Помоги проекту - поделись книгой:
Он не заметил главного, того, что «Гурилевские романсы» действительно много лучше поэзии, а тем более плохих стихов Корвин-Пиотровского, и что если у меня так вышло, то безо всякого намерения, просто истина обнаружилась сама собою.
Удивлен, что «Новое русское слово» настолько сейчас «печатает все», что даже такая «статья», неприличная по тону, по содержанию, по гнусным намекам на какой-то «заговор» и по выраженьицам вроде «вышеупомянутой вдовы» и проч., в нем нашла место. В доброе старое время такого произведения не поместила бы ни одна приличная газета. Главное же – это скрытая подоплека всей этой «полемики».
Казалось, какое отношение к спору с Вами о поэзии И. Одоевцевой имеет то, что я писал о Корвин-Пиотровском и о «Гурилевских романсах»?292 Ведь в полемике я не участвовал, Корвин-Пиотровский тоже.
Но дело в том, что настоящие «кукушка и петух» – это сам С. Рафальский и Корвин-Пиотровский, друзья закадычные, как все это знают здесь, а на фоне (уже не против меня, а против Ирины Владимировны) – Кирилл Померанцев.
История полемики такова. Вначале Рафальский вдруг вдохновился идеей «уничтожить» Ирину Владимировну и для этого написал для «Граней» большую статью обо всех эмигрантских поэтессах вообще, но эта статья не была напечатана Тарасовой, понявшей, что «вселенская смазь» всех, кроме Алексеевой, – вызовет протесты отовсюду. Тогда Рафальский, подстрекаемый Померанцевым, решил часть статьи, касающуюся И. Одоевцевой и Л. Алексеевой, послать в «Новое русское слово».
Почему так старался Померанцев? Это и для меня мистерия.
При жизни Г. Иванова Померанцев считался другом Иванова и Одоевцевой, восторгался ими, писал о них даже слишком уж восторженно – послал, например, в «Опыты» такую хвалебную статью об И. Одоевцевой, что Иваск не мог ее напечатать.
Когда умер Г. Иванов, узнав, что Ирина Владимировна переводится в наш «Дом», я думал: ну вот, теперь все же Кирилл будет заботиться о ней. Первое, что поразило меня на другой день по приезде Ирины Владимировны в Gagny: – «Где Ваши вещи?» – «На вокзале». – «А почему Кирилл не привез их?..» Дальше – Кирилл не только не заботился об Ирине Владимировне, но ни с того ни с сего устроил ей грубую сцену при всех в одном литературном доме – и с той поры началась вражда его к ней.
Почему – понять не могу! Но его друзья – Пиотровский, Рафальский – тоже вдруг заняли отрицательную позицию в отношении ее поэзии и ее как человека. Корвин-Пиотровский дошел до того, что как-то заявил при всех, что Иванов – плохой поэт, что он, Пиотровский, якобы говорил ему это в лицо. Зная характер Георгия Владимировича и его репутацию «Жоржа опасного» (как написал Дон-Аминадо в шуточных стихах на его статьи о Сирине, Ходасевиче293 и т. д.), могу себе представить ясно, что бы ответил Корвин-Пиотровскому Г. Иванов! Да и посметь-то Пиотровский не решился бы! А теперь – все позволено.
Я не терплю в Пиотровском того, что он, прежде всего, пошлый и плоский человек. Будучи действительно артиллерийским прапорщиком военного времени после революции, он держит себя, как «боевой офицер». Будучи (как все давно его знающие утверждают) евреем, он сфабриковал себе громкую фамилию и постоянно докучает всем, рассказывая о древности рода Корвин-Пиотровских, «потомков славы европейской, венгерской и иных корон». Кроме того, во всем он пошл, не воспитан, нахален. Его стихи мне лично говорят мало. «Умеет писать», ловко закручивает ямбы (40 лет все одно и то же – ямбы!), способный стихотворец, но всюду – общие места, приблизительные строки, а порой – чисто еврейские словечки, например: «банкир гуляет напролом», «древесный шепот» и проч. безвкусицы. Поэтому всегда я пишу о нем кисло, отдавая должное его способностям, но все время тыкая его «мордой» в стилистические оплошности. Он, естественно, меня терпеть не может. После моей статьи он горько жаловался на меня всем, кого встречал, а Рафальский (я выбранил294 к тому же недавно его поэму295 в «Гранях», книга 43) решил отомстить мне за него и за себя. К тому же Кирилл воображает, что якобы Ирина Владимировна «повлияла» на меня, чтобы я вознес «Гурилевские романсы» и «ниспроверг» Корвин-Пиотровского. – Воистину, жалкое зрелище литературных нравов! – мог бы воскликнуть какой-либо персонаж начала XIX века, но такова наша «литературная атмосфера».
Пишу Вам всю эту историю как комментарий к событиям, как необходимое пояснение: Вашей благородной защитой Ирины Владимировны Вы нажили себе злых врагов – впрочем, Вы вряд ли пожалеете об этом. Полемизировать с ними я не собираюсь, но в какой-то мере рад, т. к. их нападки развязали мне руки. Могу теперь, не поддаваясь сентиментальным соображениям (все-таки коллеги, вместе пьем в кафе чай), говорить «то, что думаю» (по выражению З. Гиппиус) об их произведениях. – И какое самомнение! – «Даже вообразить нельзя, что какой-то Марков может идти в сравнение с Корвин-Пиотровским» – таков смысл «метафор» г. Рафальского!
Ирина Владимировна напишет Вам с своей точки зрения о сем предмете.
У нее к тому же есть интересные планы о преобразовании «Возрождения» опять в приличный журнал, – но это ее предприятие, и я об этом рассказывать не буду – это величайший секрет пока.
Был у моря, сейчас опять возврат к работе – до будущей весны, до лета, если увижу их.
Желаю Вам и супруге Вашей всего доброго
55
Дорогой Владимир Федорович,
Ваше сообщение о производстве в чины, о котором Вам говорил Кленовский, очень меня позабавило.
В прежнее время «производство» зависело не только от Адамовича, но и от Ходасевича.
Последний вначале произвел меня даже в слишком высокие чины, затем, поссорившись со мной в 1935 г. из-за отношения к «Розам» Г. Иванова296, разжаловал в солдаты, затем, помирившись, произвел опять, скажем, в капитаны.
Теперь хочу позабавить Вас новыми похождениями «трио». Делая 13 августа отчет о четвертой книге «Мостов», я так отозвался о «Трех рассказах» Вл. Корвин-Пиотровского:
«“Три рассказа” Вл. Корвин-Пиотровского – переживания и размышления одного и того же героя. Тут и лирические отступления, и воспоминания о гражданской войне, и пространные размышления – “почему самая жалкая молодость, в которой не было ничего, ну – совсем ничего, что заслуживало бы внимания, оказывается вдруг, в поздние наши годы, упоительной и прекрасной”. Стилистические небрежности больше всего вредят Корвин-Пиотровскому.
Так, например, говорят: “древесный уголь”, но “древесный шепот” по-русски – бессмыслица. “Узловатая палка” – существует, но “узловатая старуха” – как ножом по тарелке. Не хорошо: “убыстрила шаг”. Непонятно: “В конце улицы уже торопливо разбегались шаги без прохожих”, неуклюже сказано о Флоренции: “Это город беспрерывной драки и заговоров… куда бы вы ни шли, всюду ступаете вы по большим воспоминаниям”.
Это тем более досадно, что по своему литературному направлению Корвин-Пиотровский – реалист, а не модернист или футурист, и у него, очевидно, нет намерения умышленно обогащать русский язык всякими неожиданными “изысками”»297.
Отзыв – как отзыв, «кислый», – не спорю, но здесь нет никаких личных выпадов.
На эту рецензию, как Вы увидите из прилагаемой вырезки, разгневанный поэт ответил «письмом в редакцию»298, полным намеков личного порядка, вплоть до «расового вопроса».
«Аристократ» Корвин-Пиотровский, став в позу «черносотенца» из «Земщины» (такая была газета у них), заявляет: «как это, мол, какой-то кавказец» смеет судить истинно-русского писателя!..
Ну, я и отбрил его, как – увидите299.
Теперь, в бешенстве (явился в редакцию, буквально дрожа от злобы), Корвин-Пиотровский хочет подавать на меня в суд за диффамацию («сравнение с гестапистом» – но сравнение не есть диффамация – пусть подает!).
Кроме того, т. к. Водов, редактор «Русской мысли», не захотел поместить его второго письма (полного прямой брани, обвинений в диффамации и заявлений, что «грек» не смеет писать о русской литературе), – он, вероятно (при помощи Рафальского), пошлет свое произведение в «Новое русское слово», где – увы! – все печатают. До Вас, вероятно, раньше, чем до меня, дойдет его опус.
Вот и занимайся теперь критикой! Даже Кленовский, с его «чего поэт хочет от критика», – «роза» по сравнению с этим «титулованным» гусем, или Владимиром Самозванцем!
Жан Мореас, грек из Афин Пападиамандопулос, был видным французским поэтом, и никто ему судить о французской литературе не запрещал.
А я «грек» лишь по происхождению: мой прадед по отцу переселился в Россию, дед уже по-гречески не говорил, а по женской линии – кровь украинская, татарская, польская, – какой же я – «грек»? Но на старости лет пришлось дожить и до этого.
«…Продолжение следует».
Видал виды с 1926 г. в литературе, но такого самомнения и самолюбия, как у Корвин-Пиотровского, еще не видал – просто сумасшедший какой-то!
Вот Вам и «Париж» – Парижи тоже всякие бывают.
О Брюсове – не помню – читал где-то в воспоминаниях (м. б., в «Новом журнале») историю с цензурой и устно слышал еще в России.
Пометки в «Когда разгуляется» сделаны не мной, а другим – кому я давал читать книгу. Простите – просмотрел, забыл стереть.
Ирина Владимировна приняла Ваш совет хорошо. Она и сама собирается написать об Алексеевой примирительно, чтобы прекратить эту историю.
Кто был «Петр Отшельник»300 – Ирина Владимировна не помнит (да и как могла бы помнить в 1915 г.?), а я – киевлянин, а не петербуржец (в мои «сознательные годы» университет кончил в Киеве в 1916 г., жил там с 1911, а до того – в Крыму).
Ирина Николаевна и я шлем Вашей супруге и Вам наш привет.
Ирина Владимировна опять больна. У нее давление 20–22, сердечные припадки, и вообще ей плохо. А как лечить? Нужно бы в санаторию.
56
Дорогой Владимир Федорович,
Надеюсь, Вы уже вернулись из Вашей поездки в Чикаго301. У нас тоже начался «сезон», только все меньше и меньше становится участников.
Как Вы знаете, летом покончил с собой Ю. Одарченко. В. Смоленский сейчас находится в таком ужасном состоянии, что просто в отчаянье можно прийти – отказался от второй операции (понимаю его!) и пьет, но к тому еще – пьет с надрывом, с ненавистью ко всем, все и всех ругает. Это, конечно, от отчаянья. Но жаль, что он так озлобился. А осудить его – язык не поворачивается: «а если б у тебя самого?..»
Ирина Владимировна кое-как держится, здоровье ее все время неважно – то одно, то другое, а мораль – ничего. Я все время «нажимаю» на нее, чтоб писала. Ведь в конечном счете это единственный наш raison d’etre. А при ее таланте – не писать – просто грех.
Иваск был здесь летом, мы с ним виделись, и остались хорошие воспоминания о встрече.
А вот m-me Агуши – была здесь, часто виделись, потом уехала – и ни слова. А как будто совпали во многом и нашли «общий язык».
Меня современные люди часто теперь удивляют. М. б., это признак старости, но подчас просто не понимаю их. Вот и Анстей, например. Как будто культурная, неплохой поэт, а вот как-то деревянно восприняла «Гурилевские романсы»302.
Разве она не чувствует, что все очарованье «Гурилевских романсов» именно в «неточности и неясности», что – поставь Вы все точки над «и» – сразу бы очарование рассеялось – а она еще поэт! Но как объяснить, раз она этого не ощущает?!
И при чем «Гайавата»?303
Как будто бы в метре суть дела?
Да, Вы правы, «в литературе все может быть» – это теперь формула и для отношений между литераторами, и для рецензий.
Вот и моя история с Корвин-Пиотровским, собственно говоря, из чего возникла?
Первое, что мне больше понравились «Гурилевские романсы», чем его поэмы.
Второе – что мне не понравился стиль его рассказов.
А какая вражда и какие упреки!
Впрочем, сейчас эта история как будто ушла в прошлое.
Но остался неприятный осадок.
Мне стали противны всякие «встречи и собрания», перестал на них бывать и сохранил отношения только с немногими. И «вечеров» посещать не хочу, и никаких «антологий» больше!
В связи с юбилеем Толстого перечитываю сейчас его статьи, касающиеся искусства, о Шекспире и т. д. Как неверно судит он о символистах и декадентах, особенно французских, о Бодлере, Верлене, Малларме и т. д.
Имел также столкновение с Адамовичем.
Прислали в «Русскую мысль» брошюру Чернова «Толстой и церковь»304 – собрание всех высказываний Толстого по этому поводу + 39 глава «Воскресения» и текст отлучения – Синода. И Толстой в лапах дьявола – на росписи в одной церкви.
Я эту брошюру разбранил – нашли время вспоминать такие высказывания Толстого – и процитировал, между прочим, несколько пассажей из 39 главы.
Адамович пришел в ужас305: теперь, к юбилею, читатели могут подумать, что… а на самом деле – отношение Толстого к религии сложнее и т. д.
А глава, действительно, настолько полна самого дубового нечувствия, что просто страшно, как Толстой мог это написать, в таком тоне. Но раз такая брошюра издана – как раз к юбилею, – то, мне кажется, нужно об этом сказать…
А так, пока, кроме выхода «Веры»306 (В. Фигнер – сейчас – о В. Фигнер!), поэмы Анны Присмановой, и выходящей книги Ирины Владимировны «Десять лет»307 – других новостей нет.
Ирина Николаевна и я шлем наш привет Вашей супруге и Вам.
Ирина Владимировна написала (под именем А. Луганов) статью о «Гурилевских романсах»308 в «Современнике» Страховского в Канаде.
57
Дорогой Владимир Федорович,
Бедный Гингер (муж А. Присмановой) говорил, что до сих пор получаются книги и письма для Присмановой, даже поздравления к праздникам… Он очень тяжело переживает потерю жены и утешается религией – Присманова была христианкой.
Одарченко покончил самоубийством: взял в рот трубку от газа и надышался. Его вовремя увидели, повезли в госпиталь и там его «откачали». Он лежал в госпитале больше 2 недель, но умер, т. к. от газа у него сделалось что-то с легкими.
Был он уже немолодым, лет за 60, имел жену, 2-ю, с которой не жил, и дочь (кажется, и сына от первой жены).
У него была наследственная душевная болезнь и алкоголизм; периодически он заболевал нервным расстройством, «сидел» в клинике, затем выходил – и снова через год, а то и раньше, попадал опять в госпиталь.
Мне говорили, будто в госпитале Одарченко жалел, что его спасли, хотел умереть, «т. к. жить невозможно».
«Антологию» в «Гранях» составлял, конечно, не легко.
Самое трудное – «те, кого нельзя выключить», – общая беда всех составителей.
Теперь Тарасова выпустит отдельным томиком «Антологию» под названием «Муза Диаспоры»309, с добавками – можно было добавить только 32 стихотворения.
Несмотря на то что поэтов много и есть новые, никто в Америке (в «Новом русском слове») на «Антологию» не откликнулся – видимо, их интересуют только «свои», но и «свои» же есть!
Книги, изданные до войны, «парижан» все исчезли – вероятно, книжники спрятали «для будущей России» впрок, так что сами авторы не имеют зачастую ни одного экземпляра.
У Струве, думаю, есть много, но не всё, он часто отсутствовал из Парижа, особенно в предвоенные годы.
Если смогу чем-либо быть Вам полезен в этой области – мой «архив» к Вашим услугам.
Был вечер Толстого. Говорили Адамович и Степун; Адамович – как всегда – удачно и хорошо о Толстом-писателе и о его личности310, Степун же занялся религиозным препирательством с Толстым – получилось «не юбилейно».
Тема о Толстом неисчерпаема и огромна, а юбилей – опаснейшая вещь.
Поэтому я не высказывал своих соображений о Толстом, а просто, с небольшим комментарием, напомнил то, что говорил он – о поэзии, о писателях и т. д. Мало кто из читателей помнил слова Толстого – получилось «ново».
А о религиозном ощущении Толстого у меня возникла одна идея, только очень трудно ее объяснить так, чтобы «поняли» то, как я понимаю. Об этом еще поговорим как-нибудь.
Ваше настроение мне не нравится. «Тупик», в сущности, был и есть всегда, это обязательное условие и в 19, и в 20, и в других веках среди «скучных песен земли», поэтому, как ни трудно, необходимо время от времени слушать внутренне «песню небес», т. е. вспоминать «о том».
И я, и Ирина Владимировна, в сущности, находимся в некоем «Мертвом доме» или в каком-то «кругу» (помните ее стихотворение в «Новом журнале» – «Телевизион шумит в пустынном зале…»311), а в современном «Париже» (русском, литературном) новые люди и каменный век. С огромным трудом, напоминая друг другу – то я – ей, то она – мне, о «звуках небес», стараемся все время держаться в «своей атмосфере». Это не легко – и как-то страшно становится иногда, настолько демонское в людях перевешивает «искру». У Вас – «внешняя среда» и «работа» иные, но лишь по форме, по существу – то же: «мне ложе стелет скука…»312.
Вот, «распроповедался» – но все же тут есть доля правды, и хотелось бы Вас расшевелить на… стихи.
Ирина Николаевна и я шлем наши добрые пожелания к Новому году и наступающему празднику Рождества Христова Вашей супруге и Вам.
58
Поделиться книгой: