Помоги проекту - поделись книгой:
Письма Ю. К. Терапиано В. Ф. Маркову (1953–1972)
1
Многоуважаемый господин Марков.
(простите, Вы не сообщили мне Вашего имени-отчества)
Я помню Ваши «Гурилевские романсы» и читал антологию1, Вами составленную для «Чеховского издательства» (рад, что название не Ваше), и рад с Вами познакомиться хотя бы в форме «переписки из двух углов»… мира.
Мне очень ценно то, что Вы пишете о «парижской школе» – точнее, о довоенной литературной атмосфере в Париже. В моей книге2 я хотел, посколько возможно, дать кое-какое представление о ней, об идеях, об отношении к делу поэта и писателя и о той работе, которую произвели мои сверстники в смысле пересмотра прежнего и поисков «своего», «главного». Почти все мы работали в самых неподходящих условиях (днем – маляр, приказчик в магазине, шофер или рабочий), а судьба некоторых была еще более тяжелой.
Чего искали мы, что мы отстаивали – и от натиска старшего поколения, от «отцов-общественников», и от советских образцов «социалистического реализма», и от соблазна новейших французских течений – дадаизма, сюрреализма, христианства а ля Мориак – это, прежде всего, честность и правдивость, чувство ответственности поэта и писателя, отказ от внешней красивости, от погони за громкими формулами и за дешевым успехом.
Кое-кто из представителей «старших поколений» – Гиппиус, Мережковский, Шестов и отчасти Ходасевич (в смысле формальном) – были нашими помощниками и союзниками. Во время войны они умерли, погибли прежние газеты и журналы, Париж до сих пор лишен права голоса (современные издания – правые и левые – литературу признают только в виде привеска к политике) – и говорить удается лишь некоторым из «парижан», и то – в Америке, где атмосфера совсем не походит на прежнюю парижскую.
В Америку переехали некоторые парижане – Варшавский3, Яновский4, Газданов5; в журналах же хозяйничают тоже некоторые «парижане» – из числа тех, которые или вовсе не имели отношения к довоенной литературной жизни, или имели лишь косвенное отношение к ней.
Отсутствие «воздуха» чувствуется и в современном Париже: но, несмотря на «ночь», многие продолжают писать, появились даже новые имена – им особенно трудно сейчас, т. к. Америка падка на «имена». Несколько раз делались попытки организовать в Париже литературный журнал, но средств здесь нет, а деньги из Америки – идут на другое. Надежда, однако, не потеряна – может быть, со временем парижанам все-таки удастся добиться своего. Я думаю, что всем нам нужно стараться поддерживать связь друг с другом, среди писателей и поэтов «новой эмиграции» есть тоже люди, думающие, как Вы – и это очень ценно.
Если бы Вы знали, как – в течение всего эмигрантского периода – французские литературные круги были холодны к нам, эмигрантам, и как трудно найти с ними общий язык нам. Франция до первой войны, Франция до второй войны и современная Франция – это три различных мира. У них до сих пор есть большая культурная традиция, их «техника» стоит на высоком уровне по сравнению с нашим «уменьем писать», но связь с французской литературой, которую многие из нас чувствовали в России, в Париже превратилась в отчужденность. Андре Жид6, например, очень любил и почитал Достоевского, но нам чуждо именно то, за что он его любил, и то, как он его любил, для нас Достоевский иной, не «в понимании европейцев». На эту тему можно много говорить, можно спорить «до двенадцати часов ночи» – глубже, чем написал в «Опытах» многоученый Вейдле7, – его статьи напоминают лекцию для учеников 7 класса гимназии.
Маяковского я не люблю; в нем всегда шум и треск, а Бог, как сказано в Библии, в тишине. Может быть, я не умею его понять, но его поэзия мне чужда.
Буду рад время от времени обмениваться с Вами письмами.
Сейчас пойду на «Плас Рабле» – на почту.
В Медоне пахнет – увы! – бензином, а не Рабле, но по вечерам, когда всякие автомобили и мотоциклеты исчезают, можно дышать «запахом леса и роз».
2
Многоуважаемый коллега,
(по-прежнему должен так обращаться к Вам, Вы не сообщили мне опять Вашего отчества)
Ваше письмо, по случаю забастовки, где-то долго лежало – и только на днях доставлено мне, поэтому отвечаю с таким запозданием.
Меня удивила Ваша фраза: «На Хлебникова я натолкнулся случайно, в связи с “Антологией”». Неужели же в России Хлебникова теперь не знают?
«Парижане» же (старшие, т. е. юношами выехавшие из России) знают его и очень ценят как явление значительное, оказавшее в свое время влияние на многих поэтов. Петников8, например, производил себя от Хлебникова. К сожалению, то, что осталось о Хлебникове, – осталось лишь в памяти. С интересом прочли его стихи («матрос пред иконой»9) в Вашей «Антологии» – выразительность местами потрясающая. Если Вы имеете возможность собрать хоть сколько-нибудь полно материал о Хлебникове – это будет очень вкусно, тем более что «младшие» зарубежные поколения поэтов, действительно, знают его лишь понаслышке – где достать здесь стихи Хлебникова?
Вы правы в том, что «Париж» – приблизительно с середины 20-х годов – пошел иным путем, чем Пастернак, Цветаева и вся эта «линия»10. К «левизне», к «дерзаниям» большинство стало относиться сдержанно, хотя Поплавский во «Флагах»11 своих «очень дерзал», – но это скорее линия Аполлинера, Рембо, т. е. не русская.
Недавно я перечитал ранние книги Б. Пастернака – и меня поразило то, что те самые стихотворения, строфы, строки, которые в свое время вызывали во мне такой резонанс, сейчас существуют для меня лишь своим ритмом, эмоциональным напором, но слова – как-то выветрились, трудно принять всерьез, как поэзию…
Сыпан зимами с копыт
Кокаин12
– и т. д., и т. д. – а как прежде мы эти стихи любили! Впрочем, и сам Пастернак вернулся было перед войной к опыту простоты:
«Есть в опыте больших поэтов
Черты естественности той,
Что невозможно, их изведав,
Не кончить полной простотой…»13
– но все же у него нового опыта не получилось. Не спорю: Пастернак – явление значительное, но вряд ли способное сейчас действительно оплодотворять настоящее. И люди – другие, и состав душ изменился, «в трезвом, неподкупном свете дня» все то, что в свое время так поражало у Пастернака, сейчас кажется уже именно «не сложным», в каком-то смысле даже духовно-наивным, молодым, – ведь мы все очень протрезвели и очень состарились. Не думаю, чтобы кто-либо из «парижан» стремился «шлифовать словесную оболочку, пока дух не начнет светиться даже сквозь металл» – скорее они (не все, конечно, некоторые, – Штейгер14, например) стремились очистить фразу от всякого звона, риторики, красивости и приблизиться, насколько возможно, к простой речи человека во время каких-либо действительно важных и серьезных переживаний, во время которых всякая «нажатая педаль», всякая поза, ложь звучит уже невыносимой фальшью. Удавалось ли кому-нибудь дойти до такого предела простоты? – трудно сказать. И вообще – не безумие ли такое стремление поэта? – вот здесь главный вопрос, главное сомнение. В сущности, «парижская нота»15 – есть стремление развоплошающее, едва-едва удерживающееся на границе поэтической речи, каждую минуту грозящее сорваться, замереть, совсем замолчать – та «белая страница», о которой столько писал в свое время Адамович. М. б., действительно нужно «воплотиться» – хотя бы в 7-пудовую купчиху? – это, конечно, выпад против грома и треска, ну, хотя бы Маяковского, но, говоря серьезно, в будущем, вероятно, будет найден какой-то синтез «плоти» и «духа». Конечно, не все «парижане» причастны «парижской ноте», среди них было и есть множество «нот»16, иногда – очень примитивных, – например «нео-акмеизм» Ладинского17, «под-Пушкина» Пиотровского18, «смесь Блока с Вертинским» Смоленского и т. д. Исключительных талантов (кроме, м. б., Поплавского, если бы он жил) эмиграция не дала – а, м. б., в таких условиях – не только внешних, но и внутренних – в такой уединенности, пустоте, в такой внутренней душевной опустошенности, и самый крупный талант не мог бы раскрыться, не мог бы дать того, что он мог бы дать в других условиях… Так или иначе, невольный и в то же время – вольно принятый на себя «акмеизм» этот – можно и принять, – но нужно и преодолеть его когда-то. Поэтому я так внимательно слежу за новым поколением – а вдруг кто-нибудь из них? – Вероятно, так и будет когда-нибудь, если чудо вообще возможно за границей…
Но что-то останется и от пройденного опыта: да, например, – и по масштабу, и по широте дарования – Бальмонт – титан перед Штейгером, и в то же время у Штейгера есть 5–6 строчек, которые подлиннее в смысле поэзии, чем вся сладкозвучность Бальмонта. Пример этот так, – налету, наудачу, – м. б., и не вполне удачный, – но иногда бывает лучше все продать и купить одну жемчужину. Я, конечно, не предлагаю в качестве идеала Штейгеровскую жемчужину – и ничью другую, – но каждый, по – своему, ее ищет, не так ли? И вот здесь – хотелось бы иметь возможность говорить, а не писать… – Как тяжела вообще плоть речи, какая еще несовершенная форма возможности передавать что-либо друг другу – речь, вот где она – тяжесть слов, трескучая, наследственная привычка и наша единственная возможность – «ложь», по Тютчеву!
Желаю Вам всего самого хорошего и доброго!
3
Многоуважаемый Владимир Федорович,
Я не знал, что Вы принадлежите к другому поколению и что Вы не могли знать о Хлебникове в 18–20 гг.
Петникова я встречал в Киеве в 1919 г., во время второй оккупации большевиками. Он был старше меня, имел стаж, готовил, если не ошибаюсь, 3-ю книгу стихов «Быт побегов»19, выступал в поэтическом кафе «Хлам» в гостинице «Континенталь» на Николаевской улице, где я с ним и познакомился. Несмотря на разницу лет и политических убеждений, мы с ним нашли много общего, – и не только в отношении к поэзии, но и о Древнем Востоке. Петников очень интересовался браминизмом, буддизмом, Древним Египтом, а я специально занимался тогда религиями Древнего Востока и Индии20. Когда Киев был занят добровольцами, Петников, больной тифом, остался там, его друзьям удалось сделать так, что его «не тронули», а потом, 1/Х 1919, я ушел из Киева в Добровольческую армию – и потерял Петникова из вида. Уже в эмиграции один киевлянин сообщил мне, что Петников погиб в 1920 г., попав в руки повстанцев. Как-то я написал в «Новом русском слове» о Петникове и упомянул о его смерти21. В ответ я получил от 2 лиц (из новой эмиграции) указание, что Петников жив и в 1941 г. уехал в Туркестан. Он был очень замечательным человеком, духовным, тонким, и его «коммунизм» совсем не вязался с его обликом. Мои корреспонденты сообщают, что Петников потом совершенно отошел от коммунизма и его перестали печатать.
Я тоже больше люблю раннего Пастернака. «Второе рождение» – признание, что поэзии, в конечном счете, у него не получилось. Бунин как-то сказал: «Или Пастернак – великий русский поэт, или русская поэзия, без Пастернака, – великая поэзия». Бунин-поэт и Бунин, высказывающийся о поэзии (например, в воспоминаниях – о Блоке), – мало вызывает симпатии, но все же он верно почувствовал «трещину» в Пастернаке. Помню, с каким восторгом в юности мы читали ранние стихи Пастернака, но вот недавно, перечитывая, увидел, как многое поблекло и сейчас иначе воспринимается.
Я как раз только что получил 34 книгу «Нового журнала» и «Опыты». М. б., на фоне других – елагинское первое стихотворение22 талантливо. (Второе – из рук вон плохо, какое-то панибратство с судьбой человека по смерти.) Елагин все-таки вспомнил о совести – постараюсь намекнуть ему на «совесть» в смысле отношения к внешней красивости, к «треску, блеску и ярким образам», которыми он так соблазняется. Стихотворения Анстей23 (в «Опытах») напоминают стихи киевских поэтов времен моей молодости: «почти как в Петербурге»… Ее грех – недостаток вкуса. Но все же у нее есть «свое». Если она молода и способна понять разницу между «стихотворчеством» и поэзией, она может стать поэтом. Как жаль, что ни с Елагиным, ни с Анстей нельзя поговорить о «деле поэта». Моршен был своеобразен и талантлив; уже давно я нигде не встречал его стихов, жаль будет, если «он больше не пойдет», как Вы пишете.
Говоря о других стихах (кроме Чиннова24), помещенных в последних выпусках журналов, нужно сделать оговорку: ради Бога, не судите по ним о «парижской поэзии» – выбрали г.г. редакторы второстепенное, а то и третьестепенное! Ужас! Хочется как следует «разнести» на сей раз «стихотворные отделы», да и проза в «Новом журнале» – Пиотровский, например:
– замечательный язык!
Можно удивляться, почему это так: но дело просто, – сейчас литературными отделами у нас ведают люди – сами видите какие… Я как-то написал об этом, но, кроме обид и мести за эти писания, ничего не добился.
Ваши «Гурилевские романсы» я помню, там многое мне понравилось. К сожалению, 25-й книги «Нового журнала» у меня уже не сохранилось (люди, берущие на прочтение книги и не возвращающие их, – явление, с которым ничего нельзя поделать), и поэтому не могу вновь прочесть и ответить более серьезно. Буду рад ознакомиться с Вашей ранней книгой25. Я всегда внимательно читаю сборники стихов и не согласен с Адамовичем – с его советами другим – «не писать или перейти на прозу». Хотя – все зависит от обстоятельств! Вспомнил стихотворный отдел в «Опытах» – и готов взять свои слова обратно!
Большая разница – стремиться сказать, стремиться понять «самое главное» – или утверждать: «Я знаю, что есть самое главное». Насколько я знаю, никто из парижских поэтов в такую позу никогда не становился. После смерти Поплавского (кто может сказать, что бы из него сейчас вышло?) среди «парижан» крупных талантов не было. Но – образовалась известная традиция, опыт, – и это хотелось бы сохранить и передать следующим поколениям. После войны руководство журналами и газетами попало в руки неопытных или плохо разбирающихся в литературе людей, примешались, вдобавок, политические страсти и «социальный заказ» навыворот. Сейчас необходим был бы настоящий литературный журнал, с ответственной редакцией, но где для этого достать средства?
Крепко жму Вашу руку
Простите за помарки: пишу в постели, сильно простужен.
4
Многоуважаемый Владимир Федорович,
Благодарю за поздравление с праздниками, с Новым годом. В свою очередь шлю Вам наилучшие пожелания в наступившем 54 г.
У нас была почтовая забастовка – и только несколько дней, как начали приходить горы залежавшихся писем. Поэтому не мог ответить Вам раньше.
Мне очень понравилось Ваше замечание об Адамовиче: «не мудрость, пришедшая с годами, а утрата духа молодости» (Адамович о Блоке26). И здесь люди (и моего, и Вашего поколения) не отказываются от Блока. Адамович же любит то «утверждать», то «ниспровергать», – у него очень волнистая, капризная критическая линия, чем он, порой, больше всего вредит самому себе.
О «Juvenilia»27 отвечу на вопрос в надписи: «да, обещала». Книга талантливая, хотя и не ровная, но индивидуальная, в ней есть своя атмосфера. Несмотря на молодость, у Вас звучали тогда грустные, иногда безнадежные ноты, видимо, отрыв от России и встреча с новым миром тяжело переживались Вами. («Что даст мне эта цепь скитаний…»)
Сначала укажу на кое-какие недостатки: 1) нельзя вводить в русские стихи иностранные слова; 2) слово «авто», в частности, – хотя его ввели в поэзию задолго до Вас Северянин и др., во-первых, неправильно («auto») – теперь французы говорят «voiture», а во-вторых – звучит по-русски делано-фальшиво. 3) Ходасевич боролся с «нету», – я с ним согласен. 4) Явная ошибка – «играться» («…Играться локонами…» стр. 56) – с точки зрения словесной это, кажется, все. Стилистически можно возразить кое-где против некоторых эпитетов, образов и т. д., но я думаю, что, говоря о «Juvenilia» сейчас, этим заниматься нет смысла.
Но в общем в Ваших юношеских стихах присутствует будущий поэт. Лучшее, на мой взгляд, – цикл стихов об Италии. Особенно мне понравились стихи о «водяном пауке», – в них есть свежесть, непосредственность, сюжет найден и «взят» очень талантливо. В «Стихах об А. Блоке» есть много хорошего, – общий тон их, отдельные строки и строфы, но я возразил бы против: «без всяких спазм, агоний и конвульсий». Далее отмечу: «Днем все бестрепетно», «Когда польется ночь», «Много див, а мы не знаем»… и два последние стихотворения в книге.
Я «не принимаю» внешних стихов, например, «Мюнхгаузен» – гумилевщина, описательно-изобразительная, без участия автора, эта линия сейчас никуда не ведет. Резюмируя, по «Juvenilia» можно сказать, что у автора есть способность глубоко чувствовать, есть серьезность, есть формальное дарование – находчивость, порой «блеск» (стихи о пауке) и есть своя тема.
Я не рецензирую – это лишь беседа «по поводу»; как жаль, что не могу говорить с Вами, в письме многое выходит суше и бледнее, чем хотелось бы. Пишете ли Вы теперь стихи? Мое ощущение, что в Вас есть много подлинного, глубокого, серьезного, что ряд духовных вопросов Вас задевает, а это – самое главное.
Прочел в № 19 «Граней» Вашу статью о докторе Швейцере28. Статья эта научная и важная, особенно для зарубежных читателей, живущих до сих пор только отрицанием, но не имеющих ничего «взамен». О взглядах Швейцера на Христа и христианство – можно спорить, но личность его, его деятельная любовь, его пример и многие его идеи представляют собой исключительное явление в современном мире.
Крепко жму Вашу руку и желаю Вам всего доброго
5
Многоуважаемый Владимир Федорович,
Дошла ли до Вас моя статья об «Антологии»29 в парижской «Русской мысли» от 10/2? Иваск уделил чрезмерное внимание к «парижанам» (далеко не всех стоило представлять таким количеством), отделы же «не парижан» и «Ди-Пи» – бедны. Затем, в антологии нужно соблюдать известное равновесие: по 1–2 стихотворениям просто нельзя судить. Кроме того, отбор стихотворений тоже неровный – у одних выбрал хорошо (м. б., выбирали сами поэты, например Адамович?), у других же плохо, небрежно, невнимательно. «Приглушенные голоса» были сделаны более ровно. Досадно, что такая большая издательская возможность использована кое-как и 30-летний (minimum) период зарубежной литературы в общем наводит на грустные размышления. Мне хотелось бы, чтобы Вы прочли мою статью об «Антологии», но у меня есть только одна вырезка. Там есть и о Вас, а также по поводу манеры Моршена и Ильинского30 употреблять «словечки».
Рад, что мои высказывания по поводу Вашей юношеской книги совпали с Вашим ощущением. Хотя самому и трудно судить себя, но в то же время где-то на глубине сам поэт часто лучше других чувствует правду. Меня несколько удивило отношение Кленовского к водяному жуку31, я предполагал, что у него вкус более «квалифицированный» – оценить жука «всемство» не может, а Кленовскому не оценить – стыдно.
В № 19 «Граней» я отметил (в моей рецензии) статью о Маяковском32. Сейчас получил № 20 – успел пробежать только отдел отзывов. Кто такой Н. Андреев33 и почему он так пронзился гиппиусовским эпигоном Злобиным?34 Его стихи полны рассуждения, а не «музыки», сделаны, а не сотворены, в них нет ни ума Гиппиус, ни ее остроты.
Я, как и все поэты, вздыхаю, когда речь идет о первой моей юношеской книге («Лучший звук»35), из которого хотел бы удержать лишь немногое («восточные мотивы», например). «Странствие земное»36 разошлось («Рифма» издает в малом количестве экземпляров); постараюсь достать у Маковского37 один экземпляр для Вас.
Швейцер (объявлено в газетах) скоро приедет во Францию, затем поедет в Осло и думает остаться в Европе на несколько месяцев.
Читали ли Вы «Прозу»38 (т. е. воспоминания) Марины Цветаевой? Очень талантливо написано (хотя порой язык «символический» и есть даже «сапогов») – стоит прочесть о Белом, о Волошине, о Брюсове. Пастернак же ей не удался, критических способностей у Цветаевой не было.
Если бы со временем у Вас была бы книга новых стихов – я мог бы предложить ее «Рифме». «Рифма» – издательство для поэтов – для тех, которые не могут сами издать свои книги. Но именно своим намерением и любовью к поэзии «Рифма» продолжает прежнюю традицию. Заведывает ею С. Маковский.
У нас в эмиграции, в литературной среде, очень мало людей, интересующихся «духовным». Поэтому особенно ценны те, которые этим интересуются. Мне говорили, что Кленовский – ярый антропософ. Антропософия – это «не совсем то» в духовном смысле, но все же лучше, чем печатать крупным шрифтом, как Берберова в № 2 «Опытов», «после смерти – НИЧЕГО нет»39.
Крепко жму Вашу руку
6
Многоуважаемый Владимир Федорович,
Помимо нью-йоркских и «германских» поэтов «Ди-Пи» я иногда получаю стихи из Канады, Австралии и Французской Африки – попадаются совсем недурные. Но, вероятно, «попасть в печать» – дело случая и уменья. Вот почему я высказал удивление, что поэтов «Ди-Пи» в «Антологии» так мало – Иваск должен был бы их представить полнее. Не буду спорить о Елагине – ведь я знаю далеко не все его стихи, м. б., Вы и правы, говоря о влиянии Пастернака. Самого Заболоцкого я ценю, но, к сожалению, тоже знаю его не полно: сначала – по ранним стихам, затем по «сборнику стихов», который случайно нашел в здешнем книжном магазине.
Очень рад, что Вам понравилась «Проза» Цветаевой. У нее, конечно, порой не все можно принять, например, записи и высказывания ее 6-летней дочери – явно «псевдодетские», затем «я, я, я», словесные срывы и т. п. Я не хотел писать об этом в статье, тем более что, как я слышал, Чеховское издательство уговаривают издать еще одну книгу ее «прозы». Взял я сознательно и другой грех на душу: Гиппиус называла М. Цветаеву «кликушей» действительно, а таланта ее не признавала. Я же, желая восстановить справедливость, «заставил» Гиппиус прибавить: «а талант огромный», тем более что уверен: в душе Гиппиус должна была это чувствовать. (Так творятся легенды!)
У меня есть № «Нового журнала» с вашей поэмой, благодаря чему я судил не только по отрывкам у Иваска40. Что касается «Рифмы» – «заочно и не видя рукописи трудно ответить что-либо определенное» – говорит Маковский (редактор «Рифмы»), но в принципе книга Моршена, мне кажется, вполне для «Рифмы» желательна. То же – и о Вашем проекте издать отдельной книжкой две Ваших поэмы.
Меня интересует Ваша статья о Хлебникове41 – не могли бы Вы прислать мне копию? М. б., я мог бы устроить ее здесь, жаль ведь, если статья так и не будет напечатана. Впрочем, Вы, быть может, хотите послать ее в «Грани»? И хорошо было бы, если бы Вы написали о Заболоцком. Что же касается Карповича (т. е. Гуля42 – практически – там своя «тесная компания») – не уверен, что ее там примут. Хотя «Опыты» велись из рук вон плохо, все же жаль, если они прекратятся. Здесь возник план нового издания, посвященного исключительно поэзии, – «стихи и о стихах», есть уже ½ нужной суммы, но удастся ли? – еще не знаю. Если удастся – хочу привлечь Вас, тогда напишу подробно, а пока еще рано.
Кленовский, как антропософ, видит у всех и во всем «антропософские» глубины. Кроме того, как я понял, его ввела в заблуждение Берберова – м. б., из «лучших чувств». Кленовский хвалит Ходасевича, видя в нем антропософа, а Берберова (женщина очень практичная) – «подлила масла в огонь» – «да, да, имел отношение к антропософам». Но я Кленовскому отвечу – и я, и некоторые мои коллеги хорошо знали Ходасевича и его скептицизм к мистике – в частности!
Какие типичные для Бунина письма опубликовал Ржевский!43 Особенно: «Да, я не посрамил русскую литературу…»44 В моем отзыве о 20 № «Граней» я подъязвил по этому поводу – не знаю, пройдет ли, или Вейнбаум45 догадается и вычеркнет? Редко мне приходилось видеть людей, столь уверенных, как Бунин (Ладинский и Н. Оцуп) в ценности своего творчества – и это была одна из многих несимпатичных сторон характера Бунина.
Получил «Jesus de Nazareth» профессора еврейской истории и литературы Иерусалимского университета Иосифа Клаузнера46. Он, между прочим, разбирает и критикует взгляды доктора Швейцера, пока – только просмотрел, – огромная работа, в дальнейшем – увижу – каковы его взгляды.
Маковский обещал мне для Вас «Странствие земное», как только получу – пошлю. Не знаю, как в Вашем ощущении, но в моем, до сих пор, прежняя книга – уже не то, новая, та, которую сейчас пишу, уже отошла от той линии.
В силу понятных причин сейчас я сократил мою корреспонденцию «par avion»47 и пишу «простые» письма.
7
Многоуважаемый Владимир Федорович,
Парижское определение: «музыка» в стихах, пущенное в оборот лет 25 тому назад (кажется) Адамовичем, конечно не точно и даже способно ввести в заблуждение. С музыкой «звучание» стихов имеет мало общего, но как иначе назвать то, о чем хочешь сказать, говоря о стихах? Ведь есть же множество стихов (порой очень хорошо «сделанных»), но не звучащих, как будто по метроному отбивающих метр, – в отличие от них невольно говоришь о «музыке» того или иного поэта, например, Г. Иванова. Знаете ли Вы его книгу «Розы»? Она вышла в 1930 г.48 и потом была перепечатана Ивановым в другой его книге, «Отплытие на остров Цитеру»49. Согласен с Вами, что вся русская поэзия (не только эмигрантская) от Лермонтова. Единственные совершенные стихи у нас – Пушкина. После Пушкина все русские поэты с точки зрения культуры стиха писали «плохо»50, а элемент «содержания» получил даже преобладающее значение. 16-летний Лермонтов («По небу полуночи») показал, что можно написать гениальное стихотворение – стилистически слабое. И сколько раз Тютчев и другие показывали такое же чудо, но пушкинской гармонии никто, кроме него, дать не мог. Интересно было бы с этой точки зрения сделать обзор русской поэзии XIX и XX вв. А символисты, Блок например, думали только о «безднах и тайнах», – сколько у Блока плохо написанных стихов, – неуклюжие эпитеты и т. п. – хотя бы в «Возмездии». И все-таки Блок – поэт, а всякие «формисты» – мертворожденные!
4 моих старых стихотворения – это: «Стихи о границе» (из книги «На ветру») и 3 из «Бессонницы»: 1) «Помолимся о том, кто в час ночной», 2) «В день Покрова» и 3) «Навзикая». Последние два я основательно переработал, поэтому их можно читать как новые.
Клаузнер не критикует концепцию Швейцера об Иисусе Христе подробно. а только «классирует» его в обзоре всех авторов, писавших на эту тему, как «эсхатологиста». «Для них эсхатология объясняет всю жизнь Иисуса Христа от начала до конца». Идея Швейцера о том, что Иисус Христос, видя нераскаянность народа, мешавшую наступлению «Царствия», решил путем своего страдания и смерти ускорить наступление Суда и Преображения мира, Клаузнеру представляется неправильной, он считает, что Иисус Христос, как иудей, не мог иметь такого представления (идея Жертвы – это уже позднейшая христианская концепция) и что до последних часов (до вечери) Иисус Христос не ожидал такого скорого конца. (Чисто еврейская точка зрения!)
Я совсем не знаю Березова51 (кроме его рассказов и документальных очерков в «Возрождении»). Он прислал мне свою «Радость»52 и очень просил написать о ней (в «Русской мысли» Зеелер53 расхвалил стихи Березова). То, что я написал54, вряд ли Березову понравилось, хотя в конце я и «позолотил пилюлю». О его похождениях55 слышу в первый раз – очевидно, Березов «умеет устраиваться», ничем не брезгуя…
Поделиться книгой: