Аншлаг

Дружба начинается с улыбки, И, душевный чувствуя подъем, Мы под гром фанфар                     и пенье скрипки Открываем дружеский прием…

Раздались аплодисменты, вновь вступил оркестр, торжественно вышли артисты, и представление началось.

С тех пор, хотя прежний чтец и выздоровел, стихи продолжал читать Дудкин.

После стихов он бережно снимал шикарный свой камзол и появлялся в униформе то с метлой, то с Вариными кинжалами.

Уставал он дико, но после представления судорожно склонялся над бумагой и писал, писал, писал…

Варвара то и дело спрашивала:

— Скоро ты?

— Сейчас, сейчас, — отвечал он, не поднимаясь из-за стола.

Дудкин воочию увидел, «как делается цирк». Сидя на моноцикле и балансируя на единственном его колесе, жонглер Сидорчук клал на ногу чашечку и подбрасывал ее вверх. Та переворачивалась в воздухе, опускалась жонглеру на голову. Затем то же он проделывал с ложкой и кусочком сахара, замененным на репетициях легкой чуркой. Так он проделывал один раз… два… десять… двадцать… Дудкин за это время успевал выполнить то, что от него требовалось, а Сидорчук все еще не слезал с моноцикла… сорок… пятьдесят… шестьдесят… Дудкин шел на часок отдохнуть перед представлением и опять натыкался на жонглера… девяносто… девяносто пять… сто… Наконец придя на представление, видел то же самое — триста десять… триста одиннадцать… триста двенадцать… Вроде бы все у него получается почти автоматически, но нет, жонглеру это не нравится, он находит, что его лицо выглядит напряженным, а «там, где виден пот, кончается искусство». Конечно, жонглер сам кидает предметы, но надо, чтобы и чашка, и ложка, и сахар летали сами, надо в реквизит вдохнуть жизнь, чтобы они действовали вроде бы самостоятельно…

И если что-то из написанного Дудкиным ему не нравилось, он пристально всматривался в текст, и из него… проступал Сидорчук… пятьсот двенадцать… пятьсот тринадцать… пятьсот четырнадцать… «где виден пот, кончается искусство», и Дудкин зачеркивал написанное. Он добивался простоты, убирал неуклюжесть строчки, чтобы нигде не проступал сквозь нее этот самый пот. Надо в стихи вдохнуть жизнь, чтобы они зажили вроде бы самостоятельно. Чтобы зритель их унес с собой. Иначе зачем они нужны?

В новом городе, куда они потом приехали, Дудкин стихов не читал, однако Варвару вскоре пригласили в коллектив.

Цирк постепенно переходит от дивертисмента к спектаклю, от труппы случайной к специально составленной. Давно уже появились цирки на льду, цирки на воде, существуют коллективы молодежные и национальные. Работа в таких коллективах дает артисту возможность полнее раскрыть свое дарование.

Дудкину и Варваре это пришлось как нельзя кстати.

«Я в цирке не лишний! — внушал себе Дудкин. — На древних Олимпиадах состязались не только кулачные бойцы да бегуны, но также и поэты!»

И вот в молодежном и, по существу, новаторском коллективе Варвара предложила не объявлять номера официально, а преподносить в стихах, чтобы они звучали как бы эпиграфом к выступлению.

Поначалу мнения разделились. Одни сказали, что подобные попытки были, но к успеху не привели. Другим казалось, что заняться этим некому.

— Почему некому? — спросила Варвара.

— А кого ты можешь предложить? — спросил руководитель коллектива.

— Меня! — без ложной скромности ответил Дудкин.

И вот с манежа зазвучало: «Наши джигиты везде знамениты, вот и сейчас выступают джигиты».

На утренниках Дудкин пояснял ребятам: «Вам вер но говорили, что львы — дари зверей, но в цирке приучили трудиться и царей».

Он представлял воздушных гимнасток, сообщая, что «встречается овацией их номер непростой, в нем смелость спорит с грацией и сила с красотой».

Он уже выступал не в клоунском наряде, а в костюме спортивного покроя, который ему удивительно шел. Былая сутулость совсем исчезла.

— Послушай, — сказал однажды Дудкин Варваре после представления, пока она готовила ужин, и пропел:

Мы — артисты цирковые, и у нас Вечный двигатель в душе и в багаже, В Краснодаре мы сейчас, а через час Будем путь держать к Архангельску уже.

— Это для Балиевых? — спросила Варя.

— Да.

Турнисты Балиевы давно обзавелись музыкальными инструментами, но в начале музицировали для себя, а теперь вынесли на манеж песню, после которой «шли в работу», то есть исполняли основной номер. А после представления заменяли цирковой оркестр и пели в «скворечнике», когда расходилась публика. Впрочем, некоторые, особенно молодежь, «заслушивались», и решено было последнюю песню не петь, а транслировать, предварительно записав на пленку, так, чтобы она сопровождала зрителей до самого выхода из цирка и даже на улице… Но Дудкин предложил, чтобы она и вначале звучала, так сказать, «на съезд гостей».

Ждет нас дом, в котором мы и не живем,— Полустанком стал он в жизни кочевой, Купол цирка — вот для нас родимый дом, Даже воздух цирковой повсюду свой.

— А дальше? — спросила Варвара.

— Сейчас, сейчас… — И Дудкин снова отключился, так что Варя поужинала одна. Но через некоторое время воскликнул: — Вот слушай:

Так и тянется по белу свету нить, Облака и горы, реки и мосты, Мы в дороге, чтобы зрителям дарить Праздник Мужества, Веселья, Красоты.

— Ну, как?

Однако Варвара уже спала…

Надо сказать, что «прикладной» поэзией, вызванной производственными интересами, Дудкин не ограничивался. Он побывал с цирком и на целине, и на новостройках, объездил десятки городов, участвовал в «гостевых гастролях» на Кубе и вечерами то и дело слышал Варварин вопрос:

— Скоро ты?..

IV

Дудкин, попав в цирковой конвейер, дома жил один месяц из двенадцати возможных, но, кроме отпуска, гастрольные дороги часто проходили через Москву. Однажды он забрел по старой памяти в кафе писательского клуба. Вся братия была в сборе.

— Здравствуй, Бим! — завопил, увидев его, один весельчак из компании. — А где твои галоши?..

— Он их съел! — радостно сообщил другой.

А тот самый, заводила, приклеенный к бороде, даже вскочил из-за стола:

— Выбегаю на комплимент, выдаю флик-фляк, рон-дат, сальто-мортале и — бенц! — прихожу задом о барьер!!!

Вокруг захохотали, и раньше Дудкин, несомненно, смутился бы и покраснел, теперь же широко улыбнулся, сделал приветливый жест, прихватил в буфете бутылку и, расправив плечи, твердой походкой направился к компании. Но едва начал разливать, как одно заросшее до ушей дарование брезгливо прикрыло свою рюмку ладонью, заявив:

— Здесь пьют только на литературные деньги.

Воцарилась неловкая пауза. Тогда Дудкин поставил бутылку на стол, легонько ударил ладонью о ладонь, как бы стряхивая невежливую реплику, и произнес:

— Тогда внимание… Ап!..

И в его руке, где только что ничего не было, появился сложенный вчетверо лист бумаги. Он его торжественно развернул перед самым носом оппонента, и все увидели издательский договор на вторую книгу стихов Дудкина.

Вова немного посидел с «молодыми голосами» и простился — рано утром предстоял вылет в Новосибирск.

ВЫЕЗДНОЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Пролетая над полевым станом, пилот сельхозавиации пожалел, что у него не вертолет. Иначе непременно завис бы и толком разглядел, что там происходит. Пока что видел ровный круг, возле него — заслон из грузовика и автобуса, а в сторонке — оркестр. У круга сидят, лежат, стоят люди — человек двести. А позади заслона людей вроде бы поменьше, но необычные какие-то: девушка, опоясанная металлическими обручами, юноша, который подбрасывает мячи, мужчина в жокейском костюме возле лошади.

А спустись пилот на землю, увидел бы, как в круг вошел мужчина в черном костюме с серебряными лацканами и торжественно произнес:

Хотя здесь крыша не возникла, Но это, в общем-то, пустяк. Поскольку есть артисты цирка, То, значит, есть и цирк. Итак…

Грянул выходной марш, и манеж заполнила нарядная кавалькада, блестя на июльском солнце праздничным разноцветьем. Все завертелось, запрыгало, заплясало, затем вдруг разом остановилось, и артисты стали дружными аплодисментами приветствовать зрителей. Те отвечали еще более бурно, а затем выбежала лошадь, пронеслась один-два круга, и на ее спину вскочил черноволосый красавец. Ему кинули несколько колец, и они запестрели вокруг него.

Представление началось.

Конного жонглера сменили акробаты-прыгуны с подкидными досками и один за другим стали взлетать в безоблачное небо. Потом дрессировщик показал «собачью школу». Вызвал лохматого пуделя к доске, а тот, не желая отвечать, залез под парту. Следом за «школой» не слишком одетая девушка принялась демонстрировать свою гибкость, выступая и загорая в одно и то же время.

А в группе мужчин, стоящих в отдалении от зрителей, выделялся элегантный брюнет с городским цветом лица и пышной гривой. С ним рядом — выгоревший на солнце молодой человек в джинсах и безрукавке. Это бывший тимирязевец, а ныне колхозный агроном. И если брюнет временами хмурился, то агроном сиял. Он любил цирк и с детской непосредственностью восторгался представлением. Брюнет же вспомнил хрестоматийно известную историю о том, как Художественный театр попробовал было сыграть чеховскую пьесу в ялтинском саду, и… не доиграл. Правдивейшие слова, произнесенные «на натуре», показались лживыми.

А цирк по природе своей правдив. Сыграть клоуна невозможно, им надо быть! А ведь здесь лжет даже грим, подумал брюнет. Его всегда раздражали плакаты, на которых артисты позировали в гриме, на фоне реки или леса. Подкрашенные губы, подведенные глаза, нарумяненные щеки, вполне уместные при искусственном освещении, под беспощадным солнцем нетерпимы. Однако артисты старались, чтобы все выглядело как в настоящем цирке, и зрителям это нравилось. Что ж, их дело! А брюнета всегда смешили председатели колхозов в телепередачах, которые непременно в белых рубашках и при галстуках вышагивали по свежевспаханной земле… Конечно, костюмы для выездных представлений в цирке еще не придуманы, но все же что может быть глупее смокинга во ржи?

Программа между тем продолжалась.

Вышел Вася, классический Рыжий в клоунском дуэте, напоминая своим нарядом пестрого попугая. Он в правой руке держал толстую палку.

— Скажи мне, Вася, только честно, — обратился к нему с легкой укоризной Белый клоун, — на кого ты похож?

— На маму… — промяукал Рыжий.

— Я спрашиваю, куда ты в таком виде направляешься? — уточнял Белый.

— На свиданье!

— Но зачем же тебе палка?..

— А вдруг во дворе злая собака!

Вышел инспектор манежа и, увидев Рыжего, схватился за бока.

И тогда Белый категоричным тоном заявил:

— Мы не можем тебя в таком виде пустить! Ты всех нас компро-ме-ти-р-у-ешь. Ведь правда? — обратился он к инспектору.

Тот согласился.

— Но что же нам делать? — развел руками Белый клоун.

И тут инспектор попросил у зрителей тишины.

— Дорогие друзья! — объявил он. — На нашем представлении сегодня присутствует известный волшебник Ари. Давайте попросим его помочь.

Все зааплодировали и начали искать волшебника. Им-то и оказался раздраженный представлением брюнет.

Когда цирковая «гора» идет к «Магомету» — это само по себе зрелище, цирк ведь не эстрада с ее чемоданчиками. Бенгальские тигры с недоумением разглядывают экзотичные для них волжские берега. Это цирк в полном составе направляется на строительство ГЭС. А вот извилистая горная дорога на Северном Кавказе, по которой лошадей своим ходом не пустишь, а без них что за цирк?.. И тогда их водружают на грузовики, но на бесчисленных поворотах они бьются друг о друга, и чтоб не покалечились совсем, в середину встает джигит. Кто подсчитает, сколько синяков ему придется запудрить, прежде чем с улыбочкой предстать перед зрителями?

На этот раз дорога была, правда, равнинной, но путь достаточно далек, и волшебник Ари (по паспорту Алексей Родионович Иванов) ехать в колхоз не хотел. Но совсем не из-за дороги! У него были сотни выездных выступлений, а может быть, и тысячи. Выступал у моряков и у шахтеров, в воинских частях и в колхозах. Но — с портативными манипуляциями. А сейчас у него аттракцион! Цирк в цирке! И Ари отбивался как мог.

— Поймите, — уверял он приехавших с приглашением, — я перепиливаю женщин, уезжаю в автомобиле в одну сторону и возвращаюсь с другой, вытаскиваю из огня рыб, а из воды голубей. Нельзя, чтобы зритель дышал мне в затылок, а солнце просвечивало аппараты насквозь!

Положение осложнялось. Хотя теперь даже сборным программам придумывают названия, все равно никто из зрителей не говорит: «Пойдем на „Юность празднует“ или на „Цирк-85“, а по-прежнему идут „на Кио“, „на Олега Попова“, а в данном случае „на Ари“».

Ехать в колхоз без него все равно что не приезжать вовсе. Предложили ему поехать гостем, но он заартачился.

— Знаем мы, какие из артистов гости, — стоит только им появиться, непременно попросят что-нибудь исполнить. А «что-нибудь» я не хочу. Я — Ари! Почему, черт возьми, когда в гости приходит портной, его не просят что-нибудь залатать, а сапожника — подбить подметки? А вот артист…

В конце концов договорились, что Ари нанесет визит вежливости, но выступать не будет из-за отсутствия условий.

— Э, — простодушно присвистнул молодой агроном, узнав об этом, — а я-то думал, вы всё можете…

Фраза эта задела иллюзиониста, и он согласился на некоторый компромисс. И сейчас, легко перешагнув через расположившихся на земле зрителей, появился на импровизированном манеже.

— Товарищ Ари, помогите нам, пожалуйста, привести Васю в нормальный вид! — попросил Белый клоун.

Иллюзионист пристально взглянул на Рыжего и взмахнул рукой. Зеленый бант клоуна тут же превратился в красный. Это, впрочем, тоже не понравилось волшебнику, и после второго пасса бант сделался черным.

Затем с синего пиджака он «сдул» зеленые клетки. Потом взял палку из рук Рыжего, взмахнул ею, и палка превратилась в носовой платок. Этот платок положил и верхний карман клоунского пиджака.

— Вот теперь, пожалуй, ничего…

Зрители весело зааплодировали, и тогда Ари спросил Васю:

— А что ты несешь своей девушке?

— Не беспокойтесь! — просиял Рыжий и вынул из кармана бутылку вина.

Иллюзионист укоризненно покачал головой, резко встряхнул эту бутылку, и она превратилась в пышный букет.

Рыжий понюхал цветы и захныкал.

— А чем же мы будем закусывать?

Тогда Ари попросил подать торт. Открыв крышку, поднес торт к лицу Рыжего, и тот снова просиял. Но когда клоун попытался открыть крышку сам, торта в коробке не оказалось. Волшебник взял — есть торт, клоун взял — нет его…