Помоги проекту - поделись книгой:
Ирина Николаевна и Ирина Владимировна шлют Вам привет.
44
Дорогой Владимир Федорович,
Да, пришлось мне немало помучиться, но теперь это уже, слава Богу, позади.
Боли прекратились – и другие «нежелательные» явления.
Был у моего доктора – прошел последнее radio231 – говорит: «болезнь ликвидирована».
Таким образом, на этот раз, как будто, «вылез из ямы».
Начал опять журнальную работу.
Прочел «Мосты». (О них хотел писать во время моей болезни Адамович – пока ничего не написал, но его статья была объявлена в «Русской мысли»232.)
В Вашей статье, мне кажется, интересна интуиция – указание, что выход из тупика может оказаться в «большой форме», но фактическая сторона – не полна.
В XX веке, особенно после революции, «большая форма» не новость, а выхода пока – не оказалось.
Кто ее не пробовал: «Царь-Девица» («Царь-Дура», как назвали ее – 158 стр. текста) М. Цветаевой, ее же «Молодец», «Крысолов», «Поэма Горы», – не говорю уже о Пастернаке, Сельвинском и др. в Советской России современниках.
Наконец – единственная небольшая удача – «Станция Зима» Евтушенко.
Берберова, конечно, не права, назвав «Соррентинские фотографии» Ходасевича «большой формой».
Сейчас она «горой стоит» за Ходасевича, которого мучила при жизни, – был свидетелем, – но это так, заметка на полях.
Читали ли Вы еще одну «большую форму» эмигрантского поэта – «Дневник в стихах» Н. Оцупа?233
Писал о нем (о Н. Оцупе234, а не о «Дневнике») на днях и вспомнил Вас. Хотя в общем, на 365 стр. текста, все одним и тем же размером, в «Дневнике» есть много хороших страниц, а иногда и прекрасных «пассажей», в целом эту вещь подвергли остракизму. Никто о ней не писал – м. б., потому, что и не читали. У кого, в самом деле, хватило бы терпения прочесть, от доски до доски, 365 страниц?
Н. Оцуп искал спасения своей души путем водительства «Беатриче», но попутно как-то интуитивно обратился к «большой форме».
Ответы на вопросы: 1) Адамович никогда не издавал своих стихов в «Рифме»; 2) к Прегель пока нет смысла обращаться, т. к. Ваша книга идет в набор, как только выйдет книга И. Яссен, уже печатающаяся; 3) к Бенедиктову я отношусь «не плохо». Согласен также, что, увы, «ни тайны, ни глубина», а талант вершат дело.
Ирина Одоевцева ответила в «Русской мысли» Ульянову – и загорелся в Париже бой. Часть поэтов стала против нее, часть – за, и появились также в «Русской мысли» «письма в редакцию». А ответила И. Одоевцева по существу правильно. Лишнее только, что она в ответе повторила, как переделали здесь в поэтических кругах ульяновское определение Л. Алексеевой: «Дева Феврония» в «Дева Хаврония» – это был гафф.
А Опишня в «Возрождении»235, в ответ на отзыв Г. Струве о «Возрождении» (в его ответе Ульянову236), изругал в мартовской книге «Возрождения» Глеба Струве: «ничего в русской литературе не понимает, как известно», «его юмористическая книга о русской литературе, о которой Роман Гуль дал уничтожающий отзыв» и т. д. Заодно – свел самым хамским образом счеты и с Ю. Трубецким.
Как видите, литература продолжает цвести и все в порядке, – что я и должен отметить, вернувшись к жизни.
Я еще не был в «Рифме», увижу «ее» на той неделе, но сведения, о которых говорил выше, имею от Прегель.
Говорят, вышли «Опыты», их здесь еще нет. Они выходят так редко, что парижская публика успевает начисто забыть о них, когда вдруг опять сталкивается с моим отзывом о них в «Русской мысли». Впрочем, «Опыты» и не стали чем-либо здесь.
Ирина Николаевна и я шлем Вам наш привет.
P. S. Простите за помарки, глаза подводят – делаю описки.
45
Дорогой Владимир Федорович,
Жаль, что «Русская мысль» до Вас не доходит, т. к. иногда там бывают интересные статьи разных лиц.
Об «Опытах»237 – о Вас – я нахожу, что Вы развенчали Мамченко довольно жестоко238; по-моему, мостом между его логикой и логикой читателя все-таки служит религиозное отношение Мамченко, в его свете многое проясняется: к человеку, к жизни, к связанности людей между собою, – это Мамченко «спасает».
Заодно «проехался» там по поводу «оксюморон» и «катахрезы» – малопонятно для читателя, но зато похвалил Вас за рецензию о переводах А. Биска239.
О «Мостах» должен был писать Адамович; он оставил за собой «Мосты» (как было сказано редакцией) еще во время моей болезни, но ничего и не написал, а я уже не мог писать – так, вероятно, и останется240.
Берберова очень самоуверенна и активна, но не думаю, чтобы по существу ее мнения и оценки были верны.
«Гурилевские романсы» идут в печать. Наша типография все время медлит – до сих пор еще не закончила книги Ирины Яссен, а теперь ее уже поздно выпускать в свет до осени. Но печатать будет летом (т. е. сначала набирать и т. д.). Фактически, т. к. у меня мало времени и живу я не в городе, исполнительные функции перешли к С. Прегель.
Мне очень понравилась книга Моршена241, и я его похвалил от всего сердца242. Для критического разбора (а не для газетного отзыва), правда, следовало бы указать на кое-где имеющиеся недочеты – некоторые слова, строчки, но в общем он вполне заслуживает похвал – и серьезных похвал. Думаю, что и с Гумилевым он не в столь уж близком родстве, Гумилев «метафизичнее», т. е. многопланнее его, духовнее, а у Моршена больше «terre a terre243», но зато он имеет больше иррациональной поэтической прелести (прирожденной, «Богом данной»), чем Гумилев. Ах, если б Моршен и дальше шел вперед, развивался бы, не сорвал бы на чем-нибудь неподходящем свой голос! Сейчас мы все так разъединены, так географически удалены друг от друга, что нет возможности «поговорить», а ведь именно на словах можно сказать то нужное, то главное, чего ни в какой рецензии не скажешь.
Как все в литературной жизни, спор Ульянова с Одоевцевой уже настолько увял, настолько в прошлом, что и возвращаться к нему нет смысла244. Последний же ответ Ульянова245 был недопустимо груб по форме – какая-то «буренинщина» (не знаю, слышали ли Вы о критике «Нового времени» Суворина – Буренине, который в дореволюционное время прославился своей чрезвычайно резкой, грубой и глупой руганью всех замечательнейших тогдашних поэтов?). И еще – Ульянов даже во времени заблудился, на что я и указал в моем письме в редакцию «Нового русского слова»246. А в общем, хотелось бы вообще прекратить эту глупую манеру «ниспровергать друг друга» – кому это нужно? Читатель даже не читает, а литераторы – только кровь себе портят. А Ирина Владимировна, в частности, и так уже измучена и своим горем, и необходимостью применяться к новой обстановке жизни, и одиночеством.
Книга же Кленовского247 (я писал о ней вместе с книгой Моршена) – хорошие стихи, которые писаны как будто в 1912–15 гг., поэтому-то они и нравятся 70-летним и профессорам-литературоведам, вроде Глеба Петровича, он с годами становится все ближе и ближе к академическому стилю, Моршен для него: «Куда же ему до Кленовского!..» А человечески – «желаю Кленовскому всяческого успеха», он, тем более, говорят, – болен.
Надеюсь, «разгрузившись», Вы сможете писать – давно не приходилось читать Ваших статей. А как стихи?
Ирина Николаевна и я шлем Вам наш дружеский привет.
46
Дорогой Владимир Федорович,
Жалею, что «Русская мысль» не получается в библиотеке Вашего университета, т. к. в пересказе всякое написанное – не то.
В частности, хотел бы, чтобы Вы прочли рецензию на Моршена.
Опасно только, если он верит в науку больше, чем нужно, и склонен (как я слышал) к поэтическим опытам в этой области. Вот О. Ильинский в «Мостах» II поместил два стихотворения – одно об университете, а другое – о телескопе248 – получилось не блестяще. То же, что Моршен (сознательно) не религиозен – еще не беда, но по натуре он чувствует шире, чем сам думает, – говорит, будущее покажет, – хотя – страшно всегда ждать новых стихов от того поэта, которого только что сильно похвалил.
Мне очень неприятно наше столкновение по поводу Мамченко. Мамченко, действительно, был очень огорчен Вашей рецензией, получилось очень зло и беспощадно: его слабости Вы показали – вот я и хотел, в поддержку ему, указать на его сильное место. Впрочем, дело вкуса.
Что же касается редких терминов, то у нас, в Париже, формалисты давно забыты, и поэты, читая, спрашивали: «что это такое?» (Вспомним – из воспоминаний Г. Иванова – как Блок не знал, что такое какой-то термин, забыл сейчас!) – Вы, конечно, и как ученый, и как привыкнувший к терминологии формалистов, – да еще для «Опытов» («Опытов», кроме поэтов, здесь вообще никто не читал), могли употребить такие термины, так что с обеих сторон – род недоразумения. Во всяком случае, у меня не было никакого желания обидеть или нападать. И там же я отметил Вашу интересную и хорошую заметку о переводах Рильке. Но вот то, что меня действительно огорчило, – это Ваши слова о том, что Вы решили «уйти из литературы». Ведь реакция Адамовича на «Моцарта»249 – одно только мнение: если не дошло до него, вовсе не означает, что виноваты Вы, что Вы не сумели «довести», м. б., виноват как раз он – плохо читал, невнимательно читал и т. д.? Я всегда стараюсь стать на точку зрения противника и повлечь себе урок, если его возражения найду правильными, но никогда не «поддаюсь» – мало ли кто и что думает? Вы же, как многие писали, единственный человек из Вашего «поколения», кто может (и кто должен) писать статьи. Как же Вы вдруг так на себя несправедливо нападаете? Литературная жизнь – всегда ряд всяческих столкновений, мнений, и хорошо еще, если эти столкновения мотивируются только вкусом, а не чем-либо более житейским.
Вот на днях, перебирая часть архива, нашел то, что писали в «Нашей стране» о Бунине. Можно быть знаменитостью, можно быть лауреатом, можно быть 80 лет от роду, а от нападок, когда поносят тебя, как мальчишку, никто не гарантирован. Иногда даже удивляешься. Вот, например, Г. Струве пишет об И. Одоевцевой: «глупая и грубая статья»250 – как это грубо! Ведь и о нем кто-нибудь тоже может написать: «глупая статья Г. Струве»? – Вот тон, который, в связи с Ульяновым, расцвел в «Возрождении» и в «Новом русском слове». На днях мне показали журнальчик возвращенцев. Там некий советский патриот, со всеми цитатами («грязное белье» и т. д.) смакует споры, поднявшиеся по поводу статьи Ульянова: «Эмигранты о самих себе» и кончает, ссылаясь на Г. Струве, что эмигрантская литература умерла. А почему она умерла? То, что выпали прославленные старые имена, вовсе еще не означает, что кроме Кленовского и Алексеевой нет поэтов… И что за типично русская манера всегда поносить свое и «каяться». У нас скоро съезд с vacances и начало литературного сезона. Основали общество: 2 раза в месяц читать доклад с обсуждением, публика по приглашению, «для себя», чтобы выйти из спячки последних лет – увидим, какие будут результаты.
Ваша книга должна быть готова в сентябре. Думаем устроить вечер «Рифмы», на котором выпустим все напечатанные «Рифмой» книги за последний год251. Но деталей не знаю, т. к. С. Ю. Прегель до 15 нет в Париже.
Странно бывает. Ни с того ни с сего стал перечитывать «Державина» Ходасевича, затем – стихи Державина. Вдруг – Водов дает мне для отзыва работу Иваска о Державине («Жизнь Званская»252) – и так вот уже две недели, всюду Державин! А я нежно люблю его некоторые стихи – уходишь в них, как в тень густого сада, когда день сухой и душный. В воскресенье служим панихиду по Г. Иванову – уже год. И опять Державин:
Желаю Вам всего самого хорошего, Ирина Николаевна и я шлем наш привет Вашей супруге и Вам.
47
Дорогой Владимир Федорович,
Задержался с ответом, т. к. хотел во что бы то ни стало разыскать для Вас адреса Ларионова и Пуни253.
Обратился для этого к художникам, но – что за публика! – никто не мог толково сообщить адрес: один не помнил улицы, другой № дома!
Наконец, на днях, добился (своими средствами) адреса Пуни: Pougny, art peintre, 86, Avenue Notre Dame-des-Champs, Paris 6°.
Адрес Ларионова же остается «художественный»: Rue Jacques Callot, au coin de la rue de Seine, № не помнит; т. к. это – сердце Латинского квартала (rue J. Callot – маленькая улочка, a rue de Seine – все знают), то художник X. уверяет: «Прекрасно дойдет, там только и есть что один угловой дом! И Ларионова почтальон знает».
Ларионову якобы «немного лучше; уже с год он стал передвигаться самостоятельно». – Хорошо, если так.
У меня было много работы (начало сезона), а теперь – история с глазами: лопнула вена в левом глазу, так что долго не могу читать и писать – окривел временно.
Не угрызайтесь совестью по поводу Мамченко: он давно успокоился, а Вы, в конце концов, честно высказали свое мнение.
Я никогда не могу сказать: один поэт лучше, другой – хуже, это не критерий, но мне Моршен ближе Мамченко именно тем, что у него строй языка точнее и «логика – прямее». А вот содержание у Моршена – «3-е измерение» только.
Меня очень позабавила формула Большухина254: «все новые эмигранты чрезвычайно талантливы» – вот действительно «патриот» новой эмиграции!
На Вас жаловался мне Ю. Трубецкой: не ответил, гордый, мол! А я так хорошо понимаю, как Вам трудно отвечать на кипы писем отовсюду.
Ваша книга уже сверстана, все дело в том, когда наша типография соблаговолит взять в машину такие пустяки, как 2 книги стихов, – но думаю, это будет уже скоро.
Ирина Владимировна плохо переносит перемену погоды и все время хворает. Она написала хорошую статью о Моршене, которая будет в ближайшем «Новом журнале»255.
Ну вот, пора кончать – трудно держать один глаз закрытым, да и почерк, как видите, ужасный.
Ирина Николаевна и я шлем Вам наш привет, И. В. Одоевцева тоже.
48
Дорогой Владимир Федорович,
Я не успел ответить на Ваше письмо от 22/XI, в котором Вы высказываете интересные, хотя и могущие быть оспариваемыми мысли о романе «Доктор Живаго», т. к. внезапно, 1/XII, заболел (третий «взрыв» моей болезни – внутреннее разлитие и воспаление желчи) и был отвезен в госпиталь, где и пробыл до 10/I.
Сейчас – нужно еще 6 недель «поправляться». Было очень опасно и очень страдал (боли), но как будто бы «вылез». Хирург, один из лучших во Франции, Dr Simon, сделал все, чтобы обойтись без 3-й операции (опасной для жизни).
Еще «не в себе», не могу читать ничего серьезного, пишу с трудом.
Примите мои запоздалые поздравления с Новым годом, с праздниками и мой привет Вашей супруге и Вам.
49
Дорогой Владимир Федорович,
Одновременно посылаю Вам «Когда разгуляется»256 Б. Пастернака, который Вы хотели иметь.
Надеюсь, что Вы хорошо провели праздники и что у Вас все благополучно.
Книга «Лучший звук»257 – первая моя книга – должен сделать оговорку; но кое-что, например 3 первые стихотворения из цикла «На мотивы Хагани», я до сих пор «не отдаю». Но дальше, конечно, есть много вздора.
Альманах «Воздушные пути» по интриге г-на Гринберга был передан окольным путем М. Кантору258, чтобы он писал о нем. Ни редакция, ни я не получили – а т. к. он стоит дорого, то покупать не собираюсь.
Не могу понять, почему Гринберг, который прежде был со мной очень любезен, выкинул такую штуку? – но особенно заниматься этим вопросом желанья нет – ну его!.. Жаль только, что не читал поэмы Ахматовой259 и некоторых статей, в том числе и Вашей260.
Ирина Владимировна тоже «Воздушных путей» не получила, а это жаль, т. к. сам Адамович признал, что она могла бы многое разъяснить в этой поэме.
Критику Адамовича я читал (в «Новом русском слове»)261 – он на этот раз «не на высоте» – все больше общие места или «вскользь и мимо».
У нас сейчас новое увлечение – устроили раз в три недели собрания для «своих» (без публики), только «свои» и друзья их. Доклад, затем обмен мнений – как было в «Зеленой лампе». Силы, конечно, не те, но все-таки и доклады, и прения вызвали большой интерес, так что прения по последнему докладу пришлось продолжить еще на одно собрание.
Мне лично хотелось бы несколько расширить диапазон этих собраний, т. е. ввести, кроме литературных, и другие темы, но трудно найти ответственного докладчика. Да и аудитория интересуется (в большинстве) только литературой или «проблемами» вроде «техника как новая религия»!
(Идея в том, что увлечение космическими полетами и освоением иных миров может заполнить пустоту, образовавшуюся в душе современного человека после того, как распалось прежнее миросозерцание, основанное на христианстве.)
Ирина Владимировна пишет сейчас в «Русской мысли», но все время болеет – климат у нас в Gagny очень нездоровый, сырой и туманный, а тут еще скопление людей (150 вместе с персоналом) – один другому передает бациллы.
Н. Лосский (в 90 лет!) ни с того ни с сего напал на Вивекананду и наговорил много неверного об индуизме262.
Решил ответить263 – может завязаться полемика, но пусть! А вот с Жернаковой-Николаевой, привязавшейся по поводу выпавшего слова в цитате из профессора Джемса, – беда. Знаете ли Вы эту даму? Причем тут египтология, если она «магистр философии»? А ее исторические рассказы в «Русской мысли» из рук вон плохи, беда, что у Зайцева на все свои взгляды, этому мы обязаны плохими стихами в «Русской мысли».
Поделиться книгой: