Байки

Ну а вскоре прибыл кто-то из высших чинов и обалдел от бликующей окраски боевой техники. Что было! А потом начальство узрело лес без шишек и иголок и рассвирепело.

Так мы, опять же забросив учебный процесс, перекрашивали всю технику и из

соседнего леса привезли и разбросали шишки - иголки.

Пожалуй, это был наибольший из армейских идиотизмов за все три года службы.

Только мы уже к тому времени научились. Поняли службу.

У англичан, я читал, говорят: всему, что движется, отдай честь; всё, что не движется, покрась. Тоже ведь понимают службу англичане.

Да и потом, если гражданские суют нос в армейские дела, всегда получается идиотизм вроде этого.

Поворот

Расстелить дорожку перед тумбочкой дневального до команды "Рота, подъём!” я не успевал. Старшину уже принесло, дежурный по роте вот - вот заорёт “Рота, строиться!” и у меня еще секунд сорок пять до команды “Рота, равняйсь!”, после которой ходить перед строем нельзя.

Бросил скатку дорожки у порога, присел и начал её раскатывать. Старшина стоял в стороне и как только я поравнялся с ним, ударил ногой по скатке. Видимо, он считал, что я не то делаю. Но до команды имею право ходить перед строем. Да и строя ещё не было, по сути. От "Подъём!” до “Равняйсь!” проходит сорок пять секунд, я успеваю. Не успею – получаю втык.

Собрал скатку, начал раскатывать, он опять ударил, только на этот раз по руке ниже локтя. Больно, зараза! Наверно, опять жена ночью отказала, на нас срывает.

Раскатываю снова. Вот-вот дежурный даст команду, ребята почти все стоят в строю, спичка в руке дежурного догорает – это и есть сорок пять секунд. Старшина опять ударяет по скатке и по руке.

Раскатываю скатку, а старшина свирепеет. Хватает меня за плечо, я слышу треск рвущейся гимнастёрки.

И тут терпение моё лопнуло. Сколько же можно терпеть тупого макаронника, эту чёртову срочную службу, когда из тебя круглые сутки делают нерассуждающего тупого болвана?! Тебя давят физически и нравственно. Сколько можно! Убью макарона!

Я схватился за нож и попёр на старшину, смотря ему в глаза, как учили. Он испугался, я видел. Попятился к стенке. Но нож не вынимался из ножен. Я дёргал, а он не вынимался. Я забыл, что со вчерашнего дня мы ходили в наряд не с финками, а со штык - ножами, а он пристёгивается ремешком за рукоятку. Поэтому старшина остался жить, а меня огрели по голове табуреткой.

Очухался я в сушилке от вони портянок. Болела голова, хотелось пить и курить. В карманах было пусто. Такая вонизма, жуть! И очень жарко, сушилка же.

Через некоторое время вошёл помкомвзвода. Поморщился: “Ну и вонь здесь, как ты не загнулся!”- “Спросите у макарона, товарищ старший сержант.” Он сказал: “Поговорим, как мужики, без званий, ага? Дела твои плохи, парень. Покушение на жизнь командира при исполнении им службы – трибунал. Два года дисбата, которые в срок службы не засчитываются. Или восемь лет тюрьмы. Попал ты вдоль службы.”

Я вскочил: “Да хоть десять, всё равно убью макарона! Отсижу и убью.” Помкомвзвода вздохнул: “Ну и дурак. У тебя есть возможность, если попросишь прощения у него

перед строем; ему тоже не мёд, если кто из роты в дисбат, его недосмотр… О, а чё у тебя с погоном?”- “Макарон оторвал, сука паскудная, ещё прощения просить! За что? Cаня, ты скажи, за что, за издевательства, да?” Он опять вздохнул. “Видишь, никто не издевается ни над кем. Это армия, она во всём мире такая. Потому что солдата надо приучить выполнять любую команду без рассуждений. Любую. На автомате. Потому что при этом может возникнуть вопрос: почему я должен сдохнуть, а не Вася, Петя, Коля? А пока ты думаешь, подохнут все остальные. А офицер, он, в принципе, должен быть готов умереть в любой момент. Когда прикажут. Но он сам выбирает свою судьбу. Это в принципе. А так, мы же все люди. Вот такая штука. Я сам через это прошёл. Потому и рукопашкой стал заниматься, что злой был. Ты на старшину полез, а я на площадке всех крошил. А что гоняют, так воспринимай это, как спорт. Ты ж на гражданке занимался, а здесь по-другому, но тоже спорт. Вот. А с погоном, так это хорошо, что он его тебе оторвал. Теперь он должен перед тобой извиняться. Только ты без переборов, тебе ещё служить и служить…” И ещё он говорил о службе, дисциплине, самоуважении, солдатской дружбе, солдатском мастерстве.

Дверь открылась, в проёме возник старшина: “Ну что, Завалишин, он всё понял?” Помкомвзвода кивнул: “Ещё пару минут, товарищ старшина.” Я взвился: “Что я должен понять, Саня?” Он опять вздохнул: “Ну до чего ты тяжёлый человек. Вот слушай. Если на тебя тянет начальник, а ты не чувствуешь вины, смотри ему в глаза и повторяй, как попка: так точно, виноват, простите, исправлюсь, виноват, больше не повторится, виноват. А сам при этом думай: хмырь ты болотный, падла подзаборная, скотина безмозглая. Не заморачивайся. Очень помогает, проверено. Это не я придумал. Прими к сведению. Всё, я пошёл. Тебя сейчас будут ставить в позу для коллективного пользования. Держись, ты солдат гвардии, помни.” И ушёл.

Через пару минут возник старшина. “За мной, да смени гимнастёрку, ты не босяк пока ещё.”

Когда меня “ставили в позу для коллективного пользования”, я сказал, что не нарушал никаких положений Устава, что просто слегка не успел раскатать дорожку, за что

старшина бил меня ногами. Засучил рукава и показал синяки. Что старшина оторвал мне погон, а за это убью любого. Что никакой вины за собой не вижу. Что старшина должен извиниться передо мной перед строем, я не хочу возвращаться в роту виноватым без вины.

Дежурный по роте и помкомвзвода подтвердили: погон старшина оторвал, было, ногами пинал, да. Старшина выглядел плохо, его как скрутило. Меня отпустили.

Построили роту, старшина заявил, что он был неправ и будет рад, если я приму это и пожму ему руку. Слово “извинение” не прозвучало. Помкомвзвода мне кивнул, я пожал руку старшины. Посмотрел ему в глаза и увидел, что приобрёл “лучшего врага” в своей жизни. “Ну да и пошёл ты… в это самое место.”- подумал я.

Через пару дней на меня заорал ротный за что - то. И я по совету помкомвзвода старшего сержанта Сани Завалишина, глядя в лицо ротного, сказал: “Виноват, товарищ капитан, исправлюсь, никогда больше не повторится, товарищ капитан, простите, товарищ капитан.” А при этом думал: “Чтоб ты в люке застрял, волк тухлый, олень безрогий, чтоб тебе…” Только ротный был не лыком шит, махнул рукой и ушёл.

А у меня произошёл поворот в мозгах и я понял, что служить, в общем, тяжело, но ужасного ничего в этом нет. Ну, осталось два с лишним года. Ну и что с того! Я что, не гвардеец, что ли?

Вареные портянки

К нам прислали около взвода студентов-медиков для прохождения военно-учебных сборов и принятия присяги перед госэкаменами. К нам они относились с

демонстративным презрением: они себя считали уже врачами, а мы были в их глазах жалкими солдафонами. Людьми недалёкого ума, которым пришлось тянуть лямку.

Чтобы они понюхали “тяготы и лишения воинской службы”, их сунули в кухонный наряд. Дежурным с ними пошёл я, мы тогда уже ходили в наряды в качестве сержантов.

Ужин прошёл нормально, я с поварами пошёл получать продукты на завтрак, а когда вернулся, увидел, что все студенты ходят в тапочках. ( Они все привезли с собой тапочки, чтобы вечером, “после службы”, ходить “по-домашнему”, хи-хи-с.) Спросил, где сапоги. А вон, говорят, и показывают: под окном около двух десятков пар кирзачей. А портянки? В котле варятся, говорят. Подошёл, посмотрел. В самом деле, в суповом котле портянок куча. И рядом стоит студент с палкой и перемешивает портянки.

Я взвыл: “Да вы что, парни, ох…ли, что ли?! Немедленно выбросите это дерьмо и прокипятите котёл!” Да ты, говорят, просто тупой, это же дезинфекция, мы же врачи. Не можем же мы целыми днями ходить в портянках, как солдафоны. Они же воняют.

Не знаю, чем бы это кончилось, да пришёл дежурный по части с обходом. В чём дело, что за шум, а драки нет? С шуточкой, весело ему. Показал ему портянки в котле – и он сразу стал красным от злости. ”Вы с ума сошли, что вы делаете, почему не выполняете распоряжений дежурного?” А те ему по - новой о том, что они врачи и это

гигиеническая процедура. А этот всё палкой портянки перемешивает. Дежурный на повышенных тонах: “Я вас арестую за нарушение воинской дисциплины, отправлю на гауптвахту!” И всякие трали-вали. При том, что арестовать их он не имеет права, они присягу не принимали. И он об этом знает. А что делать, наряд менять?

Ну, наряд менять не стали, портянки извлекли, котёл дважды прокипятили. Но ухайдокался я с этими “врачами” не дай и не приведи. Но эхо было.

Конечно, доложили КП. И они с Батей решили, что очень неплохо устроить им

небольшой марш - бросок. Маленький такой, километров на тридцать. В “сидор”, как обычно, по двадцать кэгэ песку, пехотную “упряжку”, сапёрную лопатку на задницу, каску на башку – и вперёд. И сними пустить наш взвод для поддержки, потому что они все передохнут на дистанции броска. А командиром с ними – нашего помкомвзвода под надзором ротного и полкового врача в “стрекозле” сзади.

Они, конечно, таки передохли все. Помогай - не помогай, а двигаться надо, темп задавали мы. .А уж мы за год набегались. Так что они просто ложились на землю, несмотря на команду помкомвзода: “За мной, бегом марш!” Потом один недоумок вытащил штык - нож и попёр на него. И получил в лоб, под каску. Остальные остервенели и всей кодлой полезли на старшего сержанта. Вот идиоты!

Наш командир полка сказал, что тот, кто побьёт старшего сержанта Завалишина, поимеет десять суток отпуска. Он обеспечил ему ежедневные схватки с желающими съездить домой. Правда, никто не съездил.

Нам влезать он не разрешил. Не знаю, насколько он их жалел, только они ещё лезли на подъехавших ротного и полкового врача, которых мы с удовольствием прикрыли. Короче, ай…

Приехали родители потерпевших, был трибунал. Дело об издевательстве старшего сержанта Завалишина и его подчинённых над студентами. “Жертвы жестокого

избиения” подтвердили, что старший сержант всё время повторял: “За мной, бегом марш!” Прокурор сказал, что эта команда означает “делай, как я”, то есть, никакого издевательства не было, а была групповая попытка избиения своего командира при исполнении им служебных обязанностей. Командир же имеет право заставить военнослужащего выполнить своё приказание любым способом, вплоть до применения оружия. Согласно Устава. А то, что взвод молодых дураков не смог справиться с одним, говорит о высоком уровне подготовленности старшего сержанта Завалишина.

Короче, сказал прокурор, предлагаю считать группу студентов не прошедшими Военно - учебные сборы, к принятию присяги не допускать. И следовательно, к госэкзаменам – тоже. Мамочки мои!

И далее, сказал прокурор, следует призвать их на срочную службу сроком на три года. После которой, если руководство института сочтёт возможным, они могут быть допущены к госэкзаменам.

Как родители запрыгали, ай-ай-ай! Что было, что было!

Завалишин сказал, что зла на них не держит, они просто умственно недоразвитые. После чего нам всем приказали выйти. Что там было, не знаю, только студенты стали шёлковыми до самого окончания их сборов.

Как страшно!

В аэропорту дед подошёл ко мне: “Дорогой, прошу, раздели со мной мою радость. Моя внучка родила сына, я – прадед, понимаешь! Прошу, выпей со мной.” - и протянул мне рюмашку с коньяком. Ах ты ж, ёлки-палки! Я рад за этого армянского деда.

“Отец, я очень рад за вас, честно, но я не пью. Простите, что не могу выпить.

Поверьте, я очень рад, что дожили до правнука. Я бы тоже хотел. У моего сына вчера первый зуб, жена утром позвонила…”

Объявили посадку. Как только взлетели, дед с бутылкой коньяка ходил по салону и со всеми выпивал за здоровье своего первого правнука. У него небольшой чемоданчик был набит бутылками с коньяком. Когда подлетели к Ленинграду дед уже чувствительно набрался. Уже все знали, что его прадед, его дед, отец дожили до правнуков, и вот теперь он – тоже. Действительно, не каждому дано, за это стоит, только я не пью в принципе..

Самолёт пошёл на посадку, все застегнули ремни. Кроме деда, который продолжал ходить вдоль салона с бутылкой, несмотря на требования стюардесс. Вероятно, они не могли, что ли, заставить его сесть. Ведь правнук всё-таки, они ведь женщины.

И тут, как на зло, у самолёта не вышла одна “нога”. Объявили, что пилот попробует стукнуться об землю посильнее, может, она откроется. Не бойтесь, мол. А дед не сел. Поэтому, когда самолёт стукнулся о полосу, дед упал лицом вниз, бутылка покатилась по проходу, чемодан с коньяком раскрылся и содержимое со звоном раскатилось.

Самолёт пошёл вверх, бутылки покатились в сторону хвоста, дед опрокинулся. Из разбитого носа текла кровь. Самолет сделал плавный поворот и пошёл вниз, стукнулся о полосу и взлетел на следующий заход. Всё повторилось. Дед падал то назад, то вперёд. Человек был уже в возрасте, к тому же коньяку залил в себя. Стюардессы пытались его поднять и посадить, да не с их силами. Несколько человек пытались помочь, так ведь проход узкий, самолёт то в одну сторону крен делает, то в другую. Да бутылки со звоном катаются взад - вперёд.

Пилот сделал четыре безуспешных попытки и пошёл, по словам стюардесс, на Ржевку. Там он стукнулся, взлетел, пошёл к Пулково и сел там. Деда подняли, посадили,

вытерли ему лицо. Раскатившиеся бутылки уложили в чемодан.

Я сидел почти в самом хвосте и вышел из самолёта одним из последних. Было уже почти совсем темно. Подходя к зданию аэропорта, увидел группу мужчин, стоящих кружком, и подойдя ближе, понял, что они делают. Человек сорок, наверно, стояло и все были заняты одним делом. Некоторые уже отходили в сторону здания.

Мне стало смешно: надо же, как испугались. Неужели они подумали, что самолёт может разбиться? Дурачьё! Такое, вообще говоря, приключение, не каждый раз бывает. А ещё мужики, тоже мне.

Не успел пройти мимо них, как мне подумалось: а вот если, а вдруг! Что тогда? Тогда мой маленький, ещё беспомощный сыночек, у которого только прорезался первый

зубик, останется один. Без меня. Меня не станет, он будет без меня. Как мне стало страшно! Он ведь ничего не понимает ещё, кто же будет с ним, если меня не станет? Жена одна с ним, без меня. Боже мой, какой ужас! Мне сразу стали понятны эти стоящие кружком мужики. Я подошёл к ним, встал в их круг.

Прошло много лет, и когда вспоминаю этот случай, мне хочется улыбнуться. А тогда долго не мог успокоиться. Так было страшно.

Возвращение солдата

Мы с напарником заняли очередь в билетную кассу за пехотным ефрейтором с палочкой, на которую он опирался. Рядом стоял его ровесник в гражданском. “Костя, ты всё - таки не поедешь, а? Ну зачем, ты же хромаешь ещё, да и вообще не надо этого делать.”

Парень обратился к нам: “Извините, пожалуйста. Вот вы взрослые люди, скажите этому дурачку, стоит ли возвращаться в армию, если он ещё хромает.” Ефрейтор повернулся к нам лицом. Мальчишка совсем, пацанёнок такой, только выражение лица совсем не детское. Подросток с лицом взрослого, которому здорово досталось. Ну, не знаю, как сказать иначе.

“Слушай, перестань. Отец не возражает, а Наиля подождёт. Мне надо вернуться, сколько можно говорить.” – “А в самом деле, куда ты торопишься, - сказал мой напарник, - ты же пехота, тебе бегать положено, а какой ты бегатель, с клюшкой. Палку отбросишь и вернешься.”

Парень исподлобья посмотрел на нас: “Я не пехота, я снайпер, мне бегать не надо, я в засаде сижу, в основном, или хожу. Или ползаю.” Мой напарник пошутил: “Ну и куда ты торопишься ползти? Или кого не успеешь пристрелить? Войны ведь нет.” И замолчал, сообразил. “Ты что, в Чечне служишь?” Парень кивнул. “Ага, - сказал напарник, - там и в ногу схлопотал, да?” Парень кивнул. “И теперь, - продолжал напарник, - торопишься вернуть долг, а то должник смоется, ага?” Парень опять кивнул. “Так ты боишься, что тот чечен ждать тебя не будет, что ли?” – хмыкнул напарник. –“Не чех.”-сказал парень. “Какой чех, откуда там чехи?”- спросил я. Парень объяснил, что они так чеченских бандитов зовут.

Короче, как говорят, слово за словом, мордой по столу, вырисовалась картина.

Стрелять он полюбил с малолетства, у него хорошо получалось в тире из пневматики. Как наберётся копеек двадцать пять - тридцать, он сразу в тир. Ну и нашёл его там тренер, пригласил заниматься. И к окончанию школы он тянул на кандидата среди взрослых по малопульке. Военкомат положил на него глаз, и когда призвали, направили в школу снайперов. А служил он после школы в так называемой Сталинградской дивизии. Об этом зловонном месте мне приходилось слышать в своих разъездах. Как он выразился, “зачем придумать ад, если есть на свете Сталинград.” Ну и ну.

Конечно, тогда денег не платили не только на гражданке, им тоже по несколько месяцев ни копейки. А тут крыша в казарме течёт, не топят, да и вообще не фонтан…

Приходит ротный: такие дела, что на ремонт денег нет, одна надежда на вас, ребята, если вы свои солдатские на ремонт кровли, значит. Они согласились, деваться некуда. Время идёт, ремонта нет. Спрашивают взводного, в чём дело, а он вдребодан, еле языком. Мол, парни, мы щас на эти деньги и пьём, а вы лопухи. Да, значит, лопухи.

А тут как раз эта Чечня, кто добровольцем? Идиотов нет, своих стрелять. Начали их давить, потому что, прошёл слух, у командования разнарядка, да и деньги на это

спущены да и пропиты. Кончилось тем, что он решился, всё подальше от этих уродов. Да не вышло, потому что их взводный с ними вместе попал. Патронов нехватает, жратвы мало, шмотки драные. Начальство “чехам” всё толкает.

Ну и всё пришло к тому, что взводный стал приторговывать ими, солдатами. Любое начало приводит к концу. Их в школе снайперов хорошо учили, он просёк, почему

парни гробятся. Взводный и его продал, только погиб не он, а его напарник, наблюдатель, друг, лучший кореш, каких поискать. Да и он схлопотал себе в ногу. Лежал трупом несколько часов, чтобы поверили.

У врача ни медикаментов, ни нормальных бинтов, дырка не заживает. Дело стало совсем плохо, его и отправили домой. Дома за две недели, как на собаке. Дома отец, Наиля, брат её, вот этот вот.

Надо возвращаться. Приходит время платить долги. Сколько можно быть в долгу! Может так получиться, что взводному дадут ещё звёздочку – ищи его потом по белу свету. А так он получит свою пулю там, где гадил, и дело с концом. Хорошо бы, чтоб он узнал, за что. Но уж как выйдет.

Нам с напарником стало как-то неуютно. Мы служили свои три года в нормальной армии нормальной страны, любили – не любили своих взводных-ротных, но до такого не доходило. Чтобы офицеры пропивали солдатское жалование, чтобы твой командир продавал твои патроны твоему врагу – такого даже сразу не придумаешь.

Если рыба гниёт с головы, то там, где она, такая зловоние должно быть, что никакой противогаз не поможет.

Мы купили билеты, вышли из помещения кассы. Ефрейтор с палочкой прихрамывал рядом с девчонкой, ведя её под руку.

“Какая девка! - восхищённо сказал мой напарник, - это же где он такую оторвал,

интересно.” – “Да, - согласился я, - девка будьте - нате. Что она в нём нашла,

парень - то не очень видный.” - “Не скажи, - возразил напарник, - девки, они мужиков чуют. А этот мужик железный. Ей с ним будет, как говорится, как за каменной стеной. За железобетонной. Что, не согласен?”

Мне оставалось только кивнуть головой. Мужик железный, да.

Хитрый татарин нерусский

Его откуда-то перевели к нам во взвод вскоре после того, как мы приняли присягу.

Парень как парень, только по-русски почти ни бельмеса. Что было странновато, у нас в полку не было никого с образованием ниже среднего. И где это он умудрился, закончив среднюю школу, не научиться говорить по - русски? Как он будет понимать, что ему будут толкать на занятиях. Хотя, его дело.

И тут рота пошла в наряд по дивизии, наш взвод влетел в караул. На разводе, как обычно, задают вопросы на знание соответствующих Уставов. Ему вопросов не задавали. Так получилось.

Мы с ним попали в первую смену, мой пост был у караулки, я мог видеть его пост. Всё было нормально, пока не пришла смена. Он подошёл поближе к караулке и как только увидел смену с разводящим, громко, как положено, спросил: “Идошь?” А должен был сказать: “Стой! Кто идёт?” Разводящий ответил: “Иду!” Часовой закричал: “Сытырыляю болши нэ идошь!” - щёлкнул предохранителем и передёрнул затвор.

Смена остановилась, будто напоролась на стенку. Чёрт его, дурака, знает, если он по-русски ни бельмеса, как с ним разговаривать. Разводящий пытался говорить, но часовой заорал: “Сытырыляю болши нэ идошь!” Во зараза! А мороз ведь! Этот хмырь в тулупе и валенках, ему-то что, а парни в шинелях.

Я подошёл к караулке и нажал кнопку вызова начкара. Объяснил ситуацию, начкар посмотрел на застывшую столбами смену, выматерился и побежал в караулку. Слышно было, как он орёт в трубку телефона.

Где-то через полчаса приехал на “козле” взводный из нашего батальона, старлей Абейдуллин. Подошёл к “колючке” и что-то заорал по-татарски часовому. Тот ему ответил. Поорали они, потом часовой сказал: "Пост адын, зыдаю.” Это вместо того, чтобы: “Пост номер один, охране и обороне подлежит… Пост номер один сдал.” Смена ответил, как нужно. Фу, проехало!

А вот как с ним дальше быть? “Ну, татарин нерусский, свалился на голову, мать его плакала.”- заявил “русский” Мишка Сигуяйнен.

“Татарина нерусского” сняли с караула, заменили. Абейдуллин спросил, есть ли еще не говорящие по-русски. Ответили, что нету. Он уехал.

Отстояли мы караул, чистим в ружкомнате автоматы. Заходит ротный и разводящему неофициально: “Доложи-ка подробно, Розов.” Пока Женечка рассказывал, как они в шинелях мёрзли полчаса, подошёл старлей Абейдуллин, послушал и говорит ротному, что - де странновато всё это, пахнет нехорошо. И объяснил, что “татарин нерусский” говорит по-татарски с сильным русским акцентом. Что он, сам татарин, не знает в родных краях места, где бы татары говорили так. Вот русские по-татарски это да, с русским акцентом.

Ротный побежал смотреть личные дела (непонятно, почему не раньше) и прибежал злой, кто знает кто. Приказал построить роту и изложил.

“Вот этот хитрый татарин, не знающий по-русски, - сказал он, - отчислен за хулиганство с четвёртого курса института. Знаете, какого? Ленинградского педагогического, будущий учитель русского языка. Сам он из-под Ленинграда, по-татарски говорит плохо, на чём и погорел.”

А далее ротный рассказал, что служить “хитрый татарин” начал в авиации, стрелком на бомбардировщике, устраивал истерики по поводу каждого полёта: очень страшно ему. Не говоря уже о парашютных прыжках. Ну и списали, к нам. А у нас, сами знаете… И в совокупности это тянет на годик дисбата. Но будучи чрезвычайно мягкосердечным человеком (“ну ничего не могу с собой поделать”), ротный решил, что мы его перевоспитаем. А для начала он отсидит трое суток “на губе” в одиночке, где ему никто не будет мешать думать.

После отсидки он получил кличку “хитрый татарин нерусский” или просто

“нерусский”, хотя нерусских у нас в роте было много.