Байки

Потом он задал чисто риторический вопрос: “Слушай, и нахрена я эту корову застрелил? Хотя, с другой стороны… Да. Вот именно.”

А прожектора на том посту так и не переставили.

Нападение

Вовку поставили на пост в двадцать три часа. Ветер холодный порывами, дождик паскудный, в морду. Капюшон не защищает. А натянешь поглубже, так не видать ничего. Известно ведь: не бойся нападающего, а бойся проверяющего. Потому что от первого отбиться можно, автомат – вот он, а второй уделает тебя, как Бог черепаху. Ну и ходил он, матерясь, по посту, стараясь не ступать в лужи. А весь пост в лужах.

Вроде что-то хлопнуло, потом ещё и ещё. Он пошёл по дорожке побыстрее и увидел мелькнувшую в его сторону тень. Он встал в тень столба, на котором висел прожектор. Правда, светил он неудачно.

Склады эти были заглублены в землю, над ней торчали только покрытые рубероидом крыши. И вот по этой крыше быстро перебегали в Вовкину сторону тени и с хлопком пропадали.

Ну не то чтобы Вовка испугался – он окоченел от страха. Ведь столько мужиков тайком на его посту! Убьют ведь! Вовка упал прямо под столбом в кювет и стал стрелять по пробегающим по крыше силуэтам.

Когда прибежал караул, поднятый по команде “В ружьё!”, Вовка уже расстрелял оба магазина и лежал в кювете, скорчившись от страха и закрыв глаза. Объяснений его начкар не понял. По его мнению, после такой стрельбы должны быть трупы нападавших, а где они?

Тут опять рванул ветер, раздался хлопок, и Вовка закричал: “Так вон он на крыше!” Начкар посмотрел и выругался: “Мать твою пехотную, дубина! Это же рубероид оторвался! Посмотрим, сколько в нём дырок.”

Дырок не оказалось. Ни единой! То есть, все шестьдесят патронов он влындил в крышу и мимо её. Если бы он этот “силуэт“ изрешетил, поиздевались бы и простили за меткую стрельбу. За это многое можно простить. Наверно, если бы он начал стрелять, допустим, от скуки, (допустим!!) скажем, и все шестьдесят положил в “силуэт”, получил бы на всю жизнь “память”, но учли бы меткую стрельбу. А так…

Командиру роты поставили на вид, взводному учинили крутой втык, командира отделения - рядовым в хозвзвод, а Вовку списали из учебки, да и послали в учебную кухню. Поняли, что солдат из него никакой.

Он через полгода вернулся поваром в нашу столовку, к дембелю отъел харю почище, чем у хлебореза. Раз в жизни повезло, говорил, а то пахал бы, как папа Карло, на ваших тухлых танках. Мы знали, что у него есть деньги, что служба у него легче нашей. Но мы ему не завидовали и его не уважали. Потому что деньги эти, по сути, наши.

Да и вообще…

Граната

Присягу мы тогда ещё не приняли и целыми днями у нас были хозработы и курс молодого бойца, курс молодого бойца и хозработы. С какого боку ни начинай. Да и командир отделения попался – козёл козлом. Маленький такой темнокожий, скуластый и узкоглазый злобный мужичонка. Дня через два после этого события Женька, стоя рядом с ним, продекламировал: “Глаза словно щели, растянутый рот, лицо на лицо не похоже, и выдались скулы углами вперёд. И ахнул от ужаса в роте народ: ой рожа, ой страшная рожа!” Мы захохотали, сержант, видимо, хотел что-то сказать, но Женька продолжал декламировать и он ничего не сказал. Но запомнил. И повёл себя по отношению к Женьке соответствующе.

Женька как-то спросил Дуйсенбая, почему его земляк такой козёл тухлый, так Дуйсен-бай просто окрысился: “У меня нет таких земляков, и не смотри на меня так!” Женька не успокоился: “Как же так; ты Дуйсенбай, он Каунышбай, оба вы “баи”, как же не земляк?” Наверно, дошло бы до драки, если бы не Уразназаров: “Слушай, ты не прав. Я –Агабай, тоже, как говоришь, “бай”, но я же не земляк этого вот “ - сплюнул Агабай. Конечно, спутать туркмена с казахом трудно. Всё затихло.

Мы разбирали пол и печку на первом этаже здания казармы, там потом должен быть штаб нашего батальона. Казарма была старая, екатерининских времён, стены толстенные, наверно, выдержали бы попадание пушечного ядра. В углу помещения стояла круглая печь-голландка, высотой под самый потолок. Крепкая была печка неимоверно. Колотили мы по ней ломами, кувалдами. Пыль, грязь.

Кому-то, не помню, явилась мысль открыть поддувало и вьюшку в печи, чтобы хоть немного вытягивало. Полезли, поставив табуретку. Открыли дверцу, полезли искать наощупь вюшку и нашли что-то, завёрнутое в тряпки. Развернули - и разинули рты от удивления. Потому что в этих тряпках были, представьте себе, классический “Маузер”, из кино, две обоймы патронов к нему, граната и красногвардейская книжка. От пистолета и гранаты воняло какой-то гадостью, которой они были смазаны.

Конечно, моментально встал вопрос, а стреляет ли пистолет и взрывается ли граната. Дело осложнялось тем, что если из пистолета можно было стрелять не один раз, то граната могла взорваться только однажды и пробовать её в помещении казармы не стоило. И потом, она была в форме бутылки с торчащим рычагом, закреплённым кольцом и какими-то фиговинами, торчащими сбоку и снизу. И на ней была надета, по общему мнению, осколочная “рубашка”. “Специалисты” сразу её опознали как гранату времён гражданской войны. Поэтому никто не мог знать, как с ней обращаться. А пробовать методом “научного тыка” как-то не того.

Руки, конечно, у всех зудели: хотелось стрельнуть и швырнуть гранату. Как всегда в таких случаях, события пошли непредсказуемо.

Всем надо было подержать в руках, покрутить. И докрутились. Я взял пистолет в руки, потянул затвор, из патронника полез патрон. У меня из рук буквально пистолет выхватили и кто-то спросил: “Пацаны, а как он вааще стреляет?” И ему ответили: “А ты курок взведи и жми спуск. И тот стрельнул. Уж не помню, кто это был.

Мы все от неожиданности остолбенели. Влетел дежурный по части, который сидел за стенкой: “Кто стрелял?” Стрелявший сразу после выстрела, видимо, от неожиданности выбросил пистолет на пол. Скорее всего, он нажал на спуск, не ожидая выстрела, поэтому испугался. А дежурный, увидев пистолет на полу, понял, что не узнает, кто стрелял.

Это ладно. А вот наш славный командир отделения спрятался за печку. Его как бы не было и он ничего не знает и не видел ни гранаты, ни пистолета. А ведь он должен был не допустить выстрела. И дальнейшего, что произошло. Иначе, на кой чёрт они, командиры? Орать всякий может, у кого глотка лужёная, даже если она визгливая, как у нашего сержанта.

Сержант продолжал стоять за печкой, о нём никто не вспоминал. Тем более что в наступившей тишине послышалось: “Ребята, а что с ней теперь делать?” Толик Кузнецов держал гранату, как “змею двухметроворостую”. Он, оказывается, снял кольцо и хрен его знает, где оно, а фиговину сбоку сдвинул и она не идёт назад. Так что теперь с гранатой делать, она же, наверно, на взводе. Теперешнего “ты её не боись, она ручная” ещё не знали и потому посоветовали Толику выбросить её после дембеля куда-нибудь.

Дежурный скомандовал: “Тихо! Всем слушать меня! Справа по одному, выйти в коридор за поворот! Ты, - показал пальцем на Уразназарова, стоявшего рядом, - остаёшься со мной и по команде выбегаешь. Ты, - показал пальцем на Ваню, - приносишь от старшины шпагат метра три-четыре. Исполнять, бегом!”

Ну, мы бегом в коридор. И почти сразу – громкий крик дежурного: “А ты, сержант, что за печкой делаешь, в штаны наклал, мать-мать-мать! Вон отсюда! Выскочил Кулиев, проскочил мимо нас. Дуйсенбай торжественно произнёс: “И с его широких плеч молнией соскочили лычки!”

Гранату обвязали шпагатом, с трудом вытащили из одубевшей Толикиной “клешни”, выскочил Толик, за ним, чуть погодя, Уразназаров. Дежурный сунул гранату в печку и тоже выскочил.

Граната взрываться не желала. А чего ей, пролежала в тёплом месте лет сорок, пригрелась. Дежурный дёргал шпагат, шевеля гранату, она же - никак на это. Шпагат оторвался. Ну, всё, кранты!

И вдруг она как жахнет! Пол в коридоре дёрнулся, полезла пыль, офицеры забегали. Мы вошли в помещение. Ни тебе печки, ни тебе окон. Пылища, запах какой то незнакомый.

Примчалось полковое начальство. Но вот интересно, “Маузера” с патронами так и не нашли. Перелопатили всё подряд, нашли гильзу, нашли пулю, пробившую доску пола, а пистолет пропал. Навсегда.

(Почти навсегда. То есть, почти через тридцать лет, в Сибири, мне его показал мой бывший сослуживец. Он и сам объяснить не смог, зачем спрятал. Мол, так захотелось заиметь такую штуку, страшное дело. Потом расхотелось, а – как, сдаться? Ну и увёз домой. Так и лежит. Иногда разбирает, чистит, но ни разу не стрелял. Хочешь? Да а на кой, мне что, двадцать лет, как тогда? Покрутил в руках, сказал “Бах!”)

В тот самый день наш командир отделения заступил в наряд по роте, и когда после отбоя приказал погасить верхний свет и включить дежурный, Дуйсенбай громко и отчётливо произнёс: “Собака – друг человека, сказал солдат, обнимая Кулиева.” Тот за- орал: “Это кто говорит?” Буквально вся рота хором: “Все говорят!” И - хохот!

Сержант завизжал: “Рота, подъём! Рота, строиться в шинелях у подъезда! Быыстраа! Бегооомм!” И погнал нас бегом вокруг плаца, а сам стоял посреди. Пробежали мы первый круг, второй, пошли на третий. Вспомнили некоторые положения Строевого Устава. Как-то одновременно вспомнили – и стали притормаживать. Не имеет он права нас шпынять, к тому же присяги не принимали.

Кулиев завизжал, чуть ногами не затопал, и на его крики выскочил дежурный по батальону, наш помковзвода. Чуть позже – дежурный по части. Нас вернули в казарму.

Утром нам представили нового командира отделения – младшего сержанта Розова Евгения, которого за постоянную улыбку и душевность Женька с Евгешей советовали называть Женечкой. Куда подевался Кулиев – а кто его знает. Козёл он.

Где-то через год, если не ошибаюсь, прочел нам лекцию о героической истории города местный историк тире краевед. Город оказался древним и вполне героическим, это правда. Так вот, по словам краеведа, в двадцатые годы в этой самой казарме прятался среди добровольных борцов с бандитизмом какой-то белогвардеец, что ли. Думал, не найдут. Очень опасный человек. Его обнаружили, но не поймали, успел сбежать. Но наши органы не дремлют, и уже в наше время, они буквально недавно нашли спрятанный этим бандитом тайник с оружием, патронами, гранатами и прочим. И вот как думаете, товарищи танкисты, где этот негодяй прятал оружие? В печке! В старой голландской печке. Вот!

Мы на мгновенье остро почувствовали свою причастность к нашим славным недремлющим органам.

Окно

При реконструкции цеха оконный проём, заложенный ещё давно стеклоблоками, перегородили пополам перегородкой в полкирпича. По одну сторону устроили женский душ, по другую - мужской. Некоторые стеклоблоки были к тому времени выбиты и заменены стеклом. А саму перегородку с улицы было не видно то ли потому, что их давно не мыли, то ли прозрачность стеклоблоков такая. Скорее всего, поэтому. Свет пропускает – ну и хорошо.

И как раз мимо этого окошка проходил маршрут обхода вооруженной охраны, которая ходила там ещё с военных времён: по двое с карабинами или один с карабином и собакой.

Пашка только дембельнулся и пришёл устраиваться на свой завод. Ну, как обычно в те времена. Несколько необычным было то, что служил он в какой-то несусветной дыре, то есть, и людей три года не видел. Не говоря о женщинах. И выйдя из отдела кадров, столкнулся с Натальей. А это была, скажу, та ещё штучка. Но тут случился облом.

Во-первых, она в самом деле была хороша. Да. Крутила этим самым местом, но сколько ни крути, всё равно докрутишься до того же самого.

Во-вторых, парень после трёх лет абсолютного поста, уткнувшись в неё носом в прямом смысле, просто офонарел. А при всех своих, на неё никто такими глазами ещё не смотрел. Ну и всё, чего ещё. Кто там кого окрутил, не суть. Главное – результат.

Только вот, к сожалению или совсем наоборот, не знаю, она раньше, до Пашки, раздавала авансы всем подряд и при этом никому конкретно. Осуждать её за это нельзя, обычные женские штучки, а кто это принимал всерьёз, так и флаг ему в руки и ветер в спину. Но поэтому по заводу ходили не очень приятные слухи. Она ему сказала, что кроме его, ей никто не нужен. А чего ещё человеку надо?

У них смены заканчивались в несколько разное время и он обычно встречал её на проходной. А тут то ли ему показалось что-то, то ли невмоготу ждать, вот он и пошёл к её цеху. Сунулся в цех, его турнули: нечего шляться по чужим цехам, а если кого ждёшь, так вон скамеечка.

Он посидел пару секунд, а невмоготу стало, он и пошёл вокруг цеха. Дошёл до этого окна, увидел стеклянные вставки и подошёл посмотреть. Лучше бы он этого не делал, потому что в одном стёклышке просмотрелся голый мужик, а в другом - не менее голая Наталья. И они шли, голые, навстречу друг дугу!

Его как дубиной по голове, он даже устоять не смог, шлёпнулся задом на битые кирпичи. Вскочил, не веря глазам. Она же говорила, что ей никто не нужен, кроме его! Приложился к стёклышку, а там несколько голых мужиков идут. Подскочил к другому стёклышку – идут несколько голых женщин. Ага, групповуха! Собственно, это не его дело, хотят, так пусть устраивают групповуху.

Наталья! Вот в чём дело, его Наталья. И групповуха. Он ничего не понимал и ни о чём думать не мог. Говорили же ему, кто она на самом деле, а он только смеялся. Досмеялся.. В нём росла злоба, просто раздувалась, заполняла всего. И вырвалась наружу в необходимости разрушить что-то. Что угодно. Схватил кирпич и запустил в окно, не попал, потому что на кирпичном бое подвернулась нога. Схватил другой и услышал: “Эй, а ты чего бросаешься тут, кто такой?”

Неподалёку стоял охранник с собакой. Поводок намотан на руку, карабин висит на плече. Появился, сука, из этих же, небось! Кирпич полетел в охранника, охранник увернулся, пытаясь одновременно снять с плеча карабин.

Собака с рычанием рвалась к парню, мешала передернуть затвор. А парень бросил следующий кирпич и попал в голову собаке, потому что она не смогла увернуться: её за поводок тянул к себе охранник, пытаясь прижать карабин к плечу для выстрела. И когда собака упала на землю, он смог выстрелить. В воздух, предупредительным. Передёрнул затвор, а в него летел кирпич, от которого охранник не увернулся.

Кирпич попал в плечо, поэтому прицельного выстрела не получилось, ствол дёрнулся и пуля вошла парню в грудь, в середину. Он наклонился всё-таки за очередным кирпичом, выпрямился, замахнуться и бросить уже не смог. Охранник вкатил в него вторую пулю, он упал.

Следователю он ничего не смог объяснить, потому что иначе пришлось бы про группповуху рассказать, а это такой стыд, не дай - не приведи. Получалось, он просто напал на охранника, ранил собаку. А почему?

Следователь был дотошный, ходил – ходил у этого окна, увидел стёклышки, посмотрел в стёклышки снаружи, пошёл посмотреть изнутри. Ну и стукнуло ему, что, может быть, в этом дело, что-то не то увидел Пашка. Что-то, связанное с мужским – женским душем. Он взял выкопировку плана цеха и сунул его Пашке: что, мол, ты там увидел? Ведь ты там был, когда дневная смена закончилась, а зачем? Ждал кого, чего ошивался в таком неинтересном месте? Говорят, ты пытался в цех войти. К кому?

Пашка жался, не хотелось говорить, а тут Наталья к нему рвётся. В дверь палаты вошла и к нему. Следователь её гонит, а она к Пашке. Тот отвернулся к стенке и говорит: “Вали отсюда, я всё видел и всё знаю. Хватит, поигрались. Ищи другого дурака.” Она такого не ожидала, не понимала, в чём дело, стоит, как пристукнутая. То ли уходить, то ли не уходить. Так а в чём дело?

Следователь понял, что она сейчас всё же уйдёт, и говорит: “Постой за дверью, мне надо с тобой поговорить.” О чём говорить, она же знает только то, что слышала: Пашка ни с того, ни с сего напал на охранника, покалечил собаку, охранник влепил в него две пули. Состояние тяжёлое, к нему не пускали долго. Вышла, стоит за дверью.

Следователь к Пашке: это к ней ты приходил, что ты там видел, где ты мог её видеть, если по времени судя, она была в душе вместе со своей сменой? И суёт ему в нос план цеха. Вот окно, разделённое перегородкой напополам, вот мужской душ, а вот через стенку - женский. Что ты там мог видеть, кроме голых людей, идущих мыться после смены?

Да, оно, конечно… Пашка понял всё сразу, только вот через дурость ему светит статья со сроком. Кирпичами-то он в охранника швырялся, собаку пришиб, а она уж ни при чём. И Наталью ни за что обидел. Ну и чего теперь скрывать, никакой групповухи не было, а была его собственная дурость. И что охраннику, говорят, премию за него отвалили, так и правильно, таких стрелять надо, чтобы потомства не оставляли.

Следователь такого ещё не встречал, он только и сказал: “Ну и ну!” Вышел из палаты, кратко рассказал Наталье, почему Пашка её прогнал.

. Перегородку в том злосчастном окне вывели наружу. Над Пашкой пытались смеяться, но у него оказался чересчур крепкий кулак.

Ну, собственно и всё.

Девки

С дядей Колей я познакомился, приходя к одной из его семи дочерей. Они его, как он говорил, жутко угнетают. “Всю жизнь, - говорил он с тоской, - работаю на трусы и чулки. Чулки рвутся, трусы преют, чулки рвутся, трусы преют. И всю жизнь так. Восемь баб в семье, это как не сойти с ума? Ты посмотри на меня, посмотри. Я ещё не сошёл, потому что понимаю, что меня Бог наказал. Я мужика не сберёг. А Бог тоже Мужик, Он знает, что мужиков надо беречь, а я не сберёг.”

С любой темы он непременно приходил к этой. О том, что его первенец Юрка прожил около года всего, он не сберёг мужика и... Опять на эти рельсы. О том, что мужики суть основа всех основ, а баб и девок всегда полно, а как воевать, так мужики, а как работать, так мужики. А баба пузо отрастила – да и в декрет. И неизвестно, кого принесёт, может, опять девку. Вот устроились, а? Девять месяцев носит, а неизвестно кого. И не заглянешь, мать его ведь за ногу.

Женоненавистником он не был. Просто считал, что сдуру женился на плохо воспитанной девке, не на такой, что надо. Вот его на войне не убило и он вернулся к своей жене, а его старшей в сорок первом было уже четыре года. Кто ж знал, что так будет. Да и куда ж денешься от жены со своим дитём, это ж кем надо быть! Так он же думал, пацан будет, а нет. И пошли девки, и пошли. Он же пацана хотел, а всё девки получались, как он ни просил жену. И если бы девки толковые получились, а то…

“Ты к Сашке ходишь, я понимаю, ей надо мужика, а не женись, она до чего умна, это не сказать. Ей такой мужик нужен, что ты! Она ракеты запускает, спутники, что ты! Не женись. Железная девка, скрутит тебя, как я не знаю.”

Сашка постоянно моталась в командировках где-то то ли в Капустин Яр, то ли в Плесецк, тогда говорить об этом было нельзя. Да и сейчас можно ли, не знаю. Меня её секретность не интересовала. Она считала, что наши отношения временны из-за её работы, а бросать эту работу она не хотела. Ну и дядя Коля, в общем, был, где-то, прав.

Первой вышла замуж и родила дочку старшая, Людмила. Дядя Коля по этому поводу опечалился: “Вот видишь, снова девка, как я и думал. Не простил меня Бог. И как теперь быть? Как в чём дело! Так ведь Люська гонит меня курить из квартиры, а ты говоришь, в чём дело. Ну при чём ребёнок, если моя квартира, а курить не дают. А дай-ка закурить твоей сладенькой, что ли.”

Он курил какой-то ужасный горлодёр-мордоворот, стоять рядом было опасно, вcякое другое курево после этого было “сладеньким”.

Вторая дочь, выйдя замуж, родила девчонку. Дядя Коля встретил это известие спокойно: “Дак кого ещё Тонька могла родить, ты подумай. Вот такой матери дочка кого может родить, как не девку, ну? Вот сам скажи, ты же серьёзный парень, а иначе Сашка с тобой бы не стала.”

Стоит ли говорить, что третья, четвёртая, пятая дочери рожали девочек. Дядя Коля как-то притих, что ли, в голосе исчезла уверенность. Он разговаривал, как будто в чём-то сомневаясь. Стоило какой-либо дочери с ребёнком приехать в гости, как он съёживался и выходил курить на лестничную площадку. Это был уже не тот бравый сержант-артиллерист с орденом Славы среди прочих наград. Тот с улыбкой глядел с фотографии: гляди, какой я удалой парень. Этот был грустным напоминанием о том, что с нами может наделать жизнь.

Когда собралась рожать Ирина, предпоследняя, он сказал младшей: “Верка, Ирка девку родит, я точно знаю, ты не спорь. Ты-то хоть пойми, что нельзя же всё девок да девок рожать. Что получится, пойми. Хоть ты-то парня роди. Мне уже помирать скоро, а внука всё нету.”

Дело-то такое, что не в силах мужик спокойно жить, если одни девки вокруг, говорил он. Ведь придумано так, что на одного мужика одна баба. А если их двадцать, то всё, конец. Никуда их не денешь и сам никуда не денешься. Хоть так положи, хоть иначе, а всё своя кровь, хоть они и девки. Ты ж посмотри, шесть девок нарожали восемь девок, так конец этому будет? Неужто непонятно, что нельзя так?

Когда младшую увезли в родильный дом, дядя Коля слёг. Ни с кем не разговаривал, на все вопросы отвечал: “Жду, кого Верка родит.” Когда ему сказали, что родился мальчик, он не поверил. Вот принесёте, покажете.

Долгожданного внука из роддома повезли к деду. Дядя Коля настолько ослаб, что не смог приехать Ребёнка поднесли к кровати, где лежал дядя Коля. Он тихо сказал: “Разверните.” Развернули. Он сказал: “Не вижу, поднесите к лицу.” Поднесли. Он посмотрел, приподнял голову, поцеловал мальчика в это место и сказал: “Бог меня простил. Теперь можно спокойно умереть.” И улыбнулся.

“Да ты что, теперь же тебе только и жить, - сказала его жена. Другие её поддержали. “Не лотошите, - попросил дядя Коля, - дайте спокойно отойти к Нему. Мешаете, непонятно, что ли.”

Дядя Коля ещё раз улыбнулся. И умер.

Женщин. Бить. Нельзя.

В классе прошёл слух, что Надежда Ивановна выходит замуж за Гришку Иванова. Такого не могло быть! Выход был один: спросить у самой Надежды Ивановны. Она сказала, что это правда. Девчонки заорали: “Надежда Ивановна, он же бабник, как же так можно!” А мы чуть не хором: “Он же дурак, Надежда Ивановна, все же знают!”

Она рассердилась: “Ребята, это не ваше дело. Я сама выбираю, за кого выходить замуж.” Это было обидно. Она наша классная руководительница, мы даже в кино ходим вместе, а как замуж, так сама выбирает. Ну и ещё были причины обижаться. Выходит, она нас ни во что не ставит, а сама говорила: мы все один класс, всякое такое. А сама за Гришку Иванова, а он дурак. Топнула ногой: “Прекратите немедленно! Я вам сказала: не ваше дело!”

На переменке Колька Колищатый нас огорошил. Понимаете, говорит, мужики, нельзя, чтобы свадьба была. Вы же видели, какой здоровенный Гришка, хоть и дурак. А наша Надежда маленькая. Ну и что с того, говорю ему. Маленькая, большая. Он рассердился. Это ты, говорит, маленький, до пятого класса дожил, а не тумкаешь нифига. Ну, Колька нас всех старше на два года, он долго в школу не ходил. Так что в жизни разбирается, вообще - то. Вы что, говорит, не знаете, что в первую ночь с невестами делают? Так это все знают. Так вот, говорит, она же маленькая, а он парень здоровенный. Представляяете, что он с ней сделает, а? Мы ахнули. Ведь и в самом деле, мы же видели, как после свадьбы вывешивают простыни с кровью, чтоб показать, что невеста себя соблюла. Так это сколько же крови будет, страшное дело! Да и больно же, небось И в самом деле, как она не понимает, что будет! Колька говорит, что, мол, девчонки знают, в первый раз всегда больно и кровь идет. Он, значит, у них спрашивал. Так а какого чёрта всё это затевать, раз такое дело! Девчонки, мол, говорят, женщины уступают мужчинам, потому что их любят. Ну, или ребёнка ей хочется, а так-то самим им это и на фиг не надо. Мужикам ведь, известно, дети не нужны, им только бы под юбку залезть. Ну, наверно. Во всяком случае, никто из наших пацанов ребёнка иметь не хотел. Это девчонки вечно с детьми сюсюкают.

И с этой любовью непонятно. Я Пыжика люблю, так когда мы с ним играем, он никогда больно не делает. У него такие клыки, что ой! Его даже Орлик, отца верховой, боится, прядает ушами и приседает, как только Пыжик на него зарычит. Пыжик пёс здоровенный и умный. Он никого не трогает, если кто вошёл во двор и идёт вдоль стенки дома. Только никого не выпускает. Сядет у крыльца и “улыбается” молча. Или мама никогда больно не бьёт. Отец – тот да, бьёт больно. Так ведь все отцы колотят детей. Правда, говорят, что некоторые не бьют ни жену, ни детей. Не видел никого такого, парни тоже. Так что в самом деле, мужчинам дети не нужны. Потому и бьют, что не нужны, мешают. То это надо, то другое. Так вот я и говорю, что она, не могла другого найти, ведь больно же будет.

Ну так и чего теперь? Колька говорит, мешок ему на голову и палками, чтоб знал. Ну и что, говорю, если ему приспичило, он поправится и женится. И Надежда наша сама выходит. Это если бы Гришка к её родителям свататься ходил, а они бы отказали, а так она же нездешняя.

Гришку кто - то всё же поколотил, как мы мечтали. Мешок на голову – и палками. Неизвестно, кто. Отец говорит, от него все молодые девки тают. И смеётся. Наверно, говорит, за это и поколотили. И чего им надо, он же дурак.

В воскресенье днём я сидел во дворе рядом с Пыжиком и читал. Отец сидел на скамейке и курил. И входят во двор два старших лейтенанта и прямиком, через двор, к отцу. Я читал, поэтому не успел заметить, как Пыжик прыгнул на того, который был ближе. Даже ойкнуть никто не успел, как Пыжик завизжал. Смотрю, он буквально висит на руке старшего лейтенанта и извивается от боли. А тот держит его за нижнюю челюсть. Потом он отпустил Пыжика, который, взвизгивая, полез в свою будку, а я за ним. Жалко же. Отец даже головой закрутил: ну надо, Пыжика так, такого мощного пса! Старший лейтенант спокойно так: мол, научены с таким зверьём обращаться.

Старшие лейтенанты, оказывается, прибыли к отцу на практику. Посмотрел я на них и мне стукнуло: это же пластуны! Правда, их уже расформировали, как все казачьи части, переделали в кавалерию. Мы же все слышали разговоры об этом. Но ведь пластуны, это же такие люди! Мы слышали, как их немцы боялись. Ведь если он так с Пыжиком справился мгновенно, так ведь вот бы он с Гришкой Ивановым “поговорил”! Мы же читали, пластуны ещё у Суворова были. “Для вернейшего застреливания неприятельских командиров.” Во! А тогда ещё трёхлинеек не было. И снайперских прицелов.

Ребята не поверили, когда рассказал им, что эти двое пластуны. Но начали присматриваться, вдруг что-то сделают такое, что станет ясно.

В День Победы скачки были. Ну, всё как всегда: рубка лозы двумя шашками, скачки с препятствиями, вольтижировка со стрельбой на скаку. И эти старшие лейтенанты показали стрельбу из двух пистолетов верхом, со всякими там переворотами и перекатами. До того здорово, классное дело! Ребята сразу убедились, что они пластуны.

За этими событиями прошли экзамены, у Гришки Иванова на роже прошли фингалы, потом была свадьба. А что мы могли сделать, ну! Всё равно нас никто не слушает. Простыню после свадьбы не вывесили. Мы всё гадали: много крови было или нет. Надежда Ивановна появилась на улице с синяками под глазами и нам было её жалко. Наверно, всё-таки много крови было.

А тут ещё соседка наша, которую за глаза все звали Баба Дрянь. Такая сквалыжная и гнусная старуха, жуть! Так вот, после свадьбы попалась ей навстречу наша Надежда Ивановна. Баба Дрянь заулыбалась и запела: “Ой, добренький денёчек Вам, Надеждочка Ивановна, красавица наша! Значит, мужняя жена стала теперь. Муж такую красотулечку всё время любить станет. Дай Вам, деточка Надеждочка Ивановна, счастья большого и деточек много.” Надежда Ивановна поблагодарила и пошла дальше. Баба Дрянь плюнула ей вслед: “И не стыдно по улице ходить, а простыню не повесила! Это же как родители отпустили одну в чужие края. Потому гулящая, вот и пустили, уж всё равно.”

Конечно, такие разговоры были. Некоторые, правда, говорили, что не везде простыни вывешивают. Может, она из таких краёв. А некоторые, так вообще: а какое ваше собачье дело, вы на ней женились, что ли. Вот Гришка пусть и разбирается. Во до чего! Мы решили так: раз женщины всё равно замуж выходят, так нам Надежду Ивановну всё равно жалко, если она за такого вышла.

Конечно, женщинам приходится замуж выходить, чтобы у ребёнка отец был. Это да. И мужчинам жениться приходится, кто-то же должен стирать, готовить, в хате убираться, за скотиной ходить. Он же весь день на работе. И мы решили, что самое последнее, что мы будем делать, так это жениться. Раз уж всё равно деваться от этого некуда.

По субботам всегда были танцы, там играл гарнизонный оркестр. Перед клубом такая площадка огороженная со скамейками вокруг. Как мама говорила, для дам. Хотя, дамы – это при царе были, буржуйки, а какие сейчас дамы! Сейчас все одинаковые. А мы за штакетником стояли и смотрели, как танцуют и пляшут.

Смотрим, а пришли эти двое старших лейтенантов. Сапоги хромовые, гимнастёрки в обтяжку, портупеи начищены, усы закручены. Настоящие казаки! А на груди у каждого по Красной Звезде, не считая прочего, на головах кубанки чёрные с красным верхом. Слегка так назад заломленные. Не положено, конечно, отменили, но многие нашивали. Конечно, можно было нарваться, только ведь люди воевавшие понимали, кто такие кубанки носит. По крайней мере, отец так говорил. Ну и Красную Звезду давали не по блату, а за личный подвиг. А это не так себе.

Когда они вошли на площадку, оркестр только начинал “Полечку” с выходом. Они сразу же включились и все ожидали, кого из барышень, как тогда говорили, они пригласят. Они вприпляску обошли круг, как положено, и один из них остановился напротив Надежды Ивановны и низко ей поклонился, с отмахом руки. Она встала и отрицательно покачала головой. Как раз на площадку вошёл Гришка, а он повыше и пошире старшего лейтенанта. Ну и потом, старший лейтенант должен спросить разрешения у мужа. Но он слегка отошёл и опять приблизился с таким же поклоном. Может, он не знал, что она замужем. Тогда колец не носили, это было буржуазным предрассудком. Откуда он мог знать? А может, она ему понравилась, она барышня красивая, не зря же мы её все в классе любили. Хотя она уже и не барышня, раз замужем. Получается, он послал Гришку подальше и берёт последствия на себя.

Все замолчали, поняли, что после танца будет драка между этими двумя. И многие начали гадать, что Гришка сделает со старшим лейтенантом. Только мы, пацаны, гадали, что, наоборот, старший лейтенант сделает с Гришкой. Боевой офицер, пластун с орденом за личный подвиг – да видал он таких Гришек пачками в интересном месте. Это я так, а на самом деле, мы точно знали, где именно. Хоть Гришка и воевал, как все, и награды имеет, только куда ему до этих ребят!

Только одного мы опасались, что он потом, дома, на Надежде отыграется. Это ж позор ему: с его женой без его разрешения кто-то танцует да ещё по харе надаёт!

Конечно, “Полечка” получилась что надо. Надежда наша просто плыла с платочком в руке, а старший лейтенант вокруг неё круги нарезал. Так здорово! Мы не ожидали, что она так может. И они улыбались друг другу, а этого обычно не бывает. Обычно у всех лица серьёзные, как на школьном собрании.

Музыка замолчала, старший лейтенант повёл её, как положено, на место: рука согнута в локте, её ладонь лежит на его ладони. Подвёл, усадил на место, поцеловал руку и сказал: “Благодарю Вас.” И отошёл. Все обомлели даже. Никто ни разу руки никому не целовал. Просто как в кино про старое время.

Рядом стоял Гришка, и все услышали шлепок и вскрик Надежды Ивановны. Смотрим, она держится руками за лицо, Гришка лежит на площадке и воет от боли, а над ним стоит старший лейтенант. Спокойно так стоит. И молчит. Никто не видел, что он с Гришкой сделал. Просто Гришка как бы сам лёг. И воет, непонятно отчего.

Потом старший лейтенант говорит: “Вставай, хватит лежать. Или тебе добавить надо?” Гришка встал и стоит, обнявши себя за локти, больно ему. А старший лейтенант толкует: “Запомни, лярва, женщин бить нельзя. Запомнил?” И повторил медленно: “Женщин. Бить. Нельзя.” Повернулся, и они оба ушли.