Помоги проекту - поделись книгой:
Но, кроме двух-трех еще таких же «русских иностранцев», все зарубежные писатели писали и пишут до сих пор по-русски. (Переводы на иностранные языки – другое дело.)
Адамович выпустил одну книгу по-французски210 – и сразу же наговорил там чепухи, несмотря на весь свой ум, т. к. русский писатель, ставший французским, – немедленно тускнеет и глупеет, слишком уж мы все в России – русские (даже потомки обрусевших иностранцев, как, например, я).
Но именно поэтому так тяжело и трудно сейчас. Для меня не вопрос «зачем?» представляется роковым, а внутренняя опустошенность нашей души, внутренняя невозможность сейчас чему-то до конца отдаться, «загореться». Или все очень устали, или же атомная атмосфера так влияет, но сейчас труднее думать о духовных вещах, отвлечься от «плоского сегодняшнего дня», думать о «вечном».
И вот здесь, как мне кажется, начинается настоящее затруднение. То, что мы делаем сейчас, – «ни к чему», «не то», а где это «то», какое credo сейчас – «то»? Credo, конечно, не в политическом смысле, а в смысле «что такое – человек?». Вот Швейцер до сих пор знает, «чем жить», но его мера все же не по мерке новому человеку – и вот, опять, как Диоген с фонарем, ходишь и спрашиваешь…
Мне кажется, настоящую книгу нам можно написать только по-русски, но для этого нужно преодолеть ту инерцию, которая сковывает сейчас нас. Глупы были мальчики дореволюционного времени, спорившие в кабаке о Боге, зарубежные поэты, мечтавшие сказать несколько «настоящих слов» на Монпарнасе среди интернациональной толпы, – а вот теперешнее поколение – что скажет? – среди атомного кабака!
Стихи пишу редко, «рецензии» для меня – вроде службы, но что поделаешь? – запрягся и тяну повозку с булыжниками.
Попадалась ли Вам статья Большухина211 (кто?). Я посоветовал нашим писателям быть осторожнее с нахождением «контры» у советских писателей, чтобы не повредить им, а Большухин отвечает: да все они – или на 100 % «новые» советские люди, или (старшие, Шолохов, например) ловчилы и честолюбцы, отказавшиеся «ради права писать» (т. е. печатать?) от «художественной правды», они – с властью, и власть им верит. А на «нас», на эмигрантских писак, никто там и внимания не обращает… – В Литературной газете» очень даже обращают – мог бы привести ряд цитат; в «весну» и в «нового человека» не очень верится, «ловчилы» – похоже на памфлет, мог бы возразить очень много, но не хочу еще раз этим спором привлекать внимание НКВД. А Глеб Петрович Струве так расписал в своем «Дневнике читателя»212 Пастернака, что будь я чекистом, немедленно отправил бы его вслед за Мандельштамом. Глеб Петрович забыл об одном: «если сейчас не тащат – потом всегда могут потащить» – бедный Пастернак! Вряд ли он доволен такой «славой»!
Ирина Николаевна и я шлем наш привет Вашей супруге и Вам.
Судьба «Рифмы» решится в мае.
40
Дорогой Владимир Федорович,
Здесь был Ю. П. Иваск – говорили мы с ним о Вас; хорошо было бы, если б и Вам удалось когда-нибудь сюда приехать!
Слышал, что будто бы Вы хотите издавать какой-то журнал с Берберовой (и писать о «парижской ноте», чтобы «похоронить ее»), но не вспомнил об этом, когда виделся с Ю. П., и не спросил его – в курсе ли он такого плана и правилен ли самый слух?
Все больше убеждаюсь, что никакой журнал вне Парижа не может быть «своим» для пишущих здесь. Слишком влияет расстояние, отсутствие внутреннего сговора, общности целей и вкусов. Поэтому решил добиваться «чего-нибудь» здесь (пока – хотя бы в газете), а участие вне Парижа – свести к минимуму.
Было много бурных разговоров в связи с «Рифмой» у «прежних» и «новых» членов «редакционной коллегии».
Вам все это не интересно, поэтому – вот вывод: «Рифма» будет. Сейчас выпускаются (осенью) две книги – покойных М. Горлина и Раисы Блох213, находящиеся уже в печати, а затем пойдут другие книги – сколько в год? – еще не известно точно.
Ваша книга – одна из первых.
Поэтому, если у Вас есть сейчас время, просмотрите текст (все ли может уместиться на 48 стр.?) и пришлите рукопись сюда – для упрощения – мне, на адрес Gagny, а я уже сам потом передам ее «коллегии».
Рукопись хотелось бы иметь в середине сентября, так что времени у Вас достаточно.
Моршену пока еще не пишу, но и его книга пойдет тоже «in priorite».
Хотелось бы иметь его адрес и его имя-отчество.
Обстоятельства, увы, показали, что большухинское: «власть теперь уже не может позволить себе террора и убийства» – не оправдалось.
Хотя бы за Пастернака потом не принялись!
События у нас начались неожиданно (конспирация была очень хорошая) и одно время грозили гражданской войной. Но у французов есть незаменимая способность становиться хладнокровными в решающие моменты и следовать велениям ума, а не сердца с большой выдержкой.
Президент Коти и де Голль – оба вышли с честью из труднейшего положения. Сейчас мягко, медленно, последовательно де Голль прибирает к рукам разбушевавшихся лейтенантов и штабс-капитанов, сдерживает «ultra» (крайне правых) и столь же твердо готов сдержать и ultra-левых, но эти пока что сидят тихо.
В будущем, конечно, (осенью) во время референдума могут быть еще всякие волнения, но, думается, генералу удастся удержать вожжи в руках, за него сейчас % 75, а то и больше, т. к. прежний режим действительно привел на край пропасти, а коммунистов, кроме их самих, никто не хочет.
Литературные дела сейчас на лето «засыпают» до конца сентября, и скоро (с начала августа) никого не будет в Париже.
Собираюсь на днях поехать опять посидеть на берегу моря около Dieppe, но ненадолго, т. к. ограничен не только средствами, но и правом отсутствовать (всего лишь несколько дней).
Только что вышла книга стихов Софии Прегель «Встреча», буду о ней писать для «Опытов» (Адамович – в «Русской мысли»214), но еще ее не читал, получил вчера.
Очень одобряю идею Вашу заняться Державиным и Фетом, а говоря
Фете – сам собою вспомнится и Г. Иванов («тополя – поля» и т. д.). Кстати, Адамович опять напал на Вас (за что, собственно, и почему?) в статье о Г. Иванове в последней книжке «Нового журнала»215.
Не знаю, видели ли Вы его статью о «Новом журнале» в «Русской мысли»216 недавно, но о поэтах он говорит каким-то неприятным тоном, свысока, одним кладет в рот леденец («Искусства сладкий леденец» Г. Иванова), других, откладывая, обещает в другой раз похвалить – что это за способ?
Ирина Николаевна и я шлем наш привет Вашей супруге и Вам.
41
Дорогой Владимир Федорович,
Чувствую себя виноватым перед Вами, но я был три недели болен, а затем ждал начала сезона, – открытия «Соединенных Издателей» – единственного магазина, где была еще надежда найти трилогию Алданова «Ключ-Пещера-Бегство»217.
Эта трилогия, как сообщил мне на днях их магазин, – распродана, и нет надежды получить ее – обычная судьба популярных довоенных изданий.
Вашему другу остается только поискать эти книги в Германии – «случайные» или у частных лиц – м. б., и найдет.
«Гурилевские романсы» получил – спасибо!
Никаких поправок от себя, не снесясь с автором, «Рифма» не делает, поэтому, если возникнет какой-нибудь вопрос, непременно обратятся к Вам.
Вот (мой личный) вопрос: на стр. 4, в сноске: «В 1926 году Пушкин…» – почему: «В 1926 г.»?
Как только составится комитет «Рифмы» – передам ему Вашу рукопись. Пока до сих пор идут разговоры о составе комитета, дело затянулось по вине 2 лиц, но не стоит рассказывать: «как и почему» – и так ясно, мы же ведь русские, да к тому еще и эмигранты!
Надеюсь, однако, что теперь уж «дело близится к концу».
Всё у нас так… Вот и слух о «журнале Берберовой и Маркова» тоже оказался не тем, чем есть на самом деле, а «способ действовать» Берберовой – тоже эмигрантский…
Очередь «Рифмы» представляется в таком виде: 1. посмертная книга И. Яссен218; 2. книги депортированных поэтов Раисы Блох и М. Горлина (две в одной), на которые «Рифма» ставит лишь «марку», затем – «Гурилевские романсы»… Итак – будем ждать.
Вы, конечно, уже знаете о смерти Георгия Иванова.
Умер он от сироза печени – очень мучительной, затяжной болезни, агония одна длилась 68 часов. Перед смертью он все ждал – и не дождался – выхода книги стихов219, которые издал ему «Новый журнал».
Очень жаль Иванова как поэта; как человек – он был «трудный и сложный», много напутал в жизни и сделал себе много врагов, – но теперь как раз эта сторона отошла, остались только стихи.
Интересно будет увидеть его новую, сейчас уже посмертную, книгу.
В Париже среди русских литераторов было поветрие болезней: были оперированы Софья Прегель и С. Маковский (в его годы – 81 г.), к счастью, операции (аппендицит и гнойный аппендицит Маковского) прошли хорошо, и теперь они поправляются.
Был здесь проездом Ю. Иваск, но занимался и говорил больше о литературных архивах220, чем об «Опытах» и литературе, так что впечатление у нас о нем осталось смутное.
«Опыты» слишком удалены от Парижа, чтобы стать, как «Числа», «своим журналом», благодаря чему они «ни то ни се» – не «просто журнал», как, например, скучный «Новый журнал» или гнусное «Возрождение», и не «настоящий литературный журнал», которым они могли бы стать, – какой-то не вполне воплотившийся эстетический опыт!
Я тоже перечитал недавно Гончарова («Обрыв») – и был многим разочарован. Чего-то весьма существенного Гончарову не хватает, – думаю, как раз «писательской органичности», говоря попросту – таланта.
В Париже сейчас еще «летний сезон» – до конца сентября, нет ничего нового.
Желаю Вам всего доброго. Ирина Николаевна передает Вам привет.
42
Дорогой Владимир Федорович,
Наконец комитет «Рифмы» образовался и приступил к действию. Вчера сдал Вашу рукопись, она вскоре пойдет в набор.
Выйдут две книги покойных – находившиеся давно в печати; книга Раисы Блох (погибла в депортации) и И. Яссен, а затем – Ваша. Книга Р. Блох готова, это вопрос дней, книга Яссен – должна быть готова в декабре, так что Ваша – в начале 1959 года. (Ошибку исправил).
Какая ужасная история с Пастернаком! И он был неосторожен: ведь знал же, с кем имеет дело, когда передавал за границу свою рукопись. Напечатать хочется каждому; но он ведь имел уже в 1956 г. письмо от редакции «Нового мира», с детальнейшим разбором, так что у него не могло оставаться сомнений в том, как большевики будут относиться к его книге. (Опубликовано это письмо в «Литературной газете» от 25/Х.)
А эмиграция, с своей стороны, выявила всю «контрреволюцию», которая содержится в «Докторе Живаго». В результате пришлось каяться и просить позволить остаться в России, т. е. верх унижения и несчастья. Что именно заставило – можно только гадать (семья? судьба сыновей? прямая угроза лично ему?). Конечно, я рассматриваю это в плане отношения к человеку. В плане же политическом ход с Нобелевской премией дал, что должен был дать – международный скандал, и еще раз подтвердил, какие в «свободной» СССР существуют порядки. Впрочем, только самые наивные иностранцы могли в этом сомневаться и раньше. В общем, все здесь жалеют Пастернака и находят, что его положение воистину ужасное.
Что же касается до оценки романа, французская критика находит в нем ряд недостатков с точки зрения композиции романа, обнаруживающих, что автор – поэт, а не прозаик, но, наряду с этим, отмечают ряд замечательных образов (особенно – природа и человек) и в общем считают произведение «замечательным», «заслуживающим премии».
Я не читал французского текста, хотя мог бы. Говорят (читавшие), что перевод сделан не блестяще и чувствуется, что это «перевод с перевода». (Я жду русского текста.)
Еще хуже – перевод, сделанный в Голландии группой каких-то «Ди-Пи» с италианского на русский – там уже просто не пастернаковский язык, а «дипийский».
В «Новом русском слове» объявлено о печатании (предстоящем, с 10/Х) «Доктора Живаго» – интересно, с подлинника ли (находящегося у италианского издателя и якобы уступленного им – для печатания по-русски – Batakany) или же это та же дипийская версия, которую повторяет «Новое русское слово»?
В книге Г. Иванова (выпущенной «Новым журналом» с ужасной – по содержанию и по языку статьей Р. Гуля – кому нужно его «предисловие» к стихам Г. Иванова?), между прочим, хорошо стихотворение, посвященное Вам221. (Написал об этой книге и «покрыл» Гуля: «Эти (и подобные им) прекрасные стихотворения Г. Иванова, – пишет он, – ввергают многих в состояние одеревенения с обвинениями поэта в зауми».)
Вот уже около месяца в нашем «Доме» живет И. Одоевцева222.
Относительно болезни, от которой умер Иванов, – полная путаница. Сначала говорили: «сироз» («цироз» по-русски, т. е. окаменение печени), затем – «рак крови»; Одоевцева уверяет, что Иванов умер от «болезни сердца», «при которой очень вредно было жить на юге», в общем – понять нельзя, да теперь – и все равно!
Интересно будет знать Ваше отношение к последней книге.
Мне кажется, представление о том, что именно в послевоенные годы Г. Иванов «дописался» до самых замечательных стихов – сильно преувеличено. «Орлы двуглавые», «отвратительный вечный покой» как раз не лучшее, лучшее – просто поэзия, которая есть в «Розах» и во многих позднейших стихотворениях, а «комсомолочки», «старик с судаком» и т. п., которые так нравятся людям, поэзии не чувствующим, – не «главное».
Одоевцева говорит, что у нее осталось около 60 неизданных последних стихотворений Г. Иванова. Прочла три: одно – о кошке – очень хорошее (эти 3 будут в «Новом журнале»). Их, конечно, нужно издать в «Рифме», но 60 стихотворений = двойному количеству страниц (?), придется подумать, откуда взять добавление. Вот сейчас просто слышать уже нельзя: «Пастернак, Пастернак, Пастернак…» (люди, в большинстве слышащие о нем впервые и его стихов никогда не читавшие), а о Г. Иванове (который умер без скандала) говорить с теми же людьми сейчас трудно: «да, ну что ж можно сделать… я подумаю…» Хотим устроить вечер его памяти в декабре – интересно, сколько придет народу223.
Перед тем как сдать «Гурилевские романсы», перечел их и не согласен с Моршеном, а согласен с самим собой, с Ивановым и с Адамовичем.
Всего, всего доброго.
И. Одоевцева передает Вам привет.
43
Дорогой Владимир Федорович,
Болезнь моя, увы, еще не кончилась. После первой острой фазы, которую ликвидировали в госпитале (должен запастись терпением), вторая фаза будет длиться «много месяцев», по словам врача, и во время нее возможны боли, тошноты и т. д. – всегда так бывает, когда отнят желчный пузырь. Затем все само собой становится на место. А пока – то, что «возможно», меня изводит…
Лежу, сижу в кресле, слаб, кое-как читаю, а сидеть так скучно!
Прочел «Доктора Живаго» по-русски и написал о нем. В общем – роман – не роман – личные высказывания – не личные высказывания, но в нем много замечательного и очень сильно изображение «настоящих героев действия» – революционных событий, гражданской войны и т. п. В большой мере это социальный роман, новая форма. Но так, в нескольких словах – говорить трудно.
Статья Ульянова224 на меня произвела мало впечатления (ее и здесь Водов почему-то перепечатал, кажется, по просьбе Ульянова).
Во-первых, как-то неуместно сейчас делить писателей на «новых» и «старых», затем, в сущности, все сводится к воплю: «вот, своих все хвалите, а нас, таких гениальных, хвалите мало!» И тут же сам чрезмерно хвалит всех своих! С такой «душевной атмосферой» спорить не хочется.
Струве в НРС справедливо указал, что, во-первых, не все «новые» – новые – Кленовский (Крачковский) и Алексеева225 – старые эмигранты, назвавшиеся почему-то «Ди-Пи». А во-вторых – что о «новых» писали многие.
Я, в частности, писал и о Ржевском, и о самом Ульянове (хотя его «Атосса»226 не бог весть что), и о многих других.
Меня, кстати сказать, в этой статье почему-то Струве причислил к лику мертвых и в списке поэтов тоже пропустил, очевидно, пора умирать.
Здесь мы не склонны выбирать наследника Г. Иванову, а тем более прославлять сверх меры Кленовского или Алексееву, но если уж говорить о том, кто сейчас может представлять петербургскую традицию, то это Г. Адамович. А его мало знают в эмиграции как раз как поэта, Кленовский же в стиле Маковского, т. е. тот же 1912 г. – тогда так писали – умело, изобразительно-описательно «очень хорошо сделанные стихи», но в нем никак нет какого-либо «frisson nouveau»227. И любят его Аргусы, Аронсон и т. д., т. е. люди, не понимающие поэзии, как у нас – Маковского…
Что касается «Рифмы» – я давным-давно доказывал Маковскому, что надо печатать «новых». Добился (через саму Яссен), что приняли Вашу книгу и обещали книгу Моршена, но, конечно, нужно было с самого начала не делать различия между поэтами, такая «политика» озлобила, видимо, «новых».
Кстати, – не имея возможности ездить в Париж (а сюда ко мне друзья из литераторов могут приезжать редко – расстояние), я не в курсе того, как обстоят дела с «Рифмой», т. е. что печатают и когда выйдет.
На всякий случай (мало ли что может случиться!) вот адрес Софии Юльевны Прегель, у которой находятся все рукописи, присланные в «Рифму»: S. Pregel-Rovnicki, 17, rue des Petites Ecuries, Paris X. К ней Вы всегда можете обратиться за справкой.
Я еще не читал «Мосты» – Ваш спор с Берберовой (или, вернее, спор Берберовой с Вами228) меня интересует. На днях в «Русской мысли» некто Сергеев (мне не известный) разгромил «Мосты»229 с точки зрения того, что они так подобрали материал, что он подтверждает все тезисы советской пропаганды (американцы – высылка власовцев – звери, у Берберовой – жизнь в Америке – засилье машин, все тоскуют по родине – Алексеева и т. д.). Если это действительно так, то редакция совершила тактическую ошибку.
А в «Новом журнале» очень плох, бездарно задуман и бездарно исполнен рассказ Ульянова230: вот и хвали его «как Бунина»!
Ну вот, заболтался… Это оттого, что все время сижу «на цепи».
Крепко жму Вашу руку.
Поделиться книгой: