Байки

Конечно, было обидно. То, что Колька получил Розку не бесплатно, утешало не до конца. Но как в песне поют: “Расцвела сирень в садочке снова, ты нашла, нашла себе другого. Ты нашла и я нашёл. И тебе, и мене – хорошо.” И всё такое, а чего ещё. Тоже мне, трагедь.

Колька говорил, что главное в отношении к бабам, как в гимнастике: подход, отход, фиксация. Подход и фиксацию он провёл, а отхода не получилось. Когда я уходил в армию, Розка ходила с животом. Правда, прошёл год с лишним до этого. Без отхода.

Через десять с небольшим лет я приехал туда в гости. Шли мы по улице, которую мы раньше именовали Переулком Разочарований. Потому что она была плохо освещена и там часто происходили междусобойчики с выяснениями отношений. Не всем везло, потому и назвали так.

Идём, а навстречу Колька. Шёл он между двумя кошмарной толщины бабищами. У каждой по два подбородка, тумбообразные ноги, которые они с явным трудом переставляли. Одна была старше, вторая явно была её дочерью. Колька держал за руку хорошенькую девочку, которая мне кого – то напомнила. Кольку я узнал сразу. Мы спокойно поздоровались, я хотел было идти дальше, как одна из бабищ, которая помоложе, сказала: “Приличные люди здороваются. Или теперь в Ленинграде не принято?” Меня осенило: “Розка? Это ты?” Хотел добавить: “Ну и разнесло тебя!”,- но меня больно ткнули кулаком в бок, я даже ойкнул.

Вот это номер! Конечно, хорошего человека должно быть много. Но у меня было ощущение, что Кольку зажали и придушили с двух сторон, не вырваться. Уж больно соответствующие характерные выражение лиц были у бабищ и у Кольки.

Я вспомнил несчастную лягушку и принялся было рассказывать. “Да знаем, знаем, - сказали мне, - весь посёлок знает. Свидетели остались. Ты зря Кольку стукнул, он тебя от Розки спас и её матери. Жуткие бабы обе.”

Я обернулся и посмотрел на хорошенькую девочку, которой ещё предстояло стать копией мамы и бабушки. И вдобавок чьей – то женой. Скорее всего. Жалко - то как!

Заур

Это был второй послевоенный год, весна. За одной партой со мной сидел Заур Казишвили. Про подобных говорят, что у него шило в попе. У Заура их было не меньше двух сразу. И постоянно рот до ушей. Что бы он ни делал, постоянно рот до ушей и какие – то телодвижения. Ну не мог он быть неподвижным ни минуты. Даже на чистописании и то елозил попой по сиденью туда – сюда, высунув язык от усердия. Мне было непонятно, как можно что – то написать, но у него получалось. Каллиграфом, правда, он не был, так ведь и я - тоже.

Его отец, майор Казишвили, был комендантом гарнизона. Огромный такой носатый широченный дядька, с волосатыми большущими лапами и гремящим голосом. Когда он впервые пришёл к нам в гости с Зауром и женой, я просто испугался его. Отец смеялся: “Дурачок ты, Гоги добрейший человек, я – то знаю, мы с ним в сорок первом вместе из окружения выходили, и дай всем иметь таких друзей, как Гоги. Он мне как брат.” Мама сказала: “Какой – то он уж очень большой.” Отец опять засмеялся: “Это ничего, Тине наверняка нравится большой.” Мама с упрёком на него посмотрела и зачем – то покрутила пальцем у виска.

От Заура можно было ожидать каких угодно, самых невероятных поступков. Однажды он притащил в портфеле наган и предложил на уроке: “Давай стрельнем!” Это он наверняка спёр у отца в комендатуре, где стоял большие ящики с оружием, найденным в лесу. Его туда сапёры складывали, они лес очищали от всего такого. “Да ты чего, вообще уже, - говорю, - знаешь, чего с нами будет! Отец с тебя шкуру спустит портупеей своей. И мой с меня тоже.” Он так заносчиво: “Отец меня никогда не бьёт, я мужчина и ничего не боюсь.” Надо же, мужчина, в девять -то лет. Сказанул, как в воду… это самое.

Учительница что – то услышала или показалось ей что - то, пошла в нашу сторону: “Чем это вы заняты на уроке, мальчики?” Я только успел выхватить у Заура наган и сунуть себе под зад, как она подошла. Залезла Зауру в парту, осмотрела портфель. Полезла в мой портфель. Ну, думаю, счас, вот счас поднимет меня, а мой отец не считает меня мужчиной, а что он со мной сделает, долго думать не надо. У него всегда одно: маслом кашу не испортишь – и за ремень.

Пронесло, к счастью. Отдал я Зауру наган, хотя чувствовал, что не надо. Не умом чувствовал, а неоднократно поротой задницей. Ну вот не надо отдавать, надо выбросить. Что он на это скажет, неважно. Отдал. Так Заур на большой переменке полез в кусты стрелять из нагана. Мне ничего не оставалось, как лезть за ним. Стрельнуть не получилось, потому что и курок взвести, и спуск нажать сил оказалось маловато.

Из учительской эти кусты просматривались насквозь, а завуч прошёл всю войну, оружия он навидался. Короче, мне влетело, а Зауру его отец сказал: “Вот погоди, Заур, выпорю и не посмотрю, что ты мужчина. Мужчина должен вести себя по – мужски. Ты не понимаешь, Заур, что война хоть и кончилась, но она ещё многих убьёт. Понятно говорю? Я тебя, сын, спрашиваю. “– и добавил что – то по – грузински.

Помог этот разговор дня на два, а потом, как и ничего не было.

Заур сказал мне, что скоро у него появится брат или сестра. Родители сказали, что это специально для него, чтобы он стал старшим братом. Потому что нехорошо, когда у родителей один ребёнок, а у него нет братьев и сестёр. Его просто раздувало от гордости: он станет старшим братом девочки или мальчика. Защитником, потому что он мужчина и он сумеет защитить.

Я не стал говорить ему, что он просто дурак и ничего не понимает. Ему так хотелось быть старшим братом, вот пусть и будет, а там сам поймёт. Потому что я сам был старшим братом, а никакой радости, ничего хорошего вообще. Сестра не могла отличить пистолет от револьвера, бронебойный патрон от трассирующего, а когда я показал ей патрон от ДШК, сказала: вот какое же ружьё должно быть. Ей что автомат, что винтовка, что ручной пулемёт – всё равно ружьё. Ей всё куклы и тряпки, что толку от сестры. И все сёстры, которые у ребят есть, все такие же. Только с братом посюсюкать: ах, какой хорошенький, какой умница. Какой там умница, вообще ещё только сидеть научился, а мама заставляет за ним смотреть. И не уйти никуда, он вечно чего – то хочет, я не знаю, чего. Дашь ему чего – нибудь, он бросает, надо поднимать и отдавать, чтобы он опять бросил. Развлечение у него. Не дашь, орать начинает. И орёт, когда не надо. Мама говорит, что вот брат подрастёт, научится говорить, бегать, мы будем дружить всю жизнь. Так пока он подрастёт, я уже состарюсь, мне уже много лет будет. Так что толку от этих братьев и сестёр ну просто никакого. Ну, может когда – то потом, неизвестно когда.

Перешли мы в третий класс, начались каникулы. С утра и допоздна мы болтались вокруг ставка, купались до одурения, шлялись по лесу. А в лесу уйма окопов, блиндажей, воронок от взрывов. Бои, говорят, были ужасные, что в сорок первом, что в сорок четвёртом. Людей погибло уйма. Это – да, засыпанные скелеты попадались. В обрушенных окопах и блиндажах. В нашей форме и фашистской. Но зато и оружие, патроны, мины и снаряды. Конечно, пацаны, бывало, подрывались, нам, конечно, запрещали, пороли за это. Но зато как здорово зажечь костёр, набросать туда кучу патронов и из окопа слушать, как они бабахают! Вот все уже отбабахали или ещё остались? Кто смелый? Правда, снаряды взрывать мы не осмеливались. Вытащить снаряд из гильзы - тоже. Это делали пацаны постарше. А мы жгли порох. Старшие пацаны даже взрывчатку вытапливали из снарядов, как партизаны, и глушили рыбу. Глушили многие, благо гранат было полно. Можно было налететь, и налетали. А с другой стороны, ну валяется всё это добро в лесу – и что с ним делать? Присылать сапёров, да? Так лесов таких повсюду полным – полно, никаких сапёров не хватит. Присылали, конечно, они нас гоняли, как могли. Только нас было больше, а их меньше. И к сожалению, после сапёров ничего приличного найти было уже нельзя. Мы так думали, что скоро в лесу не останется ничего интересного, одни грибы да ягоды.

Самое интересное, мы нашли зенитку там, где и не думали - в кустах около сгоревшего хутора. Со стороны её не видно, кусты густые. Наверно, и зимой не видно. Наверно, поэтому и весь боезапас лежал рядом, аккуратно сложенный. И пушки тридцатисемимиллиметровые спаренные, не сняты. Коллиматоры на месте, даже чехлы надеты. Два сиденья. Только, в отличие от наших, на платформе набиты рейки. Прям бери и стреляй.

Покатались, покрутились, поднимали - опускали стволы, пытались зарядить, а трос затвора не вытянуть. А пора домой обедать. С этим было строго, чуть что – сиди дома несколько дней. Так что надо было идти домой. Ну и пошли, только Заур прихватил с собой снаряд. Договорились, что после обеда займёмся снарядом в нашем сарае. Нам нужен был только порох, а при удаче пороха нам досталось бы достаточно. Там столько снарядов!

Отец ещё не пришёл, с обедом задержка, а там ребята без меня снаряд разрядят. А потом скажут, что я испугался. Чем я докажу, что не испугался? Просто мама не пустит, пока не поел, а без отца – обеда не будет. Ну и будут трусом называть. А кому хочется?

Я так переживал-переживал, а что делать? Пришёл отец с отцом Заура. Значит, Заура дома нет почему – то, хотя же должен быть, мы договаривались. Отец спрашивает, не знаю ли я, где Заур. Не успел и рот открыть, как сестра вылезла: “А он в сарае нашем, дядя Георгий, снаряд разряжает.” Майор аж подскочил: “Какой такой снаряд?” - “А такой…зениточный, что ли, – говорит сестра, - молотком разряжает.” Они оба аж взвыли и бегом к сараю, а там шагов тридцать всего.

Почти добежали, когда в сарае шарахнуло. Крепко шарахнуло, солома на крыше сарая подскочила, куры во дворе заорали. И отец с дядей Гоги рванули в сарай.

Первым из сарая вышел отец Заура. Он держал сына на руках, а тот был в таком виде! Один глаз у него висел на щеке, в правой руке он держал молоток, а левой не было по локоть. Он шевелил губами и судорожно вздыхал. Наверно, хотел сказать своему отцу, что ему больно. А может, что он больше не будет разряжать снаряды. Не знаю, сказать он ничего не смог. Или не успел. Судорожно вздохнул, и голова его откинулась. “Моя мама только сказала: “Ой, мамочки мои, бедная Тиночка!”

Майор Казишвили взвыл, как смертельно раненый медведь. Сам я не слышал, как медведь ревёт, но выть так мог только большой умирающий от боли зверь. “Заур, что ты сделал с собой, Заур! Что ты сделал с нами, Заур! Вай, Заур!” И ещё что – то

по – грузински. Он положил тело своего сына на стол летней кухни, встал рядом на колени и тихонько выл, покачивая головой.

От соседних хат начали подходить люди, молча смотрели. У них тоже были дети.

Мой отец подошёл к майору, встал рядом с ним на колени, обнял его и сказал: “Гоги, я с тобой, я твой брат, Гоги.” И тоже завыл, прижав свою голову к его плечу: “ Война проклятая, поганая война!”

Я стоял рядом с ними, в голове было пусто, я не испытывал совершенно никаких эмоций. Только вертелась фраза: “Ты не понимаешь, Заур, что война хоть и кончилась, но она ещё многих убьёт. Понятно говорю?” Я понял, о чём говорил отец Заура, понял, понял. А фраза всё крутилась в голове и крутилась, как испорченная пластинка.

Прибежала тётя Тина, держась руками за большущий живот, упала на тело Заура и закричала, дёргая себя за волосы: “Заур, мой Заур!” Потом упала на бок, поджала ноги к животу. Стоявшие недалеко женщины закричали, мужчины подхватили тётю Тину и понесли в нашу хату.

Через некоторое время послышался детский крик, потом моя мама поднесла кричащий завёрнутый кулёк к стонущему майору и сказала: “С рождением сына тебя, Гоги. Посмотри, какое чудо родила тебе Тина.” Майор дрожащими руками взял кулёк, сунулся в него носом и заплакал. А кулёк продолжал кричать.

Я смотрел на это, а в голове всё вертелось: “Война хоть и кончилась, но она ещё многих убьёт. Война хоть и кончилась, но она ещё…"

Как стать старшим братом

Отцы Витьки и Вовки Васильевых дружили с самого детства. Потом они женились на сёстрах-двойняшках, свадьба была в один день. Их жёны попали в роддом тоже в один день и в один день родили по парню. Только одна чуть пораньше, другая попозже. Но мать то ли Витьки, то ли Вовки при родах умерла, а её сестра, естественно, усыновила племянника.

В этот же день началась война, отцы новорожденных не увидели. А отец то ли Вовки, то ли Витьки домой не вернулся. А вернувшийся женился на сестре своей жены, что вполне естественно.

Витька и Вовка узнали от “добрых людей”, что один из них “горький сиротинушка”, потому что “матка евойная смертью померла” и он, горемычный, ”в чужом дому мается”.

“Добрые люди” всегда на посту, только мать и отец Витьки и Вовки так и не открыли братьям, кто из них кто. Только и узнали, что один из них родился чуть пораньше. Они так и выросли с одной фамилией, родными братьями. Так и не зная, кто из них старший брат, а кто, соответственно, младший.

Поселили их в нашей комнате и началось… Ну, то есть, как. С аванса они купили бутылку, “входную”, значит. Ну, сидим, тары-бары, всё такое. Вовка с Витькой о чём-то заспорили, мы не вдавались. В комнате шесть курящих, да под это дело - страшная вещь. Парни пошли в коридор покурить, нельзя уже было в комнате. Я остался, не помню уже почему. Голоса у братьев покрепчали, я посмотрел в их сторону. А тут Витька бутылкой Вовке по голове – трах! Тот голову успел убрать, вскочил и кулаком залепил Витьке в глаз. Они сцепились с такой яростью, что я просто обалдел. Ни разу такой ярости не видывал. Да ещё братья. Кинулся разнимать, так они с той же яростью оба набросились на меня. Ну, мне попало, чего там, и если бы парни не бросились на шум, они разделали бы меня вдрызг.

Растащили их, но понять, с чего они сцепились, смогли не сразу. Оказалось, они не пришли к единому мнению, кто из них старше. Потому что младший должен “подкоряться” старшему, а каждый из них старшим считал себя. И проблема эта стоит давно и остро, с тех пор, как “добрые люди “ им “открыли глаза”.

В самом деле, мама сама сказала, что один из них родился чуть пораньше, и ей они оба одинаково дороги, она вскормила их обоих своей грудью, так что нечего им и делить. Они родные братья, всё. Батя тоже говорил, что они родные. Но ведь, ёлы-палы, мужики, один из нас старше, так ведь! И младший брат должен “подкоряться” старшему, так ведь, а как иначе! Иначе–то не бывает, всегда есть младшие и старшие, так ведь! И всегда младшие…

Всё, говорю, я здесь самый старший, и мне оба “подкоряться” станете. А вот те фиг, ты нам никто. А кто вам кто? А мы сами знаем. Ну, мы с парнями сказали так: нам до этого самого места, кто из вас кто, только если ещё раз такой концерт, быть вам крепко побитыми. И младшему, и старшему.

Только всё это словеса, потому что нельзя жить в одной комнате с человеком, которому чистил рожу. Или который тебе. Без разницы. Так что они выясняли самый насущный для себя вопрос не реже одного раза в месяц. Частенько, то есть. Мы их усмиряли, как могли. И водой поливали, и на снег без одежды выбрасывали, а всё, в общем, без толку. Пока не появилась Надийка.

Это была такая классическая гуцулочка по имени Надия, то есть, Надежда. На неё глаз положили оба и всё шло к тому, что у братьев появится ещё одна причина сцепиться. И это при том, что обычно, между получками, это были такие родные люди! Слегка выпив, они оставались любящими братьями. А постепенно, перейдя какую – то грань, превращались в злобных существ, готовых буквально разорвать один одного. И надо же, стоит в этом состоянии одному из них попросить другого, скажем, дать ему спички, как второй заявлял, что он старший и не позволит всяким соплякам… и так далее.

Пока что они мирно выясняли, кому достанется девушка. Ну ясно же, что старшему, кто бы сомневался! Только она сама решила.

Она пришла к нам в комнату с тремя билетами в кино – для себя и братьев. А они как раз только-только… Я раскладывал по тарелкам салат, моя очередь была. Накал выяснения был ещё слабым, поесть было время. Надийка схватила мою тарелку – и по башке Вовке, я даже охнуть не успел. Салат разлетелся по комнате, Вовка вскочил: “Ты чего, девка?!” А она Витьке по физии слева-справа и говорит: “Ещё раз увижу - глаза выцарапаю. Да, да, тебе как раз.” Бить женщин у них принято не было, они стоят оба, таращатся на неё. А мы молчим, ждём, чего будет. Я раз дежурный, то стал молча подбирать салат. Она - фьють - и ушла. А чего приходила, мы поняли, когда под столом нашли три разорванных билета в кино. Так что продолжения представления не произошло. Мы тогда решили, что, может, тарелок поднакупить, что ли. Подешевле и потолще для усиления воздействия. Не то черепа у них толстые, всё никак не разбить. И Надийку приглашать. А она сама пришла. Девушка очень даже самостоятельная.

Пришла на следующий день: “Витя, Вовка, пошли погуляем.” Именно так: Витя и Вовка. Ну и нам стало ясно. Вовке – ещё нет. Вышли они, она взяла Витьку под руку, Вовка пристроился с другой стороны, а она ему: ты, говорит, иди со стороны Вити. Оп-ля! Ну и чего тут ещё?

Так что выяснения прекратились, мы думали, что временно. А тут Витька приходит и просит нас смыться на три-четыре часа. Ну понятное дело, потому что у Надийки в женских бараках свирепствует комендантша Рая Ашотовна, а у нас Витольд, мужик понимающий. Вот только дежурной Машке-дуре надо было втолковывать каждый раз, что это не её собачье дело потому что. А то хайло раскроет и несёт её, дуру. Не язык, а ветряная вертушка. Это вот потом, когда нас из бараков переселили в четырёхэтажные общаги, мы вкусили всякого от Раи Ашотовны. Пока всё было путём.

Просьбы погулять стали довольно регулярными, потому что лето ещё не пришло. А тут Хмырь. Мы пришли после прогулки, эта пара вышла из комнаты, Витька пошёл её провожать, тут рядом было. Вернулся Витька, а Хмырь Витьке: “Ну и как девка работает в койке? Гы-гы-гы!” И соответствующий жест. Витька, само-собой, ему в рыло, а Вовка с другой стороны. Всё путём. Конечно, будь Витька один, может быть, получилось бы иначе, но получилось так. Они взяли Хмыря под руки – и мордой об стенку. Хорошо припечатали.

Но этим дело не закончилось. Оказалось, Петьку–сержанта в барак принесло. Дозором обходил владенья свои. Спрашивает, мол, что за веселье у нас. Вовка говорит, дескать, у Хмыря рожа с утра не начищена, так мы помогли, очень человек просил, не могли отказать. И если ещё попросит, так мы всегда, и с открытой душой. Петька спрашивает Хмыря, будет ли он ещё просить. Хмыря колотит от злости: одно дело мы между собой, а тут этот Петька, гад позорный, а что Хмырь сделает? На Петьку полезет? Так Петька его, одной левой не разуваясь, да что там говорить. Ну и потом, даже если допустить нечто, так что с Хмырём потом будет после такого? Да ещё Хмырь на поселении, чуть чего - на карандаш. У Петьки не забалуешься. Мы Петьку чисто как человека и мужика уважали, а Хмырю это тоже не в дугу, а чтоб лягавого человеком считать, так вообще западло.

А потом Витька сказал Хмырю, что тот легко отделался и что при повторе просто покалечат. Вовка подтвердил. Ну и стало ясно, что Витька на Надийку подсел. Всё, труба – дело и полный каюк.

Витька с Надийкой довстречались, как и положено, до определённого результата, а тут братьев по-быстрому на срочную службу. Как-то так очень быстро произошло, дня за два. Раз – нету их.

Они приняли присягу и оба попали в полковую школу, через 9 месяцев стали младшими сержантами в одной роте. А дальше их пути разошлись, настолько разными людьми они оказались.

Когда Витькин сын родился, Витька попросился съездить, как положено. Не пустили, раз он по документам холостой. Так летом она приехала с пацанёнком, Витька подал рапорт с просьбой о женитьбе. И она ещё два раза летом приезжала и по возвращении рассказывала, что и как.

Оказалось, Вовка так вошёл во вкус службы, что на третьем году стал старшиной, а Витька так сержантом и пошёл на дембель. Командир полка предложил Вовке идти в военное училище. Мол, в отличие от брата, ты врождённый командир и всё такое, а что тебе на гражданке? Вовка и подал рапорт.

Уже потом мне рассказал Витька, что Вовка училище окончил первым по списку, с правом выбора места службы, и попросился на самый северный Север. А отслуживши там с отличием, попросился в Академию и ему не отказали. “Перспективный офицер, - сказал Витька с ухмылкой, - надо же, кто бы подумал.” Вовка уже заканчивал Академию в Ленинграде, Витька дал адрес.

Я пришёл в общежитие на Лебедева, дежурный офицер сказал: “А, капитан Васильев, пижончик, знаем-знаем.” Вовка и на самом деле в полевой форме выглядел пижоном. Непонятно, как это можно, но у него получилось.

Как-то неловко было называть капитана Вовкой, тем боле такого пижонистого. Я же служил на должностях солдатско – сержантских, капитан для меня большая шишка. Потом привык. Несколько раз встречались, гуляли, сиживали в кафешках. Вовка оказался интересным человеком. Наверняка он и раньше был таким, только тогда не туда смотрел, что ли. Как-то я спросил, не решён ли давний вопрос о старшинстве. Вовка даже рассмеялся: “А чего решать, и так ясно, что я. Почему? Я практически уже майор. В мои годы, без войны. Если попрошусь “помочь братьям”, вернусь не меньше чем подполковником. А Витька за три года - три лычки. Куда ему в старшие! Ну и Надийка ездит на нём. Ай!” Махнул рукой. “Знаешь, сначала обидно было, почему не я, такая девица и - фиг те. Но понял. У девок нюх, они ищут, на ком бы поездить, а на мне не поездишь. Так-то у меня присмотрена одна, после выпуска охомутаюсь. И ездить на мне она не будет.”

Я проводил его в Пулково после выпуска. Его и стоящую рядом довольно симпатичную особу. Куда? К месту дальнейшего прохождения службы.

Последний раз я слышал о нём давно, он был тогда полковником. Полканом, сказал Витька. ”Надо же,- сказал Витька, - никогда не думал, что мой брат в полканы выйдет. А то и генералом станет, его Лизавета уже портки с лампасами прикупила.” И я не мог удержаться: “Всё же, кто из вас старший, наконец?” – “Ай, - засмеялся Витька, - да не один ли хрен! Детство всё это. Пусть тешится.”

Конечно, Витька не мог быть старшим, старшим (старшей) у них была Надийка. Она оформилась в уверенную в себе и своей внешности хозяйку дома с мужем и детьми. Если говорить словами Вовки, она на Витьке ездила, да. Но, как бы это сказать, Витьке было комфортно. А думать о старшинстве было просто ни к чему. По-моему, так.

Шарф

Когда колотишь ломиком промёрзлую аж до самой Америки землю, шарф вылезает из воротника телогрейки и лезет в нос. С топором - то же самое. Самое лучшее – это когда свитер с высоким воротником, особенно на пуговицах если, так где его взять. А когда сварщиком стал, на высоте работал, та же история: горит он от искр. Конечно, шея не голая, но это не шарф. Потому, конечно, привыкаешь без него, куда деваться – то. Да и в солдатской жизни шарфы не предусмотрены Уставом. Так вот и после дембеля расхаживал с “голой шеей” – и ничего такого. В институт поступил без шарфа, учился без него, всё было нормально. Для меня нормально. Некоторые: ах, как ты ходишь без шарфа, ах, простудишься, заболеешь. Да идите вы все далеко и прямо, я же не спрашиваю, почему вы кутаетесь так, что дышать нельзя. Не приставайте. И перестали.

А тут Светик. Та-ка-ая девочка шикарная села рядом. Сама села, не звал. Я не думал ничего такого, не по себе сук рубить не собирался. Конечно, я не думал и соблюдать пост, только она не для меня. Просто приятно, когда такая сидит рядом. И туда же: почему без шарфа, холодно же. Не то чтобы вёл себя хамски в отношении остальных, но как – то не хотелось отвечать, как остальным. Привык, говорю, в Сибири, в армии, на стройке. И вообще, меня это устраивает. А её, как оказалось, не устраивает. К моему сожалению, потому что мне не по душе, если кто в мои дела лезет.

До Чернышевской ехали вместе, а дальше - я один. Проводи, говорит, у меня сегодня сумки тяжёлые. Как раз пятница была, можно отоспаться в субботу, ну и не торопясь пошлёпали по Салтыкова – Щедрина. Поднялись к квартире, хотел отдать сумки, она говорит: “А почему ты всё – таки без шарфа ходишь? Холодно ведь, неужели не чувствуешь?” Положила горячие пальцы мне на шею, я аж завибрировал.

По – хорошему если, так надо было сбежать, а я струсил, если по правде. Как же можно, если такая… Ну и зря. Потому что когда к таким, как я, подходят такие, как она, ничем приличным это не кончается. Вот. Но я же говорю, надо было сбежать. Короче, она говорит, что родители сегодня свалили на выходные, так зайди погреться, а то ты дрожишь, замёрз же.

Конечно, я страшно загордился. Ну как же, смотрите все, какая девушка шикарная со мной, это моя девушка, завидуйте. С трудом с учёбой справлялся, не до того было.

Так вот, у меня день рождения, она дарит мне мохеровый шарф. Весь такой разноцветный, толстый и пушистый. Красивый такой, только что с ним делать, не пойму. Во – первых, очень жарко, во – вторых, как будто бюст образовался, грудь торчит просто по – женски. Шея зафиксирована, голову не повернуть. Пальто не застегнуть, такое ощущение, сейчас патруль подвалит на предмет нарушения формы одежды. Ну нафига козе баян! Пришлось носить его в сумке с лекциями и на шею его только на эскалаторе.

Как – то притёрся этот шарф, сессия пошла, не до шарфа. Только её сбросил, получаю вызов на междугородные переговоры, какая-то Ак – Су. В жизни не слышал, хотя

что – то такое померещилось. А это Дуйсенбай, армейский кореш, оказалось, на каникулах дома. Что – то он говорил такое, помнится, вот отсюда и померещилось. Обрадовался страшно. “Здорово, Дуся, - говорю, - как торчишь в Ак – Се своей?” - “Я, - говорит, - сколько тебе говорил…” А мне смешно, так рад его голосу, слов нет. Стою и ржу. И хорошо, что служба кончилась, только жаль, что друзья поразбежались по своим домам. “Прекрати ржать, - говорит, - времени мало. Отец приезжает в Ленинград на несколько дней. Пустишь переночевать?” – “Да ты совсем офигел, что ли?” - спрашиваю. Он cмеётся: “ Ладно, пиши, поезд номер…, вагон номер…"

Его отец приволок подарок от Дуйсенбая – толстенный мягкий верблюжий свитер с высоким воротником. Сбылась мечта идиота, как говорят. Это же такая штука, что никакой холод не прошибёт. Тот пуловер, что я носил, неплохой, даже красивый где - то, с козлами, то есть, оленями, он просто никакой рядом с этим. Ай да Дуся, ну просто нет слов.

Прекрасно, а только что теперь с этим шарфом делать, ё – моё? Пришёл я на лекции в этом свитере, а Светик так печально: мол, мой подарок уже ни к чему, да? И смотрит жалобно. Ну ёлки же с палками, она не понимает ничего, что ли? Это всё твой, значит, узкоплёночный сослуживец, казах дикий косорылый, сын степей – калмык. Мужику съездил бы по рылу, а так… Ну вот как в пах ногой. Только понял, что объяснять без пользы, не поймёт. Что друг, с которым три года стоял в одном строю, вместе тянул все эти “тяготы и лишения воинской службы”, как сказано в Уставе, докуривал один бычок, не может быть ни диким, ни косорылым и никаким другим. А может быть только другом. Я слишком недавно демобилизовался, чтобы забыть эти три года. Да и какой он дикий, даже если и не студент МГУ. Но понял, что не поймёт. И как что – то отрезало, шоры снялись. Конечно, красивая, но очарование рассеялось.

Вспомнил её мамочку, которой я не понравился, вернее, не совсем я, а моя одежда и моя работа строителя. И её слова, что, мол, должен понимать: я не пара её девочке. Это просто студенческое, полудетское. И взгляд говорящий, направленный на рубаху и брюки, на мозолистые ладони, неаккуратно обрезанные ногти. Да и сам не очень по душе. Прежде всего потому, что три года отслужил. Умные не тратят время на эту ерунду. Помнится, сказал как – то, что каждое утро машу гантелями. А зачем, говорит. Мужчина, говорит, не должен быть сильным, как животное, у мужчины самое главное голова. Колхозник может, человеку с высшим образованием почти неприлично. Да и прочее подобное, что раньше казалось ерундой, незначительным и глупым, сейчас нехорошо выпятилось. Они со своей мамочкой, значит, одинаковые. Почему – то вдруг стало жалко её отца, придушенного своими женой и дочерью, не имеющего слова.

По правде, до этого ни разу не появлялась мысль: а что дальше будет. А теперь появилась. Ведь на самом деле, не может это продолжаться долго. Вернее, почему это началось вообще? Сам я не сделал ни шага. Просто пошёл на поводу, не отказался. Привычка самому добиваться своего. То есть, это не моё? Так неприятно стало! Ещё, помню, удивился: такая чудесная девушка, так с ней хорошо, а так сейчас что – то не то. Дуйсенбай, которого мы в роте иногда в шутку называли Дусей, оказывается, мне ближе и понятней. Что понятней, это само – собой. Один взвод, три года койки рядом – это три года, а не один семестр, хотя часто кровать одна.

Как пришибленный стою, что сказать, не знаю. Мы – пересекающиеся прямые, сошлись и разошлись. И только. Хотя ничего такого не сказано.

Уже дома подумалось: слушай, а зачем я вообще ей понадобился? Ну вот кто я такой, чтобы её, всю из себя утончённую, фу ты - ну ты такую, привлечь. Мама меня упрекала: какой - то ты хамоватый стал от своей стройки. И как только с тобой девушки общаются, говорит. Так зачем я ей? Попробовать, что такое хам? Да ладно, думаю, оно видно будет, в любом случае не катастрофа.

Ну и пошло оно, вроде бы, как и прежде, а в памяти осталось. Заноза такая, что ли. Подруга её, заметил, посматривает на меня как – то странно. Как на редкую такую животину. Ладно, думаю, хам – строитель, понятное дело. Проехали.

Весна подошла, зачётные времена, запарка. Сидели мы у неё, разбирали физику, пора было домой. И на выходе из лифта зацепил меня локтем какой –то, с виду пижон. Не люблю таких. Не будь он пижоном, просто пошёл бы себе. А так гавкнул на него: не видишь, что ли, куда прёшь. Он такой плотный парень, покрупней меня, но рыхловатый. Он, видимо, и решил, что в праве толкать таких, не так одетых. И полез. Пнул его под колено, сверху кулаком, повернулся и пошёл себе.

Позвонила её подруга, мол, поговорить срочно надо. Встретились, она и говорит, что со Светочкой даже ходить рядом сейчас нельзя. Приехал её жених (!), вот уедет, тогда можно будет. Чего-чего, какой жених? Понимаешь, говорит, его родители работают за бугром, он живёт с ними, бывает здесь редко, а Светочка с тобой для здоровья, понимаешь. Он ведь там тоже не монашествует, у них договорённость такая. Вот она пару - тройку лет ещё поучится, а потом с ним уедет. Ей ведь всего восемьнадцать, замуж ещё рано. Понимаешь, говорит, ты же на стройке работаешь, Светочка тебя ещё до этого своей маме показала. А потом, ведь это ты его зверски избил, наверняка ты, так жестоко. Нормальные люди так не дерутся. Это всё от твоей стройки.

Помоев на меня ни разу не выливали. До этого. Пришёл домой, злой, собака – собакой. Чем – то заняться надо, полез в шкаф, там шарф этот лежит. Ну и постриг всю его пушистость ножницами. Он сразу похудел. Пальто нормально застёгивается, всё путём. Потом купил машинку для стрижки, подравнял хорошенько, а потом покрасил в чёрный цвет. Шарф получился что надо.

После сессии меня на военно-учебные сборы ( я же вечерник), потом был отпуск, а потом сразу сентябрь. Сидели по – прежнему рядом, только она ко мне домой больше не приезжала, я к ней – тоже. Это закончилось как - то само по себе. Спокойно так, как ничего не было. Стало холодать, влез в пальто, на шею тот самый шарф, уже тощий и чёрный. Она посматривает, а потом: а мой подарок уже не носишь? Ну почему, говорю, это вот он и есть, только приспособленный к моим потребностям. Мне так удобнее. Она просто рот открыла. А чего, продолжаю, ты меня к своим потребностям применяла, а я твой подарок - к своим. Ничего такого, лайф, говорю, из лайф, и такая се ля ви вообще.

Она повернулась и пошла в обратную сторону.

Ну и всё. Потому что твоё – только то, чего ты сам добился, сам сделал.

А шарф тот я носил почти до окончания института.