Противоречия, связанные с идентичностью, разрешить сложнее: вы либо признаете меня и мою точку зрения, либо нет. Возмущение утратой достоинства или пренебрежением часто вызвано экономическими причинами, но борьба за идентичность мешает нам сосредоточиться на политических мерах, которые реально способны решить эти проблемы. В таких странах, как Соединенные Штаты, Южная Африка или Индия, где существует расовая, этническая и религиозная стратификация, труднее создавать широкие коалиции рабочего класса для борьбы за перераспределение благ, поскольку группы, идентифицирующие себя с более высоким статусом, не желают делать общее дело с теми, кто находится ниже, и наоборот.

Выходу политики идентичности на авансцену способствовали технологические изменения. Когда в 1990-х гг. интернет стал платформой массовой коммуникации, многие наблюдатели (включая меня) считали, что он будет важным фактором продвижения демократических ценностей. Информация является одной из форм власти, и если интернет расширил доступ к информации для всех, то он также должен был распределить власть еще шире. Более того, сложилось впечатление, что с развитием социальных сетей возник полезный мобилизационный инструмент, позволяющий единомышленникам объединиться вокруг общественно важных вопросов. Казалось, что «пиринговая» природа интернета, дающая возможность общаться лицом к лицу, устранит тиранию всякого рода иерархических контролеров, диспетчеров и посредников, определяющих, какого рода сведения могут получить люди.

Поначалу так оно и было: все восстания против авторитаризма — от «революции роз» в Грузии и «оранжевой революции» на Украине до провалившейся «зеленой революции» в Иране, Тунисского восстания и восстания на площади Тахрир в Египте — все они развивались при мобилизующем участии социальных сетей и интернета. Правительственные операции стало гораздо труднее держать в секрете, когда у обычных людей появились технологические средства для передачи информации о злоупотреблениях; движение «Black Lives Matter», вероятно, не возникло бы без повсеместного распространения мобильных телефонов и видеорекордеров.

Но со временем авторитарные правительства, такие как правительство Китая например, поняли, как использовать интернет для контроля над собственным населением и как с помощью интернета сделать его политически безопасным, в то время как Россия научилась превращать социальные сети в оружие, ослабляющее ее демократических соперников{12}. Но даже без этих внешних игроков социальные медиа смогли ускорить фрагментацию либеральных обществ, играя на руку группам идентичности. Интернет связывал друг с другом единомышленников, освобождая их от тирании географии и позволяя общаться в так называемых информационных пузырях, ограждая себя от чуждых людей и взглядов. В большинстве офлайновых сообществ число людей, верящих в некую экстравагантную теорию заговора, было бы ограниченно; в интернете же можно найти тысячи ее поклонников. Подрывая работу и авторитет редакторов, фактчекеров — да и профессиональную этику традиционных СМИ, интернет способствовал распространению недостоверной и некачественной информации, клеветы в адрес политических оппонентов и компромата на них. Анонимность интернета позволяет пренебрегать требованиями хорошего тона и благовоспитанности. Интернет не только поддерживает готовность общества рассматривать себя в терминах идентичности, но и способствует появлению новых идентичностей в онлайновых сообществах и форумах.

Страхи перед будущим порой наилучшим образом отражаются в художественной литературе, особенно в фантастике, которая пытается представить будущие миры, основанные на новых технологиях. В первой половине ХХ в. многие из этих мрачных пророчеств были связаны с крупными, централизованными, бюрократическими тираниями, уничтожавшими индивидуальность и частную жизнь. В книге «1984» Джордж Оруэлл предсказывал, что Большой брат будет следить за людьми через телеэкраны, а в «Дивном новом мире» Олдоса Хаксли государство использовало биотехнологии для стратификации и контроля общества. Но в последние десятилетия века, когда в центре внимания оказался экологический коллапс и неконтролируемые вирусы, содержание антиутопий начало меняться.

Однако одно из конкретных направлений фантастической литературы говорит о беспокойстве, вызванном именно политикой идентичности. Авторы, пишущие в жанре киберпанк, — Брюс Стерлинг, Уильям Гибсон, Нил Стивенсон и другие — увидели будущее, в котором доминируют не централизованные диктатуры, а неконтролируемая социальная раздробленность, поддержанная новой, бурно развивающейся технологией под названием «интернет». Роман Стивенсона 1992 г. «Лавина» (Snow Crash) описывает трехмерную виртуальную метавселенную, в которой люди выбирают себе аватаров, взаимодействуют и изменяют идентичность по желанию. Соединенные Штаты меж тем распались на анклавы, поддерживающие узкоспециализированные идентичности: так, Новая Южная Африка — анклав расистов под флагом Конфедерации, а Большой Гонконг — анклав для китайских иммигрантов, принадлежащий господину Ли. Для поездок из одного района в другой требуются паспорта и визы. ЦРУ превратилось в частную компанию, а авианосец USS Enterprise стал плавучим домом для беженцев. Полномочия федерального правительства сжались до границ территорий, на которых находятся федеральные здания{13}.

Современный мир одновременно движется в направлении противоположных антиутопий — гиперцентрализации и бесконечной фрагментации. Китай, например, строит крупнейшую диктатуру, при которой правительство собирает сведения о повседневных действиях каждого гражданина и использует технологии больших данных и систему социального кредитования для контроля населения. С другой стороны, в разных частях мира происходит распад централизованных институтов, возникают несостоятельные государства, растет поляризация и все меньше согласия в том, что считать общими целями. Социальные сети и интернет способствовали появлению изолированных сообществ, огражденных не физическими барьерами, а верой в общую групповую идентичность.

Самое хорошее в антиутопиях то, что они почти никогда не сбываются. Наша способность представить наихудшее развитие событий, да еще и в гипертрофированном виде, служит полезным предупреждением. Роман «1984» стал мощным символом тоталитарного будущего, которого мы хотели избежать; эта книга оказалась своего рода прививкой от тоталитаризма. Мы можем представить себе и лучшее будущее, где учитывается растущее разнообразие обществ, но это разнообразие по-прежнему служит общим целям и поддерживает, а не подрывает либеральную демократию.

Сегодня идентичность лежит в основе многих политических явлений — от новых популистских националистических движений до исламистских группировок и бурных разногласий в университетских кампусах. Мы не можем мыслить о себе и своем обществе иначе как в терминах идентичности. Но мы должны помнить, что личность, живущая глубоко внутри нас, изменчива и необязательно присуща нам от рождения. Идентичность может быть использована для того, чтобы сеять рознь, но ее можно использовать — и уже использовали — для интеграции и объединения. В конце концов такая политика идентичности станет верным средством от современного популизма.

Об авторе

Фрэнсис Фукуяма — американский политолог, философ и политический экономист. Старший научный сотрудник Института международных исследований имени Фримена — Спольи Стэнфордского университета, а также директор Центра по вопросам демократии, развития и верховенства права в Стэнфорде. Преподавал в Школе перспективных международных исследований имени Пола Нитце в Университете Джонса Хопкинса, а также в Школе публичной политики Университета Джорджа Мейсона. Фукуяма был научным сотрудником корпорации RAND, а также занимал должность заместителя директора отдела политического планирования Госдепартамента США. Сотрудничает с ведущими политическими журналами The National Interest, The Wall Street Journal, The American Interest, Foreign Affairs. Автор книг «Конец истории и последний человек», «Государственный порядок», «Угасание государственного порядка», «Доверие» и «Америка на распутье».

Примечания

Предисловие автора

1. Francis Fukuyama, «The Populist Surge,» The American Interest 13 (4) (2018): 16–18.

2. Larry Diamond, «Facing Up to the Democratic Recession,» Journal of Democracy 26 (1) (2015): 141–155.

3. Francis Fukuyama, «The End of History?» National Interest 16 (Summer 1989): 3–18; The End of History and the Last Man (New York: Free Press, 1992)[42].

4. Я интерпретирую Гегеля через точку зрения Александра Кожева[43], который считал формирование Европейского экономического сообщества воплощением конца истории.

5. Francis Fukuyama, The Origins of Political Order: From Prehuman Times to the French Revolution (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2011); Political Order and Political Decay: From the Industrial Revolution to the Globalization of Democracy (New York: Farrar, Straus and Giroux, 2014)[44].

6. Я благодарен тем, кто действительно нашел время на то, чтобы прочесть мою книгу, в частности Полу Сагару (см. его статью: Paul Sagar, «The Last Hollow Laugh,» Aeon, March 21, 2017, https://aeon.co/essays/was-francis-fukuyama-the-first-man-to-see-trump-coming).

7. Лекция памяти Сеймура Мартина Липсета (Seymour Martin Lipset Lecture); см: Francis Fukuyama, «Identity, Immigration, and Liberal Democracy,» Journal of Democracy 17 (2) (2006): 5–20; Latsis lecture «European Identity Challenges,» прочитанная в Университете Женевы в ноябре 2011 г. (см. «The Challenges for European Identity,» Global, January 11, 2012, http://www.theglobaljournal.net/group/francis-fukuyama/article/469/).

Глава 1. Политика достоинства

1. Samuel P. Huntington, The Third Wave: Democratization in the Late Twentieth Century (Oklahoma City: University of Oklahoma Press, 1991)[45].

2. Steven Radelet, The Great Surge: The Ascent of the Developing World (New York: Simon and Schuster, 2015), 4.

3. Исчерпывающее описание роста глобального неравенства см. в: Branko Milanovic, Global Inequality: A New Approach for the Age of Globalization (Cambridge, MA: Belknap Press, 2016)[46].

4. Diamond, «Facing Up to the Democratic Recession,» 141–155.

5. Ali Alichi, Kory Kantenga, and Juan Sol., «Income Polarization in the United States,» IMF Working Paper WP/16/121 (Washington, DC, 2017); Thomas Piketty and Emmanuel Saez, «Income Inequality in the United States, 1913–1998,» Quarterly Journal of Economics 118 (1) (2003): 1–39.