Помоги проекту - поделись книгой:
Нового № «Граней» я еще не получил, меня интересует Ваша статья о Хлебникове, так же как и будущие – о смысле футуризма и его традиции. На днях я читал в «Объединении писателей» доклад «О современной зарубежной литературе» и подвел итог творчеству «новой эмиграции», сравнивая его с «довоенным уровнем».
Теперь – о другом. Меня очень тронул Ваш вопрос о моем положении – то, что Вы об этом подумали, поэтому отвечу Вам так же искренне. В 1941 году, т. е. вот уже 13 лет, я стал полуинвалидом (после сложной операции системы желчных каналов), не способным к физическим усилиям. Хожу в особом бандаже и должен 2 раза в день делать перевязку, т. к. у меня сделано наружное отверстие для выхода лишней желчи на всю жизнь. Обилие желчи для критика – клад, но для работы – вещь мало удобная. Литература (статьи, случайные переводы и т. п.) – вот все, чем я теперь могу заниматься, а это дает очень мало. До 1950 г. моя жена имела постоянное место (так же, как и я до моей операции), но заболела туберкулезом и тоже лишилась и места, и трудоспособности. Сначала ее поддерживало «Социальное страхование», но затем прекратило. В 52–53 гонорар за «Встречи»56 дал нам возможность существовать, но теперь «чеховские деньги» кончились, и встал вопрос «что же делать?». Русские организации во Франции и в Америке («Литературный фонд») никакой существенной помощи оказывать не могут. Поэтому мои нью-йоркские друзья (люди, сами не могущие давать много) придумали – по-американски (как уже сделано для некоторых других парижских писателей) – такой способ: получить согласие от некоторого числа лиц обещание вносить ежемесячно (или сразу за некоторое время) небольшую сумму, чтобы из этих взносов составить мне ежемесячную «пенсию». Если бы среди Ваших друзей (Вы поймете, почему я предпочел бы, чтобы это были американцы – они ведь у себя дома и, кажется, люди отзывчивые) нашелся кто-либо, кто согласился бы принять участие в «пенсии», я был бы Вам очень благодарен. Если такие кандидаты найдутся, я пришлю адрес моих друзей в New Yorkе, которым можно будет посылать «взнос». Если же почему-либо Вам это неудобно, я, разумеется, прекрасно это пойму. Еще раз благодарю Вас за внимание ко мне.
Я, конечно, думаю о будущей книге для «Чеховского издательства», но слухи о нем доходят сюда тревожные57 – будет ли оно существовать в 55 г.? – так что пока не могу успокоить себя этой надеждой.
Крепко жму руку.
8
Многоуважаемый Владимир Федорович,
Еще раз очень благодарю Вас за Ваше отношение – в наше время необычное, даже удивительное. Вы поставили (в общем смысле) очень важный вопрос о солидарности писателей, о чувстве ответственности в отношении коллег, о взаимной поддержке. В прежнее время в парижской среде было больше солидарности и доброго отношения друг к другу. Эта солидарность «младшего поколения» и благожелательное отношение в значительной мере являлось основой прежней атмосферы. После войны, к сожалению, «тайная враждебность», если она и была, стала явной, каждый уединился, замкнулся в кругу личных своих интересов – и нет никакой возможности «перекинуть мост» от человека к человеку. И «воздуха» как-то само собой не стало. Я очень Вас понимаю – в смысле отношения к «признанию», но все-таки, мне кажется, Вы слишком строги к себе и к другим Вашим литературным сверстникам. Очень жаль, что все мы так разбросаны по всему миру. И местное «племя молодое», тоже талантливые люди, тоже как-то чувствуют себя «в темноте» среди «старших», забывших об общих вопросах и занятых главным образом только своим личным. Если я чувствую себя «без воздуха» – это потому, что сейчас как-то трудно подойти к людям и еще труднее объединить их (как объединялись прежде) во имя какой-то отвлеченной цели. Сейчас – все разговоры (и весь пафос) идут о конкретном, а прежние споры о поэзии, о ее пути и т. п. – как-то никого не волнуют. Мне кажется, что прежде каждый верил в «будущее», – «что-то случится», «что-то откроется», а без надежды и веры душа человеческая сразу снижается на несколько ступеней вниз, предает саму себя. Вероятно, главная причина современного «безвоздушного пространства» – потеря надежды. «Мечта» обманула, ничего не преобразилось – и вот роковой вопрос: «К чему писать?» – «Разве что-либо может получиться у нас?» – и т. п. Читатели, которые прежде тоже имели свою «мечту», покупали книги, приходили на вечера слушать стихи, почувствовав, что надежда не осуществилась, тоже теперь сердятся на нас и даже мстят нам невниманием. Верно ли, что надежды впереди нет? – не думаю. Мне кажется, сейчас нужно подумать нам о «человеке 50-х» годов, как в свое время мы нашли «человека 30-х» гг. Основным ощущением окончившейся сейчас «парижской ноты» была переоценка прежней, дореволюционной литературной эпохи и вопрос, как и чем может жить современный человек, прошедший через крушение прежнего мира. Этот человек 30-х годов был уединенным индивидуалистом без Бога, сомневался во всем. А каков человек 50-х гг. – вот главный вопрос. Ваша статья о Швейцере касается как раз этого. Вот было бы хорошо поставить вопрос о том, чем жив и чем может жить человек 50-х гг. Тогда и энергия появится, и, б. м., опять возникнет тайный общий заговор, среда, содружество, без которой – Вы правы – литературная среда мертва. Но вот – как на расстоянии начать разговор и как сделать его общим?
Адрес моих друзей: Mrs. Н. Rubissow (Елена Федоровна)
420 Riverside Drive, New York 25, N. Y.
Крепко жму руку.
9
Многоуважаемый Владимир Федорович,
Лучшей книгой о св. Серафиме Саровском является сабашниковское издание58, Москва 1915 г. – автора не помню. М. б., его можно найти в какой-нибудь библиотеке в Америке? Здесь – его нет, в свое время я долго искал его. Затем – изданная в Париже в 1930 г. книга профессора В. Н. Ильина59, которую посылаю Вам одновременно – примите эту книгу от меня. Мне не очень нравятся объяснения, которые Ильин делает, да и вообще, мне кажется, он св. Серафима почувствовал только внешне. Но все же это лучшее, что есть в Париже о св. Серафиме Саровском.
Относительно стихов Лескова, Гончарова и Л. Толстого60, для верности, спросил специалиста – профессора Ковалевского, который выпустил по-французски труд о Лескове61. Он гарантирует, что ни Лесков, ни Гончаров стихов не писали. Ходасевич или шутил, или мистифицировал Вишняка62, как думает Ковалевский. (Ходасевич любил такие шутки и раз напечатал в «Возрождении» целую биографию никогда не существовавшего поэта конца 18-го века Василия Травникова63, сочинив и стихи его, которые цитировал. А когда многие поверили в Травникова – с торжеством объявил о мистификации – у меня этот «Травников» есть в архиве.) О стихах Толстого Льва – никогда не слышал. М. б., он что-либо написал в шутку, но не думаю. Единственно А. Л. Толстая может знать об этом. Проверял же я у специалиста потому, что все писатели – народ опасный, всегда может быть какое-нибудь почти никому не известное стихотворение.
Мне очень понравилось Ваше описание «продажи» меня сестричеству – традиция эта у нас держится прочно со времен Анны Кашинской64, и по обе стороны – и «здесь», и «там». Было бы, конечно, хорошо, если бы «сестры» признали меня заслуживающим внимания белогвардейцем, но, независимо от результата, благодарю за хлопоты Вас и Моршена. Получили ли Вы ответ от Е. Ф. Рубисовой?65 Слышал, что она больна, и от нее письма не имею. Поэтому прошу Вас подождать, я Вам напишу в ближайшее время и, если нужно, укажу другой адрес.
Еще о св. Серафиме. Статья Мережковского о нем – «Последний святой»66, 1908 г. – написана в то время, когда Мережковский боролся с Церковью. Он обвинял святых, и св. Серафима в частности, в эгоизме – «спасаются, мол, думая о себе, а не о других, в то время когда Наполеон шел на Россию» и ряд подобных же пошлостей. Я однажды вспомнил эту статью в разговоре с Мережковским. Он ответил, что рад был бы теперь уничтожить ее, что он тогда ничего не понимал в религии и «должен теперь краснеть за нее». Это делает честь Мережковскому – помню, как он волновался при этом разговоре. По-русски этой статьи у меня нет, есть по-французски, – сборник статей в издательстве «Gallimard»67. Если Вас эти статьи интересуют, могу прислать этот (небольшой) сборник Вам для прочтения.
Не дай Бог поэту быть «в литературе» – и мы от нее все эти годы отталкивались и по мере сил старались быть только в поэзии, предоставляя «бытие в литературе» «старшему поколению», которое постоянно заботилось о «славе», т. е. о рецензиях, переводах на иностранные языки и т. п. Результат – широкая публика знает о «нас», вероятно, столько же, сколько и о «вас». Юбилеи, доклады, статьи («какой бы дурак ни писал, лишь бы хвалил» – формула «старшего поколения») прошли мимо нас, а теперь, когда нужно в свою очередь «продаваться», – приходится объяснять, что есть такой-то, и даже совсем не плохой, писатель… И цена на нас, даже на Георгия Иванова, пока не высокая. Адамович как-то сказал об этом неумении поэтов «довести» себя до читателей – «патент на благородство». Дай Бог, чтобы Ваше поколение подольше пребывало в поэзии. Кленовский (кажется, по возрасту «старший») сумел устроить себе в свое время рекламу – у кого? – Берберова, Аронсон, Яблоновский…68 но это вряд ли возвысило его поэзию. – Как, в сущности, одиноки поэты и какой низкий уровень читателей был даже в прежней России в эпоху символизма! Ведь и тогда Брюсов писал, что его книги (а Брюсов тогда гремел на всю Россию) – имели тираж максимум в 2000 экземпляров. А вот Надсон – действительно имел тираж, да и до сих пор его имеет…
10
Многоуважаемый Владимир Федорович,
«Серафима» возвращать не нужно, я его послал Вам в полную собственность. Вот точное название сборника статей Мережковского по-французски: Dmitri Merejkovski. «Sur le chemin d’Emmaus». Traduit du russe par M. Dumesnil de Gramont. 5-e edition NRF. Gallimard. Год издания не указан69.
«Отплытие на остров Цитеру» Г. Иванова у меня есть. Могу Вам послать на прочтение. Думаю, что эта книга Г. Иванова есть и в «Доме книги» – книжный магазин в Париже. Что же касается святоотеческой литературы – в прежнее время, т. е. до войны, «Добротолюбие» можно было выписывать с Афона. Теперь на Афоне греки устроили казино и монастыри закрыты. Достать святоотеческую литературу в Париже можно только из библиотеки какой-нибудь церкви или у какого-нибудь любителя. Думаю, что в Сан-Франциско тоже можно достать именно таким способом, например через «сестричество».
Не уверен, далеко не уверен, что в ближайшее время не будет никаких войн, революций, концов мира. Геологический пояс подземных газовых камер, в свое время погубивший Атлантиду, все время сейчас действует – было землетрясение в Греции, сейчас в Северной Африке – весь бассейн Средиземного моря «минирован», и геологи ждут «провала» этого района в 70-х гг. – я-то до этого времени уже не доживу, к счастью. Моему поколению пришлось быть «свидетелями истории» – и вряд ли «судьба» отпустит нас со сцены «истории» без шума и нового скандала – приличнее бы после всего, пожалуй, погибнуть в какой-нибудь катастрофе!
Мне очень грустно, что Вы и Моршен не в Париже – здесь все-таки и сейчас еще есть и люди, и идеи. В том одиночестве, в котором живете Вы, поневоле приходят такие мысли, что все плохо и не нужно. Это неверно. И стихи Ваши, и статьи, и то, чем Вы интересуетесь, – нужно. У Вас, кроме того, есть интерес к духовным вопросам – в эмиграции (в литературной среде) – редкость. Большинство литераторов – типа Елагина и Анстей, но были и другие – Поплавский, например. Что же касается до личных отношений в литературе – в идеале Вы правы, и я сам так смотрю. Но на практике, увы, и среди «старшего», и «нашего», и «нового» поколений иное… Недаром Ходасевич как-то сказал: «Критику нельзя выпускать книг»… Литературный спор часто переходит в личный, а личный – в литературный – и тут уже не «тайно», а «явно» враждебны!70 И кружковщина тоже очень развита, впрочем, так было и в дореволюционной литературе. Мне тоже кажется, что «человек 50-х гг.» – «к Богу», и – этически, а не эстетически настроен. Не знаю почему, но среди литераторов реже всего можно встретить «к Богу». Этически же настроенных людей много среди них, эстетика с самого начала «парижской ноты» под подозрением. Одно время даже формально старались писать хуже, чтобы не походить на эстетов времен «Аполлона».
Говорил недавно о Ваших стихах и о стихах Моршена с Маковским. Он издал бы в «Рифме» Вашу книгу и Моршена охотно.
Напишите мне, послать ли Вам «Путешествие sic! на о. Цитеру» Г. Иванова?
Видел вчера книгу Ходасевича71, но только перелистал, – кажется, интересно. Наверное, получу от издательства и буду писать о ней.
11
Дорогой Владимир Федорович,
Противоречивость отзывов для меня всегда самое интересное. Однажды я составил целую бухгалтерию с графами отметок по поводу отдельных стихотворений, получилось очень показательно в смысле разноголосицы. Жалею, что не снял, прежде чем послать Вам обратно, копии с Вашей поэмы. Это лишает меня возможности повторно говорить по поводу текста, – о Петербурге, например, и о др. мелочах. Ответить могу лишь на более глубокие вопросы. Я не возражал против того, что о Христе сказано мало, я возражал против сказанного потому, что не видел последствий сказанного – в том смысле, как Вы пишете: «…Окрасил все последующее». «Героем» Его делать – я бы никогда не предложил и даже удивлен подобным возражением. Фраза: «Мир неискупим» показалась мне в противоречии именно с основной линией, утверждаемой в поэме. Что же касается ощущенья безысходности и трагического начала мира, общего всякой поэзии, фраза «сдача позиций», конечно, не имела бы смысла. О мелочах трудно говорить заочно (т. е. не имея уже текста), но «бегущая месса» вызывает у меня ассоциацию не «fuga», а совсем другую, это не «стремленье к реализму», а просто – личное восприятие, личный вкус. По поводу «тяжести» тех строф, в которых есть тяжесть, я думаю, что «об ухабистой мостовой вовсе не обязательно писать ухабистыми стихами»72 – ив этом смысле сюрреалистическая поэтика часто грешит, идя по линии не наибольшего, а именно – наименьшего сопротивления. Есть: «непонятно о непонятном» (эсхатология); но есть и «непонятно о понятном», т. е. неоправданное отступление от логики. Реализм – это «понятно о понятном» (Бунин), самое же главное – «понятно о непонятном» – гений, например Лермонтов – так говорила З. Гиппиус.
О Вашем противопоставлении «Парижа» «новой эмиграции» необходимо возразить кое-что. Во-первых, Пастернак и Хлебников – (16 г. и раньше) – это «воздух» моего поколения (и Адамовича) в молодости. (Заболоцкого, которого мы плохо знаем, уступаю без спора.) Они оба как раз наложили именно такой сильный отпечаток на тогдашнюю поэзию, что дальше нельзя было идти; выражаясь фигурально, поэтам нечем уже было дышать, – все и всё «пастерначили» и «пастерначило»!) Преодолеть и сломать влияние Хлебникова и Пастернака означало в 20-х годах возможность найти свое лицо, стиль своей эпохи, вот почему в 20-х гг. парижане вступили в борьбу с «предками». Не берусь судить, отчего Адамович «разводит руками перед Пастернаком», как Вы это восприняли м. б., он не «разводит», а «отводит», «открещивается»? Но для меня не представляется абсолютной ценностью, чтобы «Пастернак сидел у меня в кровяных шариках». «Парижу» и «новой эмиграции», в сущности, было до сих пор невозможно хотя бы раз поговорить между собой о поэзии – на расстоянии же этого сделать нельзя. И очень многое, что нас якобы разъединяет, можно отнести на счет недоразумений. Что же касается отношения поэтов «новой эмиграции» к «делу поэта», к «предкам», к «наследию» и т. п., – мне порой кажется, что в 20–30 гг. так называемые «парижане» успели на большой глубине продумать все эти вопросы. Мешает еще невозможность вовремя получать вышедшие книги и журналы. «Новый журнал» в Париже получается с большим опозданием; Вашей статьи73 я еще не видел. На Ваш вопрос об О. Мандельштаме – во «Встречах» я рассказал, как в 1919 г. приехавшему в Киев О. Мандельштаму подсказал 2 последние строчки для «На каменных отрогах Пиэрии» киевский поэт Вл. Маккавейский74 (а не Лившиц75).
Желаю Вам всего хорошего.
P. S. Прилагаю вырезки из газет о докторе Швейцере.
12
Дорогой Владимир Федорович,
Благодарю Вас за поздравление и с своей стороны желаю Вам всего самого хорошего в этом 55 г.
Я слышал, что Иваск, для того чтобы спасти и оживить «Опыты», решил сделать ставку на «новую эмиграцию»76. Слух, как всегда, верен, вероятно, на столько-то %, но нет дыма без огня. Зная Иваска только по статьям в «Новом русском слове» и по «Антологии», не уверен, что он справится с задачей – сделать из «Опытов» передовой журнал – увидим. Под «понятным» Гиппиус разумела плоское, земное, неодухотворенное… 3-е измерение. Бунин не верил, боялся смерти, цеплялся за жизнь, т. е., с точки зрения Гиппиус, был «terre-a-terre»77. Лет 15 тому назад Лермонтов был «впереди», хотя он мирно уживался с Блоком, Анненским, Некрасовым, фрондировал же «Монпарнас» против Пушкина. Но потом – наступило отрезвление, и Пушкин – даже не «впереди», а «над всеми». Лично я не столь уж носился с Лермонтовым, – и не очень люблю стихи Гиппиус, но главное в Гиппиус были ее разговоры, письма и статьи. Вот, сказал: «лет 15», а на самом деле – вероятно, 25… – так идет время. «Воздух моей юности» – от 12-го года до 28, будем считать, что за этот период многие звезды «взошли», а потом «зашли» на нашем горизонте. Прочтя Вашу статью о Хлебникове в «Гранях», увидел, что многое до эмиграции не дошло из главного в нем. Сейчас как раз хочу прочесть возможно полного Хлебникова (мне обещал один «книголюб»), пока же сдержу свое отталкивание до окончательной проверки. Ваша статья «Мысли о футуризме»78 в «Новом журнале» вызвала раздражение у некоторых «европейских» литераторов, которые поняли ее скорее как Забежинский79. Все это потому, что со словом «футуризм» связаны очень дурные ассоциации до сих пор. Вы, конечно, кое в чем перехватили, но не буду пока говорить, т. к., м. быть, отвечу в печати – и Вам, и Вашим обвинителям. Считаю, что спор в печати о литературных предметах вполне законен, можно нападать, критиковать и т. п., вовсе не будучи личным врагом. Однако опыт жизни, жизни в эмиграции, научил меня, что на такое отношение способны лишь немногие, большинство же «добрых отношений» погибало после первой же попытки относиться критически к писаньям моих коллег. Недаром Ходасевич как-то изрек: «Критику нельзя иметь жену-поэтессу или выпускать свои книги… так с ним и было!» Говорю это полушутя, полусерьезно. А вот вопрос о вкусе – очень серьезный. Не думаю, чтобы Адамович, очень умный и тонкий человек, в душе считал бы себя непогрешимым в смысле вкуса. Но в то же время есть и какое-то объективное мерило. В дореволюционные годы люди измерялись, в смысле вкуса, отношением к поэзии Блока. А теперь? Вокруг нас тучи Ширяевых, Забежинских, Нароковых, Анненских – имя им легион. С другой стороны, и то, что в прежние годы и в прежней общей атмосфере казалось замечательным, сейчас предстает порой в ином свете, «в резком, неподкупном свете дня». Не уверен, годится ли мое поколение в «отцы» Вашему, но споры и обмен мнений я бы горячо приветствовал. Только где это мы будем делать? – В «Опытах»? – Да сами «Опыты», вероятно, долго не проживут. Во всяком случае – погибнут раньше, чем создастся новая «атмосфера», если она еще раз может создаться. Очень жалею, что нигде не могу найти № 1 журнала «Новый дом» за 1926 г., там есть моя статья о Ходасевиче и Пастернаке, о начале аполлоническом и дионисийском, Космос и Хаос, которая открыла тогда общее восстание против «пастерначенья» и «маяковщины»80. Сам бы с любопытством перечел, что говорил тогда… Как это было давно!
Знаете ли Вы «Флаги» Бориса Поплавского? Он был, по-вашему, настоящим футуристом… жаль, что погиб так рано.
Давно хотел Вас спросить – любите ли Вы Ин. Анненского? Он – один из ключей к «парижской ноте». А суть самой «ноты» в том, что она лишь «атмосфера», но никак не «школа» или «течение». И создалась эта атмосфера не так упрощенно, как изобразили Вы – «немножко от того, немножко от другого» – а от общего отсутствия воздуха, от нищеты духовной тогдашнего пореволюционного человека.
Крепко жму руку.
13
Дорогой Владимир Федорович,
Простите, что отвечаю с таким опозданьем, – но все это время, одно за другим, непрерывно следовало тяжелое. Самое главное – умирал П. Ставров81, с которым я и многие мои коллеги были связаны долголетней дружбой. Умирал он от рака легких, жил он в 22 км от Парижа – связь была сложной, а сегодня, в последний раз, ездили в Brunoy – хоронить. Кроме того, я сам одно время был болен, а затем – хлопоты с устройством в русский «дом» – все это вместе так утомило, что сил ни на что не было.
1) В «дом» («Maison de retraite») перееду, вероятно, 26/II, адрес (во всяком случае, с 1/III) – 18, rue jean Jaures, Gagny, S. et О. France.
2) Очень благодарю Вас и Моршена за участие в «пенсии»; ввиду устройства в дом «пенсия» прекращает свое существование, поэтому больше ничего не посылайте М-mе Рубисовой.
К литературным делам возвращаюсь как будто из другого мира, так «это было давно». О Хлебникове, как это ясно из текста статьи – только самого раннего периода, то, что рассказывал Г. Иванов. Я знаю, что потом Мандельштам очень высоко ценил Хлебникова. Думаю также, что будучи вообще податливым к чужим влияниям (кое-что – о поправке – во «Встречах»), Мандельштам мог после «Tristia» быть даже под прямым влиянием. Есть же среди позднейших его стихов такие, в которых явно влияние Пастернака, но с другой стороны, с самого начала у Мандельштама была и своя «футуристическая линия», свой герметизм.
Я совсем не обиделся за «Париж» – то, что я имею свое отношение к идеологии «Парижа» – основано на «истории» «парижской ноты», которую не все знают. М. б., когда я возвращаюсь к «истории», получается так (со стороны), как будто я за «Париж» обижен – но сам я никогда не имел такого намерения – «обижаться». И, повторяю, Париж никак не настаивает на том, что достиг «конечного» (иначе – смерть бы ему была), да и вообще «настаивать», «утверждать» и т. п. не в духе этой эпохи – 1926–1939. Ваше замечание о том, что Поплавский не русский «футурист» – верно (G. Apollinaire, Рембо и т. п.), жаль, что Ваше письмо я получил после того, как написал о Вашей статье о футуризме82. И еще: «новое», т. е. «послевоенное», поколение «парижан» тоже не может понять наших восторгов в отношении Поплавского. Интересно – в чем дело? Вероятно, в каждом поколении существуют свои пристрастия, основанные, б. м., на бессознательной какой-либо общности, что ли, созвучности какой-то «ноте», которая звучит только для них, а потом уже не звучит? А м. б., наоборот, «новые люди» не сумели прочесть Поплавского? И это может быть. Книг Хлебникова я так еще и не получил, впрочем, и не искал, не до них было. А в статье о футуризме, мне кажется, критик и ученый заглушили в Вас поэта, заставили на время поверить в реальность «измов», в значение рационального момента в творчестве: «хотел», «следовал такой-то программе или течению» – на самом же деле:
Но, повинуясь только звуку
Души, запевшей, как смычок,
Вдруг подниму на воздух руку,
И затрепещет в ней цветок…
(из «Тяжелой лиры» В. Ходасевича, по памяти83).
Теперь об ином. Здесь проектируют съезд писателей зарубежья – в конце лета. М. б., судьба позволит нам встретиться. Возможно, что со временем напишу Вам более подробно об этом и даже о том, какой бы доклад Вы хотели сделать? Но сейчас еще рано, т. к. не знаю, во что все эти разговоры выльются.
Крепко жму руку.
14
Дорогой Владимир Федорович,
Сейчас получил уже на новый адрес Ваше письмо от 28/11, через которое почувствовал Вас – внутренне, на глубине нрзб теплее и лучше самому.
На Ваше письмо от 13/II не смог ответить, т. к. только что похоронил Ставрова, затем был переезд, хлопоты, сосредоточиться совсем не мог. Как раз ко дню окончательного переезда заболел гриппом, переезжал больным и только теперь прихожу в себя. Вчера узнал новую печальную весть – умер в Тель-Авиве поэт Довид Кнут84. В 20-х гг. (25–26) мы с ним медитировали, были очень дружны долгие годы и только после его неудачной (с моей точки зрения) женитьбы на дочери А. Скрябина, сумасшедшей Ариадне85, наша дружба как-то расстроилась. Кнут был очень талантливый поэт, и человек тоже талантливый, с детской милой душою, веселый и всегда полный энергии. Вспоминаю прошлое, его стихи и т. д. – и еще мне грустнее. Во время войны я потерял близких людей, теперь опять, как-то даже страшно думать, что почти все мои прежние друзья уже не принадлежат этому миру. Вот книга об А. Белом покойного критика Мочульского86 – и его тоже нет. И даже как-то досадно, что многие «худшие» из литературной среды, пройдя безвредно «огонь, и воду, и медные трубы», благополучно процветают. Такие сопоставления делать грешно, но все-таки иногда такое вырвется. Ставров последние годы постепенно сходил на нет, не хотел писать, поэтому вялость его ответов не удивительна. Но разве могли Вы знать, в чем дело, когда и близкие его не знали.
Проект съезда87 поддержан кругами, которые, вероятно, помогут его осуществить, вопрос не столько в средствах, сколько в организации, это – ахиллесова пята россиян. Вы – в списке предполагаемых присутствующих и говорящих. Через 2 недели будут здесь организационные разговоры, поставлю Вас в курс о них.
«Парижскую поэму» Набокова не читал, где она напечатана?88 «Бульмиш» – студенческое сокращение Boulevard St Michel – главная артерия Латинского квартала, на которой в любое время дня и ночи полно студентов. Откуда же строчки «Ils furent…»89 – не припоминаю.
На Ваше письмо по поводу моей статьи о «Футуризме» подробно отвечать сейчас не буду, т. к. спор «письменный», а не «разговорный» труден тем, что отсутствуют интонации, реплики подаются через несколько недель и т. д., т. е. по существу подобный разговор внутренне нелоялен, все время как бы бить связанного, и, связанный, получаешь удары. Самое существенное в недоразумении или в понимании каждым по-своему тезисов «Футуризма», мне кажется, – их формулировка – она неясна, и, естественно, возражавшие поняли не так, как, видимо, понимаете Вы сами. «Знак равенства между хорошей поэзией и футуризмом» (даже независимо от измененного названия статьи), отношение к течениям как к чему-то реально влияющему, создающему и т. д. – чего Вы сами не находите в Вашей статье («поступательного движения в поэзии – этой идеи нет в моей статье») – все это все-таки читатель вправе вывести. Я дал прочесть Маковскому Вашу статью, чтобы проверить свои реакции, и его возражения (его восприятие) совпали с моими. Вы писали об идеях, а не об «измах» – но здесь-то и получился корень недоразумения.
Реакция Иванова на «футуризм» как раз иная: «да, верно, я ведь и начинал с футуризма, и сейчас ему не чужд» – в этом роде приблизительно. Но я вижу в поэзии Иванова иное, буду спорить и с ним. Только по одной линии – о связи Иванова с современностью, я написал статью90, которая появится в ближайшем «Литературном современнике» (Мюнхен). Грех ли это гордыни, «зачатки ли тоталитаризма» в Париже – утверждать не берусь. «Проза» Цветаевой замечательна, но сколь хаотичны ее высказывания о поэзии, среди которых есть вдруг тоже крупицы золота, а в основном мусор. И какое самоупоение своим Я, непохожим на я остальных смертных, и, кажется, лишь Белый да Пастернак и «Мы с Пушкиным» – вот для Цветаевой люди одного уровня! Но об эгоцентричности Цветаевой можно написать целую диссертацию, а вот прочесть ее многие поэмы и стихи последних лет и не устать (т. е. не получить ничего в ответ на свое усилие, усилие читателя) – явление редкое – да что об этом?! Но – опять-таки «грех гордыни» – быть может, скажете Вы?.. Впрочем, сейчас мне страшно думать о «Париже» – почти все уже мертвые…
Новоселье мое (как жаль, что прекратилось «Новоселье», журнал, хотя в нем было много и плохого!) – в смысле вещей – комнаты, столовая, библиотека, комфорт и т. д. – все новое, чистое, хорошо сделанное. Иное – личное переживание, психика и т. п. Удастся ли наладить жизнь, писать, работать – как ни в чем не бывало или же все-таки «жизнь» уже не сможет быть той жизнью, как «на свободе»? – вопрос приспособления и опыта нескольких месяцев. Но материально, полагаю, больше мне не нужна помощь.
Как Вам понравится изречение одного местного редактора: «Мы ищем таких произведений, которые понравятся приходам и Общевоинскому союзу – они наша прочная читательская база, большие же таланты для нас скорее стеснительны». Золотыми буквами можно вырезать эти слова на ограде памятника российской эмиграции.
Желаю Вам всего доброго.
15
Многоуважаемый Владимир Федорович,
Спор наш о футуризме высказывание Г. Иванова не очень облегчит, ведь говоря о футуризме как о своем начале, Г. Иванов имел в виду то, что он описал в «Петербургских зимах» («воспоминания» его я читал в рижском издании до войны, а «чеховских» не читал, говорят – одно и то же91); – т. е. просто 17 лет и примкнул всерьез к футуристам типа Северянина и Бурлюка, как раз: «Rayon de rayonne» – это скорее французский рецепт, «dadaisme» (от детской лошадки «dada»), игра пол ребенка, пол наивность – «где-то белые медведи», но ни они, ни верблюд ничего не спасли, и «брюки Иванова» тоже, а поэзия Иванова держится на «Розах» больше, чем на «Rayon». Самое название этого отдела – отделение искусственного шелка в магазинах: «район искусственного шелка». Между нами – для Иванова самый большой вопрос – лучше ли его новые стихи, чем «Розы», или нет? Он явно чувствует неблагополучие и безвыходность своей поэзии как поэт, как человек же – все-таки боится смотреть правде в глаза. Вот почему, чтобы разобраться по существу в Иванове, нужно знать три момента: 1) Юность, футуризм, потом акмеизм – не глубоко, и путь еще не найден, до «Садов» включительно Иванова-поэта еще нет, есть только талантливый стихотворец92.2) Затем – вместо Гумилева, с его очень ограниченным кругом поэтических интересов, – Париж, влияние Гиппиус, молодой Адамович, блестяще разрушавший благополучие дореволюционных идеологий и поэтических credo, – в какой-то мере – «мера» для его друга – Иванова, борьба с Ходасевичем и «Розы» – рождение поэта-Иванова, его (инстинктивно угаданное скорее, чем понятое) ощущение трагедии современного человека, «после всего». А далее 3) – и в этом трагедия, – человеку-то этому дальше идти некуда, и до сих пор Иванов честно бьется, как прорвать эту пелену, как и куда прорваться? А если некуда (то, что еще в 30-х годах говорил ему Ходасевич) – тогда… вот Вам «Иванов 40 и 50-х гг.». Теперь – о другом. Я сложил Ваши возражения из всех писем вместе, получилась отповедь на 120 %, по всем пунктам, так что я, вздохнув и перечитав эту общую отповедь, подумал о всех моих грехах сразу. Но, м. б., самое неприятное – это указание на то, что с пошляком Забежинским я расправился слишком мягко и т. д. Но вообще-то наше «metier», «ремесло», часто бывает неприятным и – «многое написал бы иначе, если бы…».
Стихов Сирина я не люблю, у него формальный талант, внешний блеск, постоянно – слишком уж здорово, постоянно – он утомительно красуется этой способностью. Поэму, конечно, читал, вспоминаю, – и не люблю! Вспоминаются (куда большие масштабом) стихи А. Белого – и все-таки не поэт, а прозаик. И примитивная, наивная поэзия Бунина – тоже «стихи прозаика», кажется, нужно давать всякому поэту написать прозу и, если не может, выдавать звание поэта. А Лермонтов стал бы великим русским прозаиком, если бы жил. На слух – стихи Пушкина – только стихи, проза Пушкина… стихи Лермонтова – не совсем стихи, а проза – гениально хороша. Ходасевич, слушая подобные рассуждения, говорил: «У Пушкина – все гениально, а то, что Лермонтов стал бы прозаиком, данных нет утверждать».
Об «Андрее Белом» Мочульского я написал уже в «Новом русском слове»93. Мочульского я очень любил, был с ним долгие годы в большой дружбе, хотя не разделял его взглядов94.
Мне очень жаль, что Вы не в Париже (особенно довоенном), т. к. чувствую в Вас и «темперамент бойца», и содержание, и духовность, и одаренность литературную. А вместо этого – у Вас все время «отрывки разговоров» в каком-нибудь мало читаемом журнале, вместо «Зеленой лампы», «Чисел» или «Последних новостей». Ах, какую можно было бы составить группу или журнал… Дело со съездом (на что я очень надеялся, главным образом в смысле встреч) что-то сейчас захромало, не уверен, что удастся, а жаль.
В материальном плане в «доме» хорошо. Иванов (который в «доме» на юге) старается перевестись к нам – не знаю, удастся ли. Поздравляю Вас с наступающим Праздником Св. Пасхи и желаю всего самого лучшего.
16
Многоуважаемый Владимир Федорович,
До сих пор еще мы, «парижане», не получили 4-го выпуска «Опытов», поэтому я лишен возможности обсудить интересную статью Г. Адамовича95. Иваск пишет, что экземпляры будут посланы, спасибо и на этом.
Хотелось бы мне прочесть в печати и Вашу поэму еще раз, чтобы проверить свое впечатление.
Судя по рецензии Аронсона96, Адамович отрекся от того, чему «поклонялся» и что сам же и придумал, т. е. от «парижской ноты», но ведь всегда и всюду у Адамовича и «нет», и «да», и «хорошо, потому что плохо», и «плохо, потому что хорошо», постоянно он переливается хамелеоном. А «парижане» с самого начала заранее приняли, что синей птицы никому не удастся поймать, заранее приняли неудачу. В сущности, ведь и Пушкин, особенно если бы он еще жил, тоже уперся бы в безысходность «делания». М. быть, в настоящем серьезном плане, т. е. в плане того, для чего посылается в мир человек, подчеркнуть искусство есть «горестный удел», и Рембо, вдруг замолкший, узнал, быть может, какую-то высшую правду. И Ходасевич тоже замолчал, хотя в его «уходе из поэзии» сыграла роль и его неуверенность в себе как в поэте, и нервная обида на Г. Иванова, «убившего» его – действительно очень злой статьей «В защиту Ходасевича»97 в «Последних новостях». Ходасевич так был расстроен, что хотел кончать жизнь самоубийством… Кажется, все, что происходит с человеком во время таких «переломов», представляет из себя смесь «низкого» с «высоким», порой в самой невероятной пропорции, поэтому так и жаль людей. Ходасевич «не верил в себя» в поэзии потому, что был умен – для громких успехов необходима «вера в себя», которой отличаются не умные люди. «Глуповатость» необходима – и в стихах – в какой-то мере, и в самом авторе. В молодом возрасте все еще кажется «замечательным», а потом начинается «комплекс Ходасевича».
Роль Белого в области прозы – бесспорна, что же касается до его теории русского стиха, вспоминая «Символизм» и его переделки, согласно своей же теории, собственных стихов – страшно становится. И поэтом, в полном смысле этого слова, он не был, поэтому и не чувствовал всей невыносимости и фальшивости многих своих рассуждений и даже своих признаний о том, что он хотел сказать и т. п. М. Цветаева, сама вся бывшая «теорией в своей практике», и та, – сквозь ее слова чувствуется, – понимала, что Белый – только стихотворец. И Мочульский прав, приведя в доказательство («поэт» и «не поэт») две поэмы о революции – «12» Блока и поэму Белого.
Да, кстати, Мочульский меня подвел. Он пишет о жене Белого, Анне Алексеевне («Асе»)98 так, что я понял: ее уже нет на свете, поэтому и процитировал эпизод с Кусиковым. Оказалось, что умерла ее сестра, а она жива, находится в Дорнахе, в Швейцарии, и получился «гаф» – пришлось свалить вину на покойника, тем более что он виноват.
По поводу идеи съезда – до сих пор с нею возятся, и до сих пор еще ничего определенного сказать нельзя.
Крепко жму руку.
17
Поделиться книгой: