Помоги проекту - поделись книгой:
Есть задача интересная:
В чьи б колеса вставить палку?
Кстати, старую, известную
Обругать бы либералку (т. е. З. Гиппиус).
Целомудрие Бакуниной…»
Ну, Бакунина – приструнена.
Не приняться ли мне заново
За Георгия Иванова?158
Ирина Николаевна и я шлем Вам привет.
25
Дорогой Владимир Федорович,
У нас, литераторов, совершенно иная «манера воспринимать», чем у общественников: Адамович в своей статье, и редактор – Иваск, – и я (в частном письме) не только не возмутились «все» и «заждались» и т. д., но – «как будто бы это было сказано в ином плане». Да и действительно – ведь «пощечина» относится к тупости и непониманию «общественников» в отношении литературы. Это – в нашем плане; в плане же Вишняка получилась, действительно, грубость, чудовищная вещь: всероссийской демократической общественности, которая… – вдруг – пощечину – да еще и «ждут все!» Вышел литературный скандал, который занимает сейчас здесь многих из тех, кто «живет событиями» – и теперь-то уж Ваше имя они не забудут! И еще: счастье Ваше, что «Новый журнал» не «Современные записки» и что их не редактирует больше М. Вишняк!159 В статье об «Опытах» я Вашу форму выражения не одобрил (виноват, кстати, Иваск – редактор должен именно всегда обдумывать статьи своих сотрудников в плане не только литературном, но и в том, в каком их воспримут другие), но подъязвил Кусковой по поводу «поэта Фельзена» и «непонятной» Цветаевой – м. б., кто-нибудь из «общественников» еще откликнется. (Статья – в будущую субботу.)
Я не читал еще статьи Адамовича в «Новом русском слове» об «Опытах»160, но вижу, что он Вас подругнул за «легкость мыслей». Думаю, его могли задеть «Сумерки Блока», его собственная прошедшая молодость; Адамович злопамятен и мстителен по отношению к тем, кто ему «наступает на хвост». Он еще не приехал; когда увижусь с ним, спрошу, можно ли «дать Вам его адрес», т. е. увижу его отношение к Вам «после всего». Слышал от С. Маковского и Добужинского (художника) похвалы Вашему «Моцарту»161, которого я еще не читал, хотя журнал уже имею. Кстати, я не в курсе, – что писал Д. Бедный о Кусковой? Впрочем, как все литературные сенсации, и этот «эпизод с пощечиной» через месяц канет в забвение. Прилагаю заметку об «Опытах» № 6.
С искренним приветом
26
Дорогой Владимир Федорович,
Посылаю Вам пока вырезку статьи Адамовича162, т. к. у меня нет моей (об «Опытах») – для этого нужно поехать в редакцию, что и сделаю, когда буду в Париже после праздников (французских: 13–14–15 – «взятие Бастилии», балы на улицах, фейерверк и т. п. – ни пройти ни проехать!).
Не знаю, как в N. Y., но здесь «история» с Вашей заметкой уже «отошла в вечность». Я говорил с Адамовичем о Вас, в частности, – по поводу «Моцарта»163. Адамович утверждает, что у Вас, по его мнению, недостатки: 1) «многословие» и второй: «самоуверенная легкость» (плод молодости – он думал, что Вы очень молоды). Зато хвалил Ваши воспоминания («…in Arcadia») и стихи, особенно «Гурилевские». Я ему рассказал о Вас более подробно. Кстати, сам Адамович в молодости грешил и «самоуверенной легкостью», и необоснованными утверждениями вроде (если говорить иносказательно): «хорошо – потому что плохо». – Но и эта «война»164 Ваша с Адамовичем тоже сойдет на нет со временем. Я понимаю Вашу обиду. К сожалению, «идеальный человек» порой оказывается слишком абстрактным, в жизни не существующим, так что трудно иметь дело с людьми, оставаясь на такой позиции; в молодости я сам много страдал от подобного несоответствия, возмущался, воевал – с Ходасевичем, с Адамовичем, с «общественниками», с Федотовым и т. д., наживал всюду врагов, – а потом, по совету Т. Готье, надел на себя «носорожий панцирь» и перестал требовать от людей «того, чего нет на свете», как говорила (по другому поводу) З. Гиппиус.
Жалею, что Струве в некоторых оценках, например поэзии (послевоенной) Г. Иванова, сам подорвал свой авторитет. Его книга, как он сам ожидал, вызывает много нападок165, и часть этих нападок, увы, заслужена. Куприн, например, совсем больной и потерявший рассудок, был увезен в СССР женой, а не «вернулся», у Зайцева – не 2 тома, а трилогия, Ю. Фельзен не был немцем, Присманова – чудовищное безвкусие и издевательство над русским языком, Пиотровский = 3+ (отметка), не больше, и т. д., и т. д. Впрочем, и это – в быту! Но, если газетные статьи погибнут окончательно, книга Струве все-таки останется для будущего – «со счастливым детством сзади», как изъясняется Присманова в «Новоселье» в поэме, посвященной Вере Фигнер166.
Какова Ваша университетская судьба? Вы пишете: «нужно будет в сентябре зачесть за университетскую программу и за диссертацию». – Нужно ли это понимать в том смысле, что Вам удастся получить зачет русского диплома и право защищать на этом основании диссертацию на научную (американскую) степень? Во всяком случае, желаю Вам успеха и возможности переменить занятие.
Всего доброго.
27
Дорогой Владимир Федорович,
Интересно то, что Вы пишете о религиозном опыте. Мне кажется, что это отношение всегда неповторимо личное между каждым отдельным человеком и Богом, а коллективный подход (церковный – в узком и широком значении этого слова) поэтому-то и отталкивает чувствительных людей (т. е. обладающих чувствительностью, вкусом в этой области), что «соборно» момента подлинно-религиозного нельзя удержать на высоте. Неминуемо среди 100 человек будет градация – на 100 %, на 70, 50, 25 – и т. д., вплоть до нуля. Отсюда и «клубность», и равнодушие. По моим наблюдениям, тут всегда действует закон Густава Лебона («психология толпы»): средний уровень повышается (средне!) за счет понижения уровня лучших, передовых индивидуумов. Поэтому, пользуясь индусской фразой, можно сказать, что для толпы – храм, а для «прозревшего» – йога, т. е. личный духовный опыт.
Я тоже думал, что книга Струве полезна главным образом для тех, кто не был в 1-й эмиграции. Многое в ней суммарно, кое-что – неверно, но все же общая атмосфера тех лет схвачена им. А оценки (общее горе наших пишущих!) порой действительно странные – нет, уж Иванова будут больше помнить, чем Ник. Оцупа!
Кстати, странный человек Иванов. Рассказывали мне, что он вдруг, как говорится ни с того ни с сего, написал ругательную статью о Чеховском издательстве и послал ее в «Возрождение»167. Почему теперь, когда издательство все равно кончилось, или именно поэтому?
Адамович очень хорошо чувствует лишь одну, «толстовскую» линию в русской литературе. Гоголя же он не любит. Лесков, Ремизов, Цветаева для него чужды и даже враждебны. Пастернака он как будто бы хвалит, но в душе, вероятно, предпочитает ему Червинскую… Впрочем, не стоит больше говорить о нем, и так уж много говорили.
Париж – «летний сезон» – сейчас мертв и пуст, – не только в литературном отношении. Август – это такой месяц, когда можно безопасно переходить улицу где угодно и не иметь возможности остричь волосы или купить что-нибудь, все закрыто – «vacances», а не ехать на «vacances» – просто позор! – так смотрят французы. Еду на 6 дней на берег пролива в Dieppe, покоряясь общему правилу и удачно сложившимся личным обстоятельствам.
Ирина Николаевна и я шлем Вам сердечный привет.
28
Дорогой Владимир Федорович,
Рад, что в Вашей судьбе наступила перемена, и надеюсь, что Ваши планы осуществятся благополучно. Это большое счастье – работать по своей специальности, а Вам – Бог велел быть литературоведом.
Не могу понять, где сейчас Струве? Я получил от него летом из Швейцарии извещение, что он хочет повидаться со мной, когда будет в Париже, а затем – как в воду канул. Не имея его адреса, я потерял с ним всякую связь. Как всегда бывает в подобных случаях, когда люди вдруг беспричинно исчезают, спрашиваю себя: быть может, чем-нибудь обидел его? М. б., моя рецензия на его книгу ему показалась плохой? Зная, что Вы его друг168, делюсь с Вами моим недоумением, т. к. был бы очень огорчен, если б невольно его обидел чем-нибудь.
Вообще – что за люди! Я думаю, Вы прочли в «Новом русском слове» мой отзыв169 о книге Л. Червинской «12 месяцев». Говоря объективно, хорошие стихи – но вот Кленовский, видимо, разъярился на меня: – «Опять хвалит свою парижанку» – и написал в «Новом русском слове» статью170 – на уровне Офросимова и Нарциссова о том, что я, мол, хорошо пишу о «своих парижанах», а о «непарижанах» – о Моршене, о Вас в частности, – придирчиво, зло, кое-как, не хочу знать их, как может понять средний читатель. Скучно излагать подробно все обвинения Кленовского, к тому же Вы, вероятно, эту статью уже читали. Я отвечу ему, когда буду иметь время, разумеется, – все же не хочу молча принимать на себя такие обвинения, но другое меня огорчает. Ведь Кленовский, как мне говорили, человек культурный, к тому же по возрасту ближе ко мне, чем к Вам, т. е. предположить в нем наличие «молодого задора» – «свергать старших» – уже никак нельзя. Что же это? И чего ради он так снизил вопрос – м. б., личная обида на мой отзыв о нем, в котором действительно была и «ложка дегтя»? Что ж, из чувства самосохранения критик, видимо, должен хвалить всех, вести все время «литературную политику»? Ведь по Кленовскому, если «отжать» его статью, – мой недостаток в том, что (якобы) я хорошо пишу о «своих» и «плохо» о «чужих», ergo, если я хочу стать «хорошим критиком», то должен понять и начать хвалить «не-парижан»? Вот от этой упрощенности поташнивает. А Адамовичу Кленовский, очевидно, в надежде будущих благ или «на всякий случай» выдает «похвальный лист» – вот они, люди! Как ни привык я к «литературной среде», но иногда чувствую себя юношей, т. е. показываю волнение. А опыт говорит: «так было, так будет, и за 2 похвальных строчки (не говорю уж: за фельетон) можно приобретать до бесконечности друзей, которые начнут тебя превозносить»… – и становится тошно от всей этой пошлости.
А так – тут у нас еще мертвый сезон, занят очередной работой для «Русской мысли» и рад, что осень пока солнечная и теплая.
Ирина Николаевна и я шлем Вам наш привет.
29
Дорогой Владимир Федорович,
Я не люблю полемики того типа, которую пришлось вести с Кленовским171, т. е. по личному вопросу. Очень жаль, что у нас в литературной среде если и бывают споры, то лишь «pro domo», – а как нужно было бы завести споры порядка литературного, – ну, хотя бы о том же Заболоцком, о футуризме и классицизме.
Мне не хотелось бы больше «оперировать с трупом», т. е. с «Парижем» – в смысле его прежнего поэтического мироощущения. Хотя «парижане» количественно еще живы, и Кленовский напрасно их всех похоронил, но атмосферы уже нет, каждый – за себя, так что Ваши слова о «Париже» лучше отнести к «настроению» Ю. Терапиано в 1956 г. Вы верно заметили о «нищем словаре», но о «социальном заказе» говорите только упрощенно. Как можно писать кощунственные стихи и быть внутренне-религиозным человеком, так вовсе не обязательно говорить «о самом главном» в смысле «точек над i» – Бог, смерть, любовь и т. д. Иначе действительно была бы опасность впасть в «политграмоту» и явилась бы «претензия». Претензия – и «точки над i» – как раз то, что для меня неприемлемо в Кленовском. Одна возможность назвать нрзб «вещью», да еще и «своею», и его самоуверенный тон во всех его теоретических разговорах заставляет заподозрить его во внутреннем благополучии. Таким образом, и «о Венгрии» и «о “Лампе”» – пишите, ничего против этого не имею! (Это «Вы» – и «я» – не мы, а для примера). Что же касается «придушенного» Заболоцкого – неужели же его действительно заставляют писать по-акмеистически (почему – не «в духе неоклассицизма»?) – ведь акмеизм, кажется, в СССР на подозрении до сих пор? Но поворот от «футуризма» к «простоте» – помните, у Пастернака: «Есть в опыте больших поэтов» – мне приятен, а Вам – нет. Красивость его (во многих местах) я «куснул», куснул также и его подыгрыванье под власть, не в этом я вижу его достоинства, а в подлинной лирической простоте некоторых его новых (и старых) стихов. В момент написания статьи у меня не было под рукой Вашей антологии, поехал бы в город к Маковскому за нею, – но не мог, к тому же ведь я и не претендовал исчерпывающе говорить о Заболоцком. Охотно прочел бы Вашу серьезную статью о нем.
Что у Вас в жизненном смысле? Пишете ли что-нибудь (несмотря на занятость)? У меня – по-прежнему, рутина жизни не меняется, а сейчас, кроме того, атмосфера такая удушливая, что просто нет внутренней возможности думать о литературе.
Ирина Николаевна и я шлем Вам наш привет.
P. S. Писать дальше нельзя, ужасная бумага, и перо стерлось и пишет ужасно.
30
Дорогой Владимир Федорович,
На днях говорил о Вас с Адамовичем. Он, между прочим, считает, что Вы из тех людей, на кого нужно нападать (речь шла о «Моцарте»), «тогда такие злятся и пишут лучше (в отличие от слабых, которые огорчаются и перестают писать)», а в общем о Вас он говорил хорошо, как о единственном «читающем и думающем». Спрашивал, почему давно Вас нигде нет (с этого начался разговор), – я ему рассказал, чем Вы сейчас заняты.
Начал – с «парижского разговора», но, ради Бога, не соединяйте «парижан» с Маковским, в смысле его статьи о Блоке. Адамович сейчас давно уже «изменился» в отношении Блока, его тогда все бранили, а уж Маковский – вызвал всеобщее возмущение! И «в руках», конечно, в данном контексте лучше, чем «на руках»173, и вообще «старый аполлоновский крокодил» на сей раз «сел в калошу». – И даже спрятался, я был на трех собраньях, его – нет. Говорят: «болен». Зашел на дом навестить (жаль все-таки старика, ведь он очень стар), говорит квартирная хозяйка: «Ушел, вернется поздно», – значит, не болен!
У меня, конечно, Заболоцкий – «слабое место», т. к. всего его я не знаю, и, что хуже, – не знаю с начала до конца, т. к. его «раннее» дошло (частично), б. м., позднее его «позднего» сюда в Париж. Поэтому и защищаться мне трудно. Но вот «Торжество земледелия», например, – какая уж тут «простота» или «непосредственность»? Все очень даже явно изобретено, ловко, не спорю, но в согласии с хлебниковской идеологией и вообще потому, что автор талантлив. С другой стороны, чем хуже его «классическая линия», если у него, как в «Портрете», и вкус, и мера, и стройность? Самому Хлебникову, в смысле искренности, я вполне доверяю, но вот всем другим – не очень. Поэтому «душа живая», мне кажется, может выражать себя, порою, подлиннее в «классицизме», чем в очень подозрительных, именно в смысле подлинности, формальных «вывертах». Ведь то самое знаменитое «самовитое слово», к которому стремился Хлебников и его группа, все-таки им же самим (точнее – ему самому, т. к. Крученых и Бурлюки = 0) не удалось отделить от содержания, от смысла? Это, конечно, разговор долгий…
В сюрреализме (недавно был на сонной выставке: – в старом такси «дремлет» кукла, на голове – чучело маленького крокодила, платье на ней – 1900-х годов, всюду – зеленый плющ, и сбоку, через трубку, выведенную вдоль всего автомобиля, льется вода, – в обыкновенный слив) – есть правда, поскольку подсознание и его жизнь во сне отвечают действительности (да, есть еще и сверхсознание, до которого сюрреализм не дошел и не дойдет). Но только так, как они оперируют, сочетая с подлинно-иррациональным и свое, очень ясное, очень нарочитое «сознательное» («epater»), мне кажется, трудно, если не невозможно бороться с фальшью. Я знаю сумасшедшего художника, бывшего ученого-этнографа к тому же. Он сидит в сумасшедшем доме и все время рисует акварелью на листах блокнота. Очень доволен своей судьбой и никуда не хочет уйти из сумасшедшего дома. У него изумительные тона красок, переходы полутонов и сочетаний. Перед Вами как бы «астральный мир» («цветные миры» Блока), по-своему очень красивые. Но удовлетвориться только ими в мире, где есть линии и формы, нельзя! Поэтому невероятно наскучило мне и (все продолжающееся, 50 лет!) разложение форм, которым заняты Picasso и К°. Посылаю Вам несколько образцов – скажите, хотели бы Вы иметь у себя в кабинете на стенах все это? Написал я новую статью о сюрреализме (для «Нового русского слова»), там о 4 рисунках заболевшего шизофренией художника. Самое показательное то, что он приходит и к «абстрактному» рисунку, по мере развития своей болезни, но видит в нем сюжет, которого мы не видим, – совсем, как «абстрактный» (здоровый) художник на выставке, о котором я пишу. Никто не спорит, что элементы сюрреализма есть у многих великих писателей (Гофмана, Гоголя, По) – поскольку у всех нас есть подсознанье и сверхсознанье. Я обвиняю сюрреалистов и беспредметников не за то, что они хотят сделать, а за то, что они делают, т. е. за неумение видеть в «астральном плане» ничего другого, кроме уродства. Уродливое – такая же законная тема искусства, разложение формы – тоже, но все-таки в мире и в человеке есть не это одно, и можно было бы, мне кажется, сделать, как Гофман, как Гоголь, из уродства и разложения – только часть «Носа» и т. д.
У нас владельцы бывших картинных галерей, фактически создающие художникам имя и «цену» (у них все к услугам – члены жюри, критики, теоретики искусства, газеты и журналы), сейчас не признают иной живописи, кроме новой, и даже для убранства домов все в том же духе. Иностранцы, особенно американцы, рабски следуют моде, но французы, голландцы и итальянцы уже начинают возмущаться – б. м., не далеко время, когда это «новое искусство» будет свергнуто с искусственно созданного ему пьедестала. Три силы: болезнь (меньшинство), наглая жадность (торговцы и художники-спекулянты) и снобизм мещан – вот три кита, на которых базируются золотые дела торговцев картинами. И тут хотелось бы не только «говорить», но и походить с Вами по Fbg St. Honore, на котором расположены главные галереи, побывать на выставках и посмотреть бесчисленные репродукции этих «мировых шедевров».
Кленовский опять вышел из берегов и отвечает – в самом грубом тоне. – Не люблю хамства и не хочу полемизировать по поводу личных выпадов. У меня есть его 1-я книга «След жизни» – с любезной надписью. Я написал о нем сухо; 2-й и 3-й книги от него уже не получил. Спрашивается, что бы он говорил обо мне как о критике, если бы я (пошлейший автор: «Полная сил, ароматная, нежная, яблоня в нашем саду расцвела»174… С. Яблоновский) превознес бы его до небес: «Большой поэт»? – Ах, люди, люди… Впрочем, и не такие еще виды пришлось мне видеть за долгую литературную жизнь в эмиграции, с 1926 г.
Желаю Вам полного успеха в 1957 году, – и да сохранит Вас Бог от всяких могущих быть внешних испытаний!
Ирина Николаевна шлет Вам приветствие с праздником Рождества Христова и Новым годом.
31
Дорогой Владимир Федорович,
Рад был узнать, что главные экзамены на докторскую степень уже пройдены Вами и остается только диссертация.
От всей души желаю Вам скорейшего окончания последнего «мытарства»!
Прошло много времени – и сейчас как-то уже совсем далеки от меня и рассуждения «о поэзии Заболоцкого», и «о сюрреализме». В «Дне поэзии» (большой сборник – 147 поэтов, 37 статей, 11 – о покойных, вместе с их стихами, в том числе и о Марине Цветаевой), кстати сказать, стихи Заболоцкого не очень блестящие.
Я писал о «Дне поэзии» в «Русской мысли», хотя в газетной статье можно не много сказать о таком огромном сборнике. Там, между прочим, есть прекрасное стихотворение Пастернака:
Свеча горела на столе,
Свеча горела…
Сюрреализм здесь, в Париже, уже прошлый день. На днях был большой вечер новых французских поэтов – все без исключения уже вне его. Кстати сказать, я только высказал предположение, что, может быть, на основании опыта (точнее – случая) доктора Solms’a подобная манера воспринимать может быть «болезнью нашего века», а Флорни, например, понял меня буквально (будто я утверждаю: «сюрреалисты – непременно сумасшедшие») – и решил (упрощая), что «сюрреалисты – не то, они все же художники», хотя просто «ломаются и морочат публику». Вот и пиши для таких читателей! Сейчас не только писатели виноваты, но, порой, – и читатели. Прежние, «довоенные», культурные люди, которые наполняли залы на всех вечерах «Зеленой лампы» или на выступлениях поэтов, умерли, уехали за границу или вернулись в Советскую Россию, а на смену им пришел «новый читатель», воспитанный на соц. реализме, соц. заказе и т. д. Даже в хороших газетах и журналах сейчас воцарился такой тон, такая грубая манера спорить, что они становятся похожими на какие-нибудь провинциальные органы Солоневичей175 и К°. К тому же почему-то сейчас «хорошим тоном» считается вообще быть (бывшим) «коллаборантом-гитлеровцем», «крайне правым» и принципиально обливать грязью всех «левых», например профессора Карповича.
Что же касается Франции, то для нее сейчас характерно оздоровление – именно – молодежи: критика и публика, присутствовавшая на вечере поэтов, о котором я упомянул выше, была поражена «совсем русской!» (какой комплимент!) чистотой и даже «наивной девственностью» стихов многих «молодых». Франсуаза Саган именно потому и ездила блистать в Америку, что в Париже ей уже не удается блистать. Французская молодежь сейчас совсем не похожа на своих отцов, которые занимаются политикой + делами и разъезжают в роскошных американских автомобилях.
«Формизм»176 – французский термин, мы его усвоили за неимением лучшего, но согласен, что он плох и скверно звучит, к тому же не передает и того значения по-русски, к которому он прилагается.
Очень огорчила здесь всех смерть Алданова. Оставляя в стороне его значение как писателя и мыслителя, человечески многие очень его любили. Явление редкое – Алданов действительно был хорошим коллегой, не сплетничал, не завидовал и никого не ругал, как Бунин, например.
Кроме того, ведь 35 лет связано с Алдановым – просто даже страшно становится, какие мы уже старые и как быстро уходит время… Поэтому, вероятно, и смерть Алданова так всех задела.
Желаю Вам всего доброго. Ирина Николаевна шлет Вам привет.
В сборнике «Литературная Москва» № 2 (я его еще не имею) есть статья Эренбурга о М. Цветаевой и Ин. Анненском.
32
Дорогой Владимир Федорович,
«Воздуха нет, дышать – становится все труднее и труднее», – постоянно говорят местные поэты, но все-таки пишут. Не судите по «Русской мысли» или по «Возрождению». В «Русской мысли» почему-то угнездились 5–6 «постоянных сотрудников», а «Возрождение» вообще стало теперь клоакой «времен очаковских». Я не хочу касаться поэтического отдела «Русской мысли» в том смысле, чтобы оказать «давление», – и так у меня уже, после того как я стал заниматься критикой, наплодилось много врагов!
Но хотелось бы устроить небольшой журнал, где можно было бы печатать только хорошие стихи, – нечто вроде прежнего петербургского «Гиперборея» в 2 печатных листа. У меня есть идея, как это сделать, но пока что рано еще говорить.
Кстати, есть ли у Вас стихи (включая, конечно, «Гурилевские романсы») для небольшой книги (в 48 стр. текста)? Спрашиваю это потому, что хочу предложить Вашу книгу и книгу Моршена Маковскому. У Моршена наверное есть много стихов, ему, конечно, 48 стр. – мало, но он может (если это ему захочется) прибавить «от себя» 1–2 листа. Этот вопрос пока – частный. а не официальный, но в принципе я хотел бы знать Ваш ответ – до того, когда можно будет этот вопрос поднять официально (в июле).
Сейчас должны выйти: в «Рифме» книга В. Мамченко177, в частном издании – Вл. Смоленского178. Знаете ли Вы их стихи (по прежним их книгам) или нет? А в остальном – была весна, потом – зима (+ 6–7°), а сейчас – то зима, то весна, организм совсем сбился с толку. А у меня еще «беда»: по вине окулиста (дал не те стекла) глаза не в порядке, а нужно ведь работать! Ирина Николаевна шлет Вам наш привет.
33
Дорогой Владимир Федорович,
В первой половине июля должна сюда приехать Р. С. Чеквер (Ирина Яссен), тогда приступим к конкретным разговорам о переорганизации «Рифмы». Дело в том, что Маковский стал очень стар (81 год) и ему уже трудно заниматься изданием книг, ездить в типографию, читать корректуры и т. п. До сих пор он хотел непременно все делать самостоятельно и отказывался от предлагавшейся ему помощи, но время взяло свое. Результат: книга Мамченко лежала больше года без движения и пришлось принять экстренные меры. Итак – скоро все будет по-новому.
Для Вашей книги (текста бывает стр. – с 5 по 43, maximum – по 45-ю), мне кажется, было бы лучше дать «Гурилевские романсы» и некоторые прежние стихи – из той книги, которая у меня есть, если у Вас нет новых стихов. Но можно поместить только две поэмы, если Вы так хотите. Необходимо знать точно, сколько они «возьмут» страниц?
Маковский любит Ваши «Гурилевские романсы», но не любит поэмы, которая была в «Опытах» – это в ответ на Ваш вопрос о том, что он способен забраковать. Хотел бы к середине июля знать уже текст Вашей книги, чтобы о нем можно было бы говорить уже как о готовом.
Книга Моршена тоже намечена. Пока еще рано брать у него рукопись, но хорошо было бы, если б он ее тоже мог прислать сразу же, по принципу «куй железо»… Ведь Маковский имеет кандидатов «изо всех стран», так что при составлении очереди необходимо «занять место».
Темп парижских издательств теперь вялый: «Рифма» и «Возрождение» не спешат – и Мамченко и Смоленский еще не вышли.
Поделиться книгой: