Помоги проекту - поделись книгой:
После ее номера по залу еще долго носился восхищенный шумок. А Дудкин обалдело смотрел и смотрел на середину манежа, хотя артистка уже ушла, лестницу убрали и пьедестал уволокли. Но он не мог воспринимать ничего другого.
Его друг был в ударе, публика много смеялась, но для Дудкина словно бы светилось на весь цирк имя волшебницы, которую провозгласили с манежа: «Варвара…» Фамилию он не расслышал.
Сведения, полученные от Сени, вроде бы утешили Дудкина: Варвара в разводе — муж ее беспросветно пил. Нехорошо радоваться чужой беде, но пускай Вову считают эгоистом! Дудкин окончательно решил писать репертуар для цирка…
Он принялся сочинять трескучие парады, звонкие частушки, даже репризы для клоунов пытался придумать. Однако все это вежливо отвергалось. А он писал, писал и приносил в цирк в надежде, что вдруг случайно встретит там Варвару. Но пойти за кулисы стеснялся, а в репертуарном отделе она не появлялась. Про возвращение на завод он попросту забыл.
Конечно, можно было бы попросить Сеню познакомить с артисткой, но почему-то Дудкин хотел положиться на случай.
Однажды на утреннике он сам сунулся за кулисы, но едва не споткнулся о силача, разминавшегося гирями, с трудом обогнул сооруженьице, на котором тоненькая девушка крутила ногами бочонок, и налетел на свирепых униформистов, надвигавшихся с дюралевым шестом прямо на него. Отступив, едва не попал под «остывавшую» после выступления лошадь, которую выводили во двор.
Но наконец первое произведение для цирка было принято. А радость, как и беда, не приходит в одиночку. Получив гонорар, Дудкин в дверях столкнулся с Варварой. Она пришла к музыкальному редактору за нотами.
В жизни она оказалась точно такой же, как на манеже. В ней удивительно сочетались простота с гордостью. Редактор, увидев, как Дудкин густо покраснел, пришел на выручку:
— Познакомьтесь, Варенька, — это наш новый автор.
— У меня сегодня маленький праздник, — забормотал Дудкин, — не уходите, пожалуйста, отсюда, мунутку! Прошу вас…
— Почему? — удивилась Варвара.
— Всего три минуты!.. Две!.. — крикнул Вова ничего не понимавшей артистке и опрометью выбежал из комнаты.
Рядом находился Центральный рынок, он выбрал там самый дорогой букет и, запыхавшись, вручил Варваре.
— От вашего искреннего поклонника! — только и нашел он что сказать. И порывисто поцеловал ее маленькую теплую и жесткую руку, очевидно считая, что только так и знакомятся с артистками.
Потом они вместе вышли из цирка, затем гуляли — он уже не помнит, где и сколько, — наконец она пошла на представление, и он дожидался ее у выхода. Потом они опять гуляли, и опять Дудкин не помнил где и не помнил сколько.
Варвара удивительно умела слушать. Она как бы впитывала в себя каждую строчку стихов, которые он ей читал. Она радостно изумлялась даже заурядной поэтической находке, и это Дудкину прибавляло уверенности. Читал он и свое, и чужое, искренне удивляясь, что такой красавице артистке, оказывается, никто еще не посвятил ни единой стихотворной строки!
Читая, Дудкин становился другим — сильным, значительным и в то же время доверительным каким-то. Он вовсе не кричал, однако заполнял своим голосом все пространство вокруг. Читал просто, но не обыденно, нигде не сбивался на прозу, сохраняя ритм стиха. Казалось, что произнести иначе то, что он произносит, попросту невозможно! Дудкин перескакивал с Маяковского на Гамзатова, с Есенина на Беранже, он читал тех, в чью поэзию был влюблен самозабвенно. И Варя словно бы поплыла в какой-то иной мир, где ей было удивительно тепло и радостно. Догулялись до того, что Дудкин признался:
— Я не могу без тебя!
И Варвара просто ответила:
— Я тоже.
Тем не менее, получив очередную разнарядку, уехала.
И вот теперь Вова, перечитав в который уже раз первые восемь строчек своего грустного стихотворения, добавил к ним еще четыре:
Он отправил это стихотворение Варваре не простой телеграммой, а фото, не желая, чтоб такие слова были свалены в кучу. На самом большом бланке он не написал, а, можно сказать, нарисовал свое произведение, и ответ пришел незамедлительно: «Приказом Союзгосцирка мне утвержден ассистент телеграфь вылет целую Варя».
Дудкин смутно представлял себя на сверкающем манеже даже в качестве ассистента. Цирк, думал он, для красивых, как Варвара, или смешных, как Семен. Вечное рисование придало художнику некоторую сутулость, от которой его и армия не избавила. Впрочем, он и там много рисовал. Но желание поскорей увидеть Варвару оказалось сильнее всего остального.
II
Он прилетел в город М. в тот момент, когда цирк готовился к открытию сезона. Как обычно, кто-то из артистов прибыл, кто-то еще в пути, а билеты уже проданы. Репетиции поневоле превратились в своеобразные «вечера смеха», ибо артисты торопились пройти с оркестром свои номера, а постановщик спешил выстроить программу. Между тем времени не хватало. И вот дирижер поругался с режиссером, причем один стоял внизу, на манеже, другой — в «скворечнике». Постановщик истошно кричал в мегафон, так что техника вышла из строя, чем тут же воспользовался тромбонист в оркестре, начав разучивать свой трудный пассаж. На барьере акробатка перешла со стойки на «мост», но ее столкнули униформисты, вытаскивавшие из бокового прохода подкидную доску. Затем на манеж выбежала лошадь, как раз в тот момент, когда чей-то карапуз перелезал через барьер. В центре происходила «подвеска» — один гимнаст держался за веревочную лестницу, а его партнер, стоявший на головокружительной высоте, уронил клещи, которые по чистой случайности никого не убили. Силовые акробаты, выкроив себе метра полтора, репетировали стойку рука в руки, но верхний, сходя с нее, свалил жонглера, у которого булавы полетели в партер, и все завершилось оглушительным взрывом. Это лопнула лампа в прожекторе. За сим последовала истеричная тирада режиссера, заявившего, что в подобных условиях невозможно заниматься искусством! В ответ раздался дружный лай собак, которых не вовремя выпустил служитель дрессировщика.
Когда же режиссер с дирижером наконец-то договорились, оркестр, грохоча стульями, ушел на перекур, поскольку сорок законных минут истекли. Режиссер, хватаясь за голову, побежал неведомо куда, инспектор манежа — за ним, а в проходе появился директор и начал почему-то именно сейчас громко распекать администратора за криво поставленный у входа рекламный щит.
А в зале равнодушно сидели участники пролога, который так и не начали «разводить». Мужчины толковали про футбол, а женщины вышивали болгарским крестом.
Но вот очередной номер пригласили на манеж, и из оркестра вырвалась дикая какофония. Обнаружилось, что артисты половину партитуры оставили в предыдущем городе и дополнили ее чем-то другим.
В этом месте режиссер упал…
Тем не менее вечером все пошло более или менее нормально, и даже участники пролога нигде не сбились, то ли потому, что все гениальны, то ли потому, что прологи похожи один на другой.
И вот акробат, взлетев с подкидной доски, два раза перевернулся в воздухе и опустился в кресло, водруженное на длинном шесте; морские львы подбросили носами колпачки, которые опустились им на головы; один клоун отбирал у другого поллитровку, прятал ее под ковер, и водка превращалась в молоко; взметнулась «на-оф», то есть встала на задние ноги, восьмерка красавиц лошадей; медведь затарахтел на мотоцикле по кругу и сворачивал, только выждав зеленый светофор; комик в воздушном полете летел из-под купола головой вниз и лишь у самой сетки успевал перевернуться на спину, после чего оказывался как ни в чем ни бывало на ногах.
Один за одним прибыли в цирк опоздавшие номера и влились в программу, которая день от дня крепла, и директор принялся обзванивать городские власти, приглашая в цирк, где вскоре жизнь вошла в нормальную колею.
Первое время Дудкин робко присматривался к программе и с дрожью думал о том, что будет делать в ней сам. Пока Варваре ассистировал старший униформист. Он довольно равнодушно принимал плащ, который она при выходе шикарно сбрасывала, с безразличным лицом подавал ей кинжал, поднос и, лишь когда она была наверху, с преувеличенным вниманием следил за всеми ее движениями, давая зрителям понять, что, пока он здесь, беспокоиться нечего.
Вова не совсем понимал, что за блажь пришла Варваре вывести его, Дудкина, на манеж? Разве что оттенить его заурядностью собственную исключительность? Вряд ли! Номер и без того прекрасен. А может быть, ей хотелось, чтобы в трудную минуту (хотя в ее номере все минуты трудные!) он был поблизости? Но, как бы то ни было, следовало оправдать его приезд в город М. и пребывание в цирке. Одним словом, ассистент…
И вот наступил Вовин дебют. На него напялили униформу, похожую на ту, что носят швейцары в ресторанах, и, оглядев себя в зеркало, Дудкин прежде всего подумал, что бы сейчас сказали о нем «молодые голоса» из писательского клуба?..
Варвара под торжественный марш гордо вышла на манеж, а Дудкин пошел следом за ней. Она великолепным жестом сбросила плащ, и тот плюхнулся на пол, — ассистент принять его не успел, жмурясь от непривычного света прожекторов. Кинжал он ей подал острием вперед, будто хотел Варвару проколоть.
Артисты, столпившись в боковых проходах, дружно хватались за животы… Правда, приняв поднос, Дудкин уронил только одну рюмку из четырех.
Тем не менее за кулисами уставшая Варвара, красивая как никогда, звонко чмокнула его в щеку и сказала:
— Плевать, что напутал, — поначалу всегда так!
Как-то, придя с очередного представления, на котором он уже ничего не напутал, Дудкин спросил Варвару:
— Мы с тобой кто или как?..
— Как кто? — удивилась она. — Муж и жена.
— Из чего это видно?..
Варя обняла его и пристально посмотрела в глаза:
— А вдруг я тебе надоем?..
Дудкин вспыхнул, но ничего ответить не смог, только уткнулся лицом в ее колени. Его глаза стали влажными.
Варя погладила его, как гладят ребенка, по голове и с какой-то потрясающей простотой спросила:
— Разве тебе плохо?
Мысль о браке, в который она однажды вступила, непроизвольно вызывала другую мысль — о разводе, через который тоже прошла.
И разговор их закончился долгим поцелуем.
На другой день Дудкин сидел с Варварой в зале, глядя на установки нового номера, который ее попросили посмотреть. Подготовка затягивалась, и каждый в рядах занимался чем мог.
Молодая гимнастка несла на руках забавного мальчугана и то и дело его спрашивала: «А это кто?.. А это?» — ребенок охотно отвечал: «Кловун… аклобат» — и т. д. Предчувствуя недоброе, Дудкин начал поеживаться, видя, как эта живая анкета надвигается на него. И неспроста! Когда гимнастка указала на Дудкина и спросила: «А кто это?» — дите авторитетно заявило: «Циркин муж». Даже «р» в данном случае выговорило!
То ли его кто подучил, то ли еще что, но раздался такой хохот, что Дудкин пробкой выскочил из зала. А в фойе налетел на директора. Дудкина колотило от злости, но директор спокойно положил на его плечи свою медвежью лапу, втащил в кабинет и, усадив в кресло, простодушно спросил:
— Вам нравится наш город?
— Ну и что из этого? — не слишком вежливо ответил Вова вопросом на вопрос.
— Вы не хотели бы остаться до конца сезона? Или мне отправлять вас с Варварой по разнарядке?
Вова начал успокаиваться.
— Это зависит от вас.
— А мне кажется, в первую очередь — от вас!
— От меня?.. — Вова в тот момент выглядел настолько глупо, что директор расхохотался.
— Видите ли, у вас с Варей номер, и ставить вас сверх этого в униформисты я не имею права. Но попросить вашего согласия могу… За дополнительную оплату, естественно.
Когда минут через десять совсем успокоившийся «циркин муж» подсел к Варваре, он как бы между прочим спросил:
— Тебе нравится этот город?
— Очень, а что?
— Ты хотела бы остаться до конца сезона?
— А кто же может это сделать?
И тут Дудкин закинул ногу на ногу:
— Я!
И Вова научился чистить конюшню, выносить на манеж тяжелый деревянный настил, помогать артистам ставить турники, выкатывать пьедесталы, подметать ковер и барьерную дорожку. Когда надо было, подыгрывал клоунам: те прыгали через него, затевая чехарду, давали ему в руки огарок, зажигали, а сами целились из пистолета до тех пор, пока огонь не обжигал Вовины пальцы. Комплиментов за свою неуклюжесть он наслушался вдоволь, но его терпели, потому что в униформисты молодежь идет неохотно: работа сезонная, зарплата невелика, а не у каждого есть в программе Варвара!
Зато момент, когда Дудкин из рядового униформиста превращался в ассистента своей красавицы, был для него самым счастливым! Варварина улыбка, предназначенная вообще-то для публики, каждый раз обжигала и его. Перед номером Варвары, пока на манеже кувыркались клоуны, он следил за установкой аппарата, проверяя, достаточно ли туго натянуты отводные тросы, прямо ли стоит лестница. Первое время от волнения ему казалось, что лестница перед его глазами танцует.
— Вовчик! — как-то сказала Варя. — Ты сильно устаешь?
— Ну что ты… — захорохорился Дудкин.
Тогда она по-матерински погладила его по голове.
— Когда у тебя выпадет свободная минутка, повисни на трапеции и задержись на ней сколько сможешь… Обещаешь?
Вова, выбрав момент, когда никого поблизости не было, действительно повис на трапеции, на которой обычно разминаются перед выходом акробаты и гимнасты. Долго, конечно, не провисел. Но раз этого хотела Варя, начал повторять это нехитрое упражнение до десяти — пятнадцати раз в день. До посинения…
В цирке совместительство Дудкина никого не удивило, оно было воспринято как должное.
— Всем твой Вова хорош, да на крючок похож, — сокрушались Варины подружки.
— Ничего, отвисится! — отвечала Варя, заливаясь серебристым своим смехом, и всем вправду было смешно — словно бы речь шла о платье, повешенном в шкаф.
Но Дудкин дебютировал не только на трапеции. Дали ему однажды длинный кнут — шамбарьер, научили громко им щелкать и попросили — на репетиции, конечно, — погонять лошадь по кругу. Вроде бы просто — поворачивайся вокруг своей оси да время от времени подстегивай лошадь, бегущую по кругу. И вдруг лошадь у Дудкина поплыла в одну сторону, зал — в другую, манеж начал уходить из-под ног, и Вова рухнул, вцепившись ногтями в ковер.
Потом поручили ему держать ленту, через которую на всем скаку прыгала гротеск-наездница. Тут не дай бог опустить ленту раньше или чуть позже, однако Дудкин опускал вовремя. Комплиментов от наездницы не последовало, но поскольку не ругалась, то и за это спасибо.
А «отвисаться» пришлось и Варваре… Дудкин, во всем любивший порядок, искренне огорчился, увидев дома рассыпанную по всем углам пудру и брошенные посередине комнаты туфли. Однако ничего сразу не сказал. Зато когда Варвара однажды спросила, почему он раньше не женился, ответил:
— Не везло! Если встречалась чистюля и аккуратистка, то непременно тупица какая-нибудь, а если натура художественная, то неряха из нерях!..
Сигнал был принят, и пудра больше почти не появлялась в неположенных местах, а туфли перестали смотреть друг на друга и встали по стойке «смирно».
III
Однажды охрип артист, читавший стихи в прологе, а Дудкин, стоя в униформе, давным-давно выучил их наизусть.
Он вбежал в гримерную Варвары — она всегда начинала готовиться задолго до представления — и темпераментно прочитал их. В ответ Варя выскочила из комнаты на поиски инспектора манежа. Тот было обрадовался, но ненадолго. Нельзя же читать стихи в костюме униформиста! Наконец подобрали Дудкину костюм Белого клоуна — камзол, галифе, белые чулки, жабо и острый колпак на голову. Его густо запудрили, и все вроде бы хорошо, но предательская дрожь стала подкашивать его ноги в белых чулках, жабо начинало душить.
Дудкин конечно же и раньше читал стихи вслух, но либо Варваре, либо за столиком писательского клуба.
А вечер поэзии, на котором однажды присутствовал, впечатление вызвал у него двойственное: одни поэты свои стихи вкладывали буквально в души слушателей, а другие выли, словно волки на луну, и, упиваясь музыкой стиха, никах не доносили ими же написанного смысла. Дудкину в такие моменты хотелось рассмеяться, и он еле сдерживал себя. Впрочем, завывание никого из коллег поэта, сидевших, так сказать, в президиуме, не смущало, они попросту ничего не слушали, то и дело переговариваясь между собой. А председательствующий непрестанно курил, видимо демонстрируя этим всю непринужденность своего сценического поведения.
Подумав обо всем этом, Дудкин перед самым выходом забыл слова, а оркестр уже заканчивал увертюру…
Выскочив на ослепительную арену, он по совету одного старого артиста до крови прикусил нижнюю губу, и острая боль сразу вытеснила волнение.
Тогда таким тоном, будто он это делал и вчера, и позавчера, и всю жизнь, Дудкин отчеканил:
Поделиться книгой: