Байки

К окончанию учебки из него получился неплохой наводчик. А куда ему было

деваться? Где он дослуживал, не знаю.

Воспитание Тиля

На выходе из барака мы столкнулись с Хмырём в тамбуре. Как обычно: куда прёшь, не видишь! А Тиль по ленинградской привычке: извините, мол, темно, тесно. И бочком-бочком.

Тиль – это сокращённо от “Тилигент”. Его так прозвал один бывший зэк, которому Тиль, тогда ещё Валерка, внушал, что “употреблять нецензурные слова при разговоре с женщиной мужчина не должен”. Зэк аж обомлел и только произнёс: “О. б…, тилигент ё…й”. По всему видать, он хотел заодно съездить ему по очкам, но передумал. И очень правильно сделал, потому что пошёл бы на больничный. Хотя называл его только Тилигентом. А мы сократили до Тиля, как Мухаммеда до Мухи. (Это бзик такой был: мол, американцы все имена сокращают, так мы же не хуже.)

Тиль был из ленинградской интеллигентной семьи, в Сибирь попал попробовать

“тяжёлую мужскую жизнь”. Наверно, начитался Джека Лондона.

После работы делать было нечего, глухая тоска. Одна женщина на четверых, выпивка только по праздникам по предъявлению “Комсомольской путёвки”, кино один раз в неделю, читалка забита до отказа. А уж снега – так по самое некуда. Оставался спортзал, в который наша компания ходила два раза в неделю. Штанга, бокс, классическая борьба. Кому что. Баскетбол – волейбол не для нас, это женское барахло.

В тот день мы шли в спортзал втроём: Муха, Тиль и я, остальные опаздывали. Только не надо думать, будто у этих двоих были кликухи, а у меня не было. Всё как у людей. Да.

Так вот, мы прошли, а Тиль извинился. Муха говорит: “Послушай старшего, правду говорю, доизвиняешься на свою шею. Надо знать, перед кем.” Он был старше Тиля месяца на полтора. Только Тиль не воспринял. И зря. Хотя, смотря как оценивать.

Тиль занимался боксом, потому что его уговорил тренер. Тот считал, что у Тиля прекрасные природные данные, надо только работать и работать, а общая дохлость пройдёт. За те полгода, что Тиль занимался, она ещё не прошла.

Оказалось, Хмырь недавно поселился в нашем бараке и нам приходилось с ним часто встречаться. Его внимание привлекал Тиль, мы это заметили, но не поняли, почему. Понял Муха, а мы ему не поверили. Ну не могло такого быть, потому что такого быть просто не могло. Именно так, не иначе.

Так вот, Хмырь старался попасться Тилю в тамбуре, узком месте каком-то, чтобы толкнуть Тиля, наступить на ногу и услышать “извините, пожалуйста.” Мы некоторое время считали, что это всё случайно, а на слова Мухи не реагировали. Вернее, реагировали, но неверно.

Встречи становились жёстче, Тиль начал что-то понимать и просить Хмыря не толкаться. Мол, можно же пройти мимо. Ответ был, естественно: а я не хочу и что ты, падла, со мной сделаешь! При нас, конечно, такого не было. Только Тиль как - то жался, что ли, когда надо было выходить в коридор одному. А там, оказалось, буквально поселился Хмырь в ожидании момента наслаждения. Только Муха со своим горским менталитетом и обострённым чувством собственного достоинства унюхал, что ли. А мы – нет. Муха как-то сказал Тилю, мол, дай ему в рожу, и всё будет в норме. Так а за что давать, собственно, ничего же такого не происходит. Значит, спросил Муха, будешь ждать, когда произойдёт? Мы слышали этот разговор, не понимая его сути, а Муха не стал объяснять. Мол, это дело Тиля.

Потом произошёл случай в столовой. Мы стояли в очереди, когда вошёл Хмырь и узрел Тиля, сидящего за столом, а рядом стоял Муха. Хмырь подошёл к столу, вытянул губы дудочкой, собираясь плюнуть в тарелку Тиля. В этот момент Муха быстро развернулся, схватил стакан с горячим чаем и плеснул его в рожу Хмырю. Плевок не состоялся.

Мы подошли к столу, держа тарелки в руках, не понимая, что происходит. Муха подскочил к Хмырю. “Ой, Хмырь, извини, пожалуйста, я нечаянно, правда, не хотел. Так получилось, извини, Хмырь.” Конечно, Хмырь не стал возникать на четверых, посмотрел на Тиля и ушёл.

“Ну так и дальше будешь ждать, Тиль?” – спросил Муха. Тиль в недоумении: “Так а за что ты ему чаем? Он же горячий.” Муха махнул рукой и ушёл.

На следующий день мы пошли в спортзал, не дожидаясь Тиля. Он пришёл позже нас и сразу пошёл умываться. (Это сейчас на стройке раздевалки, а тогда мы переодевались в бараке.) Конечно, Хмырь не мог упустить момент, особенно после вчерашнего чая. И не упустил.

Тиль в одних трусах стоял, согнувшись, около умывальника, свои часы, подарок родителей, положил на бачок. Хмырь сунул руку между ног Тиля, прихватил рукой и Тиль буквально взвыл. “Да ты чего, тварь, не нравится, что ли? Пожди, ещё краше будет. Черножопого твоего нету, так ты у меня попляшешь.” Хмырю ситуация нравилась, только непонятно, на что он рассчитывал: мы ведь в любом случае придём. Видно, вчерашний чай…

“Ты гля, - обрадовался Хмырь, - бочата. Да противоударные, так поспробуем, ага?” – Грохнул часы о цементный пол, топнул каблуком по ним и с сожалением сообщил: “Cлышь, сучонок, не тот товар, не держут ударов, совсем.” Он явно наслаждался беспомощностью Тиля и немного расслабился. Часами Тиль очень дорожил и вид растоптанных подонком часов перевёл Тиля в другое психическое состояние.

Он потом рассказывал, что в голове будто стекло разбилось, звон тонкий такой, и будто мокрой тряпкой по мозгам слегка шлёпнуло.

Тиль нагнулся, ухватил большой палец Хмыря, резко отжал, тот вскрикнул. Тиль ударил локтем назад, развернулся и влепил Хмырю серию ударов, которая у него почему - то плохо получалась в спортзале. А здесь всё получилось.

Хмырь схватился за разбитое лицо и заорал. Выскочила дежурная Машка - дура, пыталась схватить Тиля за руку, тот рявкнул на неё, она в испуге отскочила и побежала за милиционером.

Озверевший Тиль с воем молотил Хмыря по печени, по сердцу, по поганой роже. Хмырь оседал по стенке, а Тиль, откуда силы взялись, вздёргивал его вдоль стенки и снова молотил. Потом, непонятно откуда, у него в руках появилась табуретка, которую он разбил о Хмыря.

Пришедшие с работы ребята только охали, глядя на Тиля и Хмыря, но никто не вмешивался, видя озверевшего Тиля. Хмырь всем осточертел, его всё равно отвалдохали бы. Просто Тиль сделал это раньше. По-моему, именно так обстояли дела.

Тиль не помнил, как очутился в комнате, зачем разбил стул, порвал наволочку. Потом все силы ушли, захотелось спать. Он лёг и заснул.

Ребята вытащили изуродованного Хмыря за ноги на улицу. Прибежавшему милиционеру они сказали, что “так всё и было ”. Тот вошёл в комнату, посмотрел на разбитые кулаки Тиля, хмыкнул и ушёл. Хмырь был поперёк горла и ему.

Утром Тиль молча пошёл на работу, а мы ни о чём не спрашивали. Так оно и шло до весны. Как - то забылось потихоньку.

Было уже совсем тепло. Мы играли в мяч, “буцали” его друг другу около барака. И Юрка, кажется, заорал: “Мужики, Хмырь, смотрите!” А мы уже и забыли о нём. Хмырь, какой - то жёлтый, с кривым носом, помогая себе палкой, подошёл Тилю и заискивающе улыбнулся: “Ну ты здорово меня ухайдокал! Думал, ваще загнусь. Теперь лягавые до - мой отпустили, я тут на поселении…был. Так я щас шмотки у Машки и на вокзал. Там и дождусь поезда. А ты мужик! Да.” - Хмырь пошёл к бараку.

Тилю было нехорошо. Хмырь его похвалил, а сам он так не сделал бы. По сути, Хмырь стал инвалидом. За это хвалить?! Тиль научился бить не из - за Хмыря, просто Юра, тренер, уговорил его заняться боксом. А чем ещё заниматься здесь, если не спортом?

Всё это Тиль изложил нам, когда мы сказали ему, мол, видишь, как всё просто: начистил рыло подонку – и всех делов. Нет, сказал Тиль, я сам такое же дерьмо, как Хмырь. Он сводит всё к мордобою, я тоже так сделал. Чем я лучше?

Мы пытались объяснить ему, что есть такие уроды, которые слов просто не понимают, они всех делят на сильных и слабых. И над слабыми издеваются. А ты тогда в тамбуре извинился, то есть, показал свою слабину. Значит, дал ему волю. Так что, сказал Тиль, я должен идти в детсад и топтать там малышню?

“Такой человек, - сказал Жорики, - блаженный, его не вылечить. Оставьте его в покое”. Может, надо было сразу Хмырю указать, Муха должен был нам растолковать, если сразу понял.

Конечно, Муха должен был объяснить, я считаю. С другой стороны, а что бы мы сделали? Ну, даже если бы поверили. Вот сошлись, скажем так, двое таких. Хмырь всё равно не отошёл бы, пока не получил по харе. И что дальше? Всё равно уже не

воспитаешь ни того, ни другого.

Да и вообще, стоит ли воспитывать таких, как Тиль?

Проклятая Куберлэ

Как обычно, на майских праздниках старшеклассники пасли сакман, чтобы чабаны могли отдохнуть немного. Пары подбирали просто: кто с кем сидит за партой, те и составляли пару.

Алим Зайсанов и Котька Кукушкин, он же Кукух, сидели вместе не один год. Кукухом Котьку прозвали не из – фамилии. Просто на литературе он решил схохмить и продекламировал: “За что же, не боясь греха, Петушка хвалит Кукуха? За то, что хвалит он Петушку.”

Скучища была дикая. Или стой на месте, опираясь на герлыгу, или сиди. Сакман скучился в излучине Куберлэ, собаки спят. Переговорили обо всём, Спели все песни, чем немало удивили собак. Скорее всего, они такого ещё не слыхивали, чабаны ведь поют иначе, не орут на всю степь. Скука. Накурились до одури. Всё равно скука, а ещё неделю торчать здесь. Кормёжка приезжает ведь не каждый час. А – бал – деть! И кто бы мог подумать, что может быть так скучно? И как это чабаны выдерживают? Кто бы мог подумать, что может быть так невыносимо скучно!?

Когда скука перешла, кажется, все границы, Алим предложил курнуть плана. Котька согласился. Они заканчивали девятый класс, а Котька так и не пробовал. Сколько же можно? С девчонками целовался, а плана так и не курил.

Алим выдавил пальцем ямку в земле, воткнул сбоку соломинку, намешал смеси. Они по очереди стали затягиваться. Гадость неимоверная. А потом стало хорошо, весело. Они попрыгали, повеселились. И не заметили, как уснули.

Проснулись они от воплей и ударов нагайки, которыми осыпал их по очереди прадед Алима, решивший проведать правнука.

Прадеду Алима было не то девяносто восемь, не то девяносто пять лет, он и сам точно не знал. Да и зачем, одни неприятности. Вот он собрался жениться, а эти сопляки шестидесятилетние сказали его избраннице, что ему за девяносто. Наверно, они в свои шестьдесят уже не мужчины! Он мужчина, какая разница, сколько ему лет?! Нехорошо мужчине без женщины. Конечно, он нашёл другую, умную, ей главное, чтобы мужчина был. А то: сколько лет, сколько лет?

Дед переживал “медовый месяц”, был счастлив и всем доволен. А тут, увидев ямку с соломинкой и двух спящих “чабанов”, всё понял и рассвирепел.

Проснувшись, мальчишки рванули в разные стороны. Алиму дед крикнул: “Стоять, собака трусливая!” А Котьку, догнав в несколько в несколько прыжков коня, лупил нагайкой, пока тот не упал. Тогда дед принялся за Алима. Когда Алим поднял руки, защищая лицо, дед заорал: “Если мужчина, опусти руки, пёс паршивый!” – и продолжал бить.

Потом сказал: ”Идите к доктору. Если он вас простит, ты вернёшься домой. Не простит, иди, куда хочешь.”

Доктором был Котькин отец. Точнее, ветеринаром. А идти надо было километров сорок. Да ещё неизвестно, чем всё кончится, учитывая бешеный нрав и лошадиную силу Котькиного отца.

Они пошли, не очень представляя, куда идти по степи. Где – то там, вон там, кажется, была Шонуста, а за ней Джурак, а потом, километров через двадцать, мост через Куберлэ, а потом Котькин дом.

Они вышли на шлях, или как там говорят, на сошу, и увидели медленно двигающуюся возилку с волами. Когда она догнала их и они попросили подвезти, возница только свистнул, увидев исполосованные лица и порванную одежду мальчишек. “ За что вас так – то?” – “А мы план курили, - объяснил Алим, - а дед застал.” – “Тогда оно, конечно, - протянул возница, - таким джигитам только на коне. А у меня волы.” И заорал на волов: “Цоб – цобэ, мать вашу по голове, заслушались, курвы! А ты, москвич хренов, ещё доктора сын!” – и врезал батогом одного и другого.

Котькин отец был человеком в этих краях известным и очень уважаемым, потому что всё время своё проводил, мотаясь между отарами и гуртами. Стоило его только попросить, и он в любое время дня и ночи, в любую погоду мчался лечить любую животину. В любую даль. Собственно, он приехал сюда, чтобы набрать материалы для диссертации, а потом вернуться в Москву. Но втянулся в такую жизнь, она ему пришлась по душе, он решил здесь остаться. Просто он был нужен здесь. А в Москве только собачки да кошечки, да их толстомясые наштукатуренные хозяйки – дуры, от которых тошнило любого нормального человека.

С женой он разошёлся тихо, отдав ей дочь и все деньги, себе оставив сына. Собственно, они должны были расстаться, иначе и быть не могло. Он считался подающим большие надежды, а она хотела быть женой учёного. Она поехала за ним, думая, что это ненадолго. Потом она могла бы говорить подругам, как она помогала мужу делать диссертацию. А он, оказалось, променял её и семью на грязных чабанов и гуртоправов, от которых мерзко пахло в квартире. Лошади ему были нужнее, чем она, дети и квартира в Москве. Когда она всё поняла и поставила вопрос: я и диссертация или… Он сказал спокойно: хорошо, уезжай.

Котька зиму проводил в интернате, потому что десятилетка была только в районе. Конечно, отец приезжал к нему в интернат чаще, чем домой. Летом Котька мотался с отцом, его знали как сына всеми уважаемого ветеринарного врача. Доктора.

…Утром прадед Алима приехал к Котькиному отцу просить прощения за правнука. Со стороны, наверно, смешно было смотреть, как они, выпив по паре стаканов, просили прощения друг у друга – один за внука, второй за сына. Потом разбудили избитых ещё раз мальчишек и отправили пешком назад – пасти сакман. Им сказали, что они прощены, но на второй раз надеяться не стоит.

В семье Алима их накормили, смазали шрамы и синяки какой – то вонючей гадостью, после чего боль быстро прошла.

Прадед Алима, ещё хмельной, предложил Котьке жениться на младшей сестре Алима, Шавдал. “Когда войдёт в возраст.” – сказал он.

Вообще – то Котька жениться не собирался. Они с Алимом хотели стать лётчиками – испытателями, а зачем жена человеку, вся жизнь которого - ежедневный смертельный риск? Но, с одной стороны, деда обижать не стоило, а с другой, восьмилетняя Шавдал была очень красивой, а поскольку ждать, когда она подрастёт, было ещё долго, то Котька согласился. Всё равно, потом, когда Котька станет лётчиком – испытателем, всем и так станет ясно, что к чему. Так Шавдал и Котька стали невестой и женихом.

А зимой случилось ужасное.

Котькина мать прислала письмо, в котором приглашала его к себе на зимние каникулы. Зима в том году была необычно снежная, морозная и как всегда в степи, вьюжная. Куберлэ в тех местах, где сдуло снег, промёрзла до дна, а местами подо льдом была пустота. А выше промёрзшего места вода взламывала лёд и широко разливалась по степи.

Полное название речки Куберлэ Безводная, потому что она летом пересыхает практически вся. Только местами, где бьёт родничок, накапливается воды на коротенькую речушку. Зато вот после осенних дождей и весной… Непересыхающие речки в тех местах именуются Мокрыми. Скажем, Буйвола Мокрая.

До станции ехали на тракторе, впереди которого навесили отвал, а сзади снегопах и будку с печкой на санях. И когда тяжёлая сцепка оказалась на середине Куберлэ, лёд треснул. Тракторист погиб сразу, напоровшись грудью на рычаги управления. А Котька ударился головой об угол печки и потерял сознание. Паники в будке не было. Мужчины взяли ломы, лопаты и пошли долбить лёд, чтобы выбраться. На Котьку не обратили внимания, не до того было.

Люди выбрались на берег уже в темноте. Тело тракториста вытащить не успели, помешала разлившаяся по степи вода. Котька пришёл в себя, вылез на берег со всеми, дошёл до станции и уехал в Москву. На него опять не обратили внимания. Из – за темноты и потому, что погиб тракторист, что его пришлось оставить в кабине. Вроде, все живы, кроме тракториста. А ведь он был такой хороший парень!

Потом оказалось, что Котьки с ними нет. Значит, тоже погиб. Поэтому Котькиному отцу сказали, что его сын утонул. И отец запил. Через день вытащили будку с трактором и телом тракториста. Котькиного тела там не было, но это не придало отцу никакой надежды. Он пил до весны буквально без просыпа.

Перед окончанием каникул Котька позвонил отцу, телефонистка, которая стала любовницей отца после отъезда жены, сказала, всхлипнув, что “отец кончился”. Она имела ввиду совсем другое, только Котька понял так, что отца его больше нет. Хотел приехать на похороны или взглянуть на могилу отца, только мать денег не дала. Она – то всё знала, просто появилась возможность нагадить бывшему мужу, который отнял у неё молодость, перспективу быть женой учёного, даже не стал уговаривать остаться. Ну и алименты она продолжала получать на дочь. О Котьке просто не подумала, важнее было отомстить.

После снежной зимы Куберлэ разлилась так, что снесла почти все мосты. Котькин отец торопился на Хутор, где находились маточные конюшни. По его мнению, медлить было нельзя, что – то там с жерёбой кобылой. Куберлэ снесла его вместе с мостом и лошадью. Об этом Котька узнал только через восемь лет. Он мог бы узнать обо всём из писем Алима, если бы мать их не рвала. Алим ответил на несколько Котькиных писем, а Котька не понимал, почему Алим не отвечает. Так оно и заглохло на эти восемь лет. Котькина мать узнала обо всём, как только перестала получать алименты.

В лётное училище Котьку не пустила мать, устроив истерику со слезами, криком, топаньем ногами и битьём посуды. Котька плюнул и поступил в МАИ.

Котька благополучно “прикончил” МАИ и стал заниматься испытанием моторов. Он полюбил моторы, как его отец – лошадей, и пропадал на испытательных стендах. Женился на четвёртом курсе и как – то само – собой развёлся: общаться с моторами было интересней. Школьные годы Котька не вспоминал, было интересно жить и вспоминать некогда.

Пока не исчезли госзаказы. Мать к тому времени вышла замуж за одного из этих новых и хватких. Сестра свалила за бугор.

Компания молодых ребят, с которыми Котька работал, построила и испытала двухместный самолётик собственной конструкции, на котором все они научились летать. Самолётик был серьёзный, к нему можно было даже подвесные баки подвешивать, даже электроника была. Всё по – взрослому, как они сами говорили. Вся компания, естественно, получила соответствующие сертификаты и начала приискивать маршруты полётов на нём. Так, чтобы двое полетели куда – то, а обратно приехали. А другая пара прилетела. И другие варианты рассматривали, но всё “теоретически”.

Как раз в это время Котька получил письмо от Шавдал. Как оказалось, она сделала запрос через Адресное бюро Москвы. Алим стал лётчиком – испытателем, прадед умер пару лет назад, а ей уже шестнадцать, семьнадцатый. Помнит ли он, что давал слово жениться на ней? Ведь все считают их женихом и невестой и никто не может быть её мужем, пока он официально не откажется от неё. Собственно, приличные люди так не поступают. Её родные считают, что негоже нарушать обычаи. Нехорошо. Жена Алима, как положено, приехала рожать к своей матери и вот - вот родит, врачи говорят, сына. Командир отпустил Алима встречать своего первенца. Поэтому Алим через пару - тройку дней приедет в отпуск.

Появилась серьёзная причина принять именно этот маршрут. Несколько дней ушло на оформление документов, проверку мотора, всякие – разные разности. Наконец, полетели. С промежуточной посадкой, разумеется.

Прилетели, но встречала только Шавдал. Алим второй день “пасся” у роддома, ожидая, когда ему покажут сына. Он был так охвачен ожиданием, что только сказал: “А, это ты. Садись.” – и хлопнул по траве рядом с собой.

Только вечером им удалось нормально поговорить. Закончилось ожидание и Алиму показали через окно сына, завёрнутого в пелёнки.

Когда Котька спросил, где же могила отца, Шавдал ответила: “Нигде.” Алим добавил: “И везде, где Куберлэ.” Котька был в шоке, как же так, ведь…

Проклятая Куберлэ!

Ну а что можно исправить? Так всё сложилось. “Я остался один, - печально сказал Котька, - ни отца, ни матери, ни сестры. Один.” Алим обиделся: “Не говори нам гадостей. Мы тебе разве никто? Ты женишься на Шавдал. Ты дал слово деду, своему отцу, всем нам. Шавдал пора замуж, все знают, что ты её жених, на ней никто не женится, кроме тебя. Ты ведь не откажешься от своего слова, не опозоришь мою сестру и всех нас.”

Через некоторое время после свадьбы Котька с Алимом привезли большой плоский камень и вкопали его на вершине бугра. Там раньше шла дорога, спускаясь к тому самому мосту, через который последний раз в жизни проезжал Котькин отец. На камне они по очереди выбили, как сумели, одно слово: “Отцу.”

Так он и стоит сейчас недалеко от того места, где покоится на дне водохранилища Хутор.

Лягушка

Дело было зимой. Мороз держался на уровне тридцати девяти с хвостиком – сорока двух. При минус сорока рабочий день актируется, а при тридцати девяти и девяти десятых – ещё нет. Практически разницы нет, всего одна десятая, но ещё не актируют.

Я был арматурщиком и плотником – бетонщиком, потому что за совмещение профессий доплачивали. И потом, зимой вязать арматуру на плацу – это такой дубак, а когда топором помашешь, всегда согреешься.

Рядом с котлованом под соснами находился навес на столбах, под ним стол на пятьдесят человек со скамейками с обеих сторон – для обедающих. Просто настил на врытых столбиках. Приезжала машина с термосами: первое, второе и чай. Ну и замерзший хлеб, конечно. Деликатесов, само собой, не было, мы же не буржуи, их ещё в семьнадцатом году попёрли. Щи да каша – пища наша. Не очень съедобно, но в щах и каше было нормальное мясо, иначе на таком морозе не поработаешь. Да и повара вполне могли схлопотать, они это твёрдо знали. И пока съедаешь, скажем, первое, тарелка обмерзает со всем, что в ней. Со вторым – та же история. Потому привозили горячее – горячее, мы просто глотали без пережёвывания, иначе лёд жрать придётся. Мёрзлый хлеб макали в суп. Сорок градусов мороза всё же, это вам не хухры – мухры.

Когда прорабу звонили и говорили, что сорок, он выходил из будки и колотил по рельсу. Мы выбирались из котлована и шли к кострам, благо топить было чем, выкорчёванные сосны бульдозером столкали в сторону.

Раздевалок на стройплощадке не было, мы прямо в рабочем добирались из общаги. Потому единственное тёплое место было в будке прораба. Он там, правда, и не очень сидел, носился по стройплощадке. Чтобы до него можно было дозвониться, телефонный звонок вывели на динамик.

Самое гнусное было в том, что в шесть утра говорили по радио, что, вот, температура воздуха минус сорок два. И всё равно надо было переться в этакую даль, а то вдруг потеплеет до тридцати девяти и можно будет работать. Такое гадство! У сварщиков актируют при минус тридцати семи, и то топали на работу. Хотя, где это видано, чтобы от сорока двух потеплело до тридцати семи в течение дня. Ну и сидели у костров весь день. На кой фиг, спрашивается! Чтобы бесплатный обед съесть? Да тю на него!

Так вот, я ставил опалубку для подбутки. Геодезист дал отметку на вколоченном колышке и я колотил ломиком замёрзший грунт, чтобы положить арматуру башмака колонны, а вокруг него опалубку. А наверху Розка стояла и чесала языком. Она штукатурша была, а какая штукатурка в мороз такой? Весь день у костра - можно и задницу отсидеть.

А с Розкой такая история. Пошёл я в магазин за куревом, а ленинградского фабрики Урицкого ничего нет, московская кислятина, ну и пришлось взять всего одну пачку. Подаю этой стерве, продавщице, полста рублей, она мне пачку “Беломора“ и сдачу с сотни. Это, наверно, из-за Петьки, сержанта лягавого. Он хоть и лягаш, а человек как надо, никто ничего не скажет. Наш был, ленинградский. Ну и кулак у мужика был, если заделает, мало не будет. Видали. А бабы на него просто вешались с разбегу. И эта дура при виде Петьки прямо потекла, по роже видно было. Ну и облажалась.

Ну и я, дурак, как наш Тилигент: “Вы ошиблись со сдачей, извините.” Она и взвилась: “Ах ты лахудра ленинградская, тебе ещё и неправильно! А ну вали отсюда, а то вот милиция рядом.” Продавцы, они все такие, приличный человек в продавцы не пойдёт. И рот открыть она мне не даёт. А рядом девка незнакомая стояла, она всё видела и пыталась ей объяснить, в чём дело. А эту стерву несёт: “Да ещё свою давалку приволок сюда. Денег, вишь ли, ему мало, так работать надо.” Ну что ты скажешь - будешь делать! Девка чуть не в слёзы: “Да как не стыдно так говорить, я ещё девушка, а при людях как можно такое!” Во, думаю, надо же, а у меня таких ещё не было. С другой стороны, она, как все, в ватных штанах, фуфайке и валенках. Что там увидеть можно. Да и лицо наполовину шарфом замотано, холодрыга же. Может, мымра какая кошмарная.

Ну, вытолкал её из магазина подальше от скандала. Она мне и толкует, что нехорошо так, надо деньги вернуть. Нет, говорю, шалишь, умерла, так умерла. Не хочет быть человеком, пусть остаётся тварью. И разошлись. Только узнал, что она Розка, недавно приехала из какой - то дыры, штукатурша. Ну и в каком бараке живёт.

Через пару часов продавщица припёрлась в наш барак. Гони, значит, неправильную сдачу, семьдесят с лихом рублей. Ну и Петька тут. Он нас всех знал по именам и кто где живёт. А это почти тысяча человек. И привёл её. И смотрит, что будет. Я парням рассказал про сдачу, они поржали, само собой, а тут она проявилась. Начинается концерт, Алька пошёл в соседние комнаты за зрителями. Конечно, я старался соответствовать. Деньги я ей не вернул, это уж никак нельзя было. Петька, конечно, всё понял. Потом сказал, мол, ты и тип тот ещё. А чего, говорю, ей было предложено, но оказалась тварью. Пусть остаётся и дальше, эту болезнь не вылечить. Петька, скорее всего, со мной был согласен, просто по работе был обязан со всеми наравне общаться. А наш Тилигент всё толковал, что порядочный человек со всеми должен быть порядочным и независимо от. И он – де хочет, чтобы я исправился. А я ему так и сказал: “Знаешь, мужик, где – то в глубине души я бы и не против того, чтобы быть порядочным со всеми, только уж как - то глубоко, не добраться. И не хочется, чтобы туда лезли разбираться. Пусть уж так и будет.”

А что-то через пару дней в спортзале встретил Розку. Прям ахнул. Она такая в трениках, загляденье. Не узнал после фуфайки с ватными штанами. Парни говорят, ай да девка, надо подъехать. Она меня увидела, поздоровалась. Нет, говорю, парни, это моё. Раз мы знакомы, то они согласились, и я это место забил. Ну и начал, как говорили у нас, клинья подбивать. И к тому моменту дело вышло на финишную прямую. Вот – вот. Сегодня – завтра.

Да. Так вот, ковыряю эту землю, ковыряю. И выковырял земляную лягушку, жабу. Она там спала, наверно. На таком морозе она дёрнулась, лапы расставила и опрокинулась на спину. Розка сразу: “Ай, как жалко лягушку, такая хорошенькая!” Раз так, то я срочно сделал вид, что полностью согласен, сунул лягушку в тёплые рукавицы за пазуху. Отогреется, мол. Ну и полностью забыл. Тут застучали по рельсу, что сорок градусов и мы с Розкой пошли в кострам.

Сидели, грелись, трепались, всякие тра – ля - ля – тополя. Напротив Колька сидел из соседней комнаты и облизывался на Розку. Вообще – то некрасиво, знал же, что место занято. Парни говорили ему, что можно по хлебалу оприходовать, но он, видно, надеялся, что побоюсь его за это место взять. Мне было всё равно, место было занято прочно, пусть облизывается. А если что, так пусть сделает намёк. Как раньше говорили, всегда готовый ко услугам.

Только девки такой народ, что с ними никогда ничего не знаешь наверняка.

Приехала машина с обедом и все побежали становиться в очередь. Потому что пока первые полста поедят, а термоса при раздаче открытые, ну сами понимаете, в супе лёд выгребать вместе с мясом. Так что настоящий спринт.

Сели мы с Розкой рядом, локоть к локтю, ногу свою к Розкиной прижал, она свою - к моей. Едим. Тёплые рукавицы торчат за пазухой, мешают. Положил их на стол рядом с тарелкой. Лягушка в рукавицах отогрелась, вылезла и прыгнула. Прямо в Розкину тарелку. Розка как раз подносила ложку ко рту, а в ней – лягушка. Она онемела от неожиданности. Держит ложку с лягушкой, не донеся до рта, рот открыла и глаза вылупила.

А потом как завизжит, как треснет руками по тарелке – и весь суп ей лицо. А он горячий. Розка вскочила и с визгом пытается выскочить из – за стола. Скамейка прибита, народ сидит вплотную, никак ей не выскочить. Все заржали, те, кто видел, в чём дело, и те, кто не видел.

А Колька, сука такая, сидел, само собой, напротив, спиной к поварам. Он приподнялся, выдернул у поварихи полотенце и рванул утешать Розку: “Ах, Розочка, как же это так, дай я тебе личико вытру, а то как бы кожа не пострадала. Я осторожно, Розочка.” Ну и прочее такое.

Я тоже подошёл, но без полотенца. “Да не переживай, Розка, - говорю, - подумаешь. Ну испугалась, бывает.” А она мне в ответ: “Я тебе не Розка. Кто так девушку называет.” Я хмыкнул и она чуть не заорала: “И вообще, не подходи больше ко мне!” – “Да? – спрашиваю. – “Да.” – говорит. “Ну и катись, - отвечаю, - покатом, без остановки, к родной матери на лёгком катере.” Увидел торжествующую Колькину рожу, съездил ему в лоб дуплетом: “Я тебя поздравляю!” И пошёл доедать остывающий суп.

У Кольки было сотрясение в том месте, где у людей бывает мозг, но он не жаловался. Тем более что Розка его сходу утешила. Как сказал Алька: “Она его за муки полюбила. Это Шекспир, между прочим, если кто знает.”