Байки

Боевой Устав Пехоты

Сестра прислала мне сборник стихов Навои, к чему старшина отнёсся очень неодобрительно. Потому что стихи мужики пишут, чтобы баба дала, а мужику читать стихи незачем. Тем более, солдату. Вот на гражданке читай девкам, сколько хошь.

Наша казарма была построена при Екатерине; при мытье стен обнаружились, так сказать, лозунги, среди которых был такой: “О воин, службою живущий, читай Устав на сон грядущий! А поутру, от сна восстав, читай усиленно Устав.” Поэтому читать стихи, знаете… Но я придумал. Жизнь заставляет.

Книжка была размером точнёхонько как БУП (Боевой Устав Пехоты): Отделение. Взвод. Рота. Утащил БУП, оторвал обложку, вклеил в неё стихи. Солдатская смекалка! Чуть свободная минутка – открываю, читаю. Конечно, парни всё знали, предупреждали, но ведь, пока не влетишь, не веришь.

Первым поймал, как водится, старшина. Я был дежурным по КПП. Сижу ночью, читаю, а он вваливается. Нет, чтоб у жены под боком, так припёрся, макарон.

“Что читаем на дежурстве?” Показываю обложку: “БУП, товарищ старшина, противника надо знать.” Смотреть он не стал, посмотрел без одобрения, буркнул что-то вроде “лучше матчасть изучай” и удалился. Хорошо, думаю, что не материалы очередного пленума ЦК КПСС.

Второй раз я влетел, когда наскочил на меня замполит. Тот просто покрутил книгу в руке, выбросил её в урну и пошёл, буркнув “за мной”. Подошёл к старшине и ехидно так: “У тебя, старшина, солдаты книги читают, больно грамотные.” А я, дурак, ляпнул, что таких не бывает, бывают не больно грамотные. Хорошо, что он не понял. “Ты,- говорит, - старшина, если не можешь солдата занять делом, пусть идёт в гальюн. Там всегда найдётся, что делать.” И ушёл.

Старшина прочёл мораль, пообещал лишить увольнения. Не в гальюн же меня посылать, в самом деле. Ну кому охота связываться с Медным Лбом. Дочитаешься, говорит старшина. Как в воду глядел. А я пошёл доставать книгу из урны.

Буквально на следующий день замполит опять меня поймал за чтением “БУП’а”. Взъярился и потащил меня к дежурному по полку: если старшина не справляется, то пусть дежурный разберётся. Дежурным был один капитан из нашего батальона, мужик очень жёсткий. Я уж думал, он мне все места оторвёт. Ожидал серьёзного втыка, честно.

Капитан взял книгу, полистал. Посмотрел на меня и говорит: “Вот что, сержант. Хорошего помаленьку. Ты почитал, теперь я почитаю. На дембель пойдёшь, тогда и отдам. Не умеешь читать – не читай. Свободен!”

Ну что делать? Могло быть хуже. “Есть.” – говорю. Поднял руку к пилотке, повернулся кругом и почесал из штаба.

Перед дембелем, уже получив проездные, подошёл к капитану, но он не отдал. Ты, мол, едешь в Ленинград, там и купишь, а здесь – где купить?

У меня есть такое же издание Навои. И вспоминаю любителя стихов-капитана.

Вождение по дневным нормативам

Мы шли ночью, в режиме радиомолчания. Вождение ночное по дневным нормативам – занятие не из приятных, да ещё по лесу. Механик-водитель пялится в темноту, фары включать нельзя, прибор ночного видения - тоже, видны только габаритные фонари идущей впереди машины.

Нам надо было дойти до определённой точки в этом лесу к двадцати четырём часам, с началом рассвета встать в засаду на опушке, замаскироваться. И утром, когда “противник“ станет выходить из леса, “расстрелять” его из своих пушек. Посредник ехал с нами на “стрекозле” и ещё за нами тащился трёхосный ЗИС. Уж не помню сейчас, зачем.

Помнится, как-то вот так шли ночью по дневным нормативам по карте и забодались на колхозном поле, которого на карте не было, на бурт брюквы. Вряд ли от брюквы что осталось. Потом выяснилось, что нам дали не ту карту. Ну, ненарошно. Поэтому ожидалось что-то “этакое”.

Лес этот будто специально прорезан дорогами туда-сюда, вдоль и поперёк. Хорошо, если его предварительно оцепили, чтобы не задавить кого. Ну, это вряд ли, потому что рёв от роты средних танков слышен. Хотя, говорят…

Пришли в точку, заглушили моторы. И, в общем, началось…сначала потихоньку. Механик-водитель встал около левой гусеницы, сами знаете, зачем, заодно закурил. Подходит к нему парень от передней машины и просит закурить. И механик при свете спички, во-первых, узнаёт своего кореша и земелю, с которым вместе в учебке, а во-вторых, видит на его спецпошиве дубовые листья. Вот это да! Потому что мы, “cиние”,”воюем” с “зелёными”, Кантемировской дивизией, эмблемой которой как раз и есть дубовые листья. И они их лепят на всю технику, спецпошивы и прочие места. И это их мы должны “расстреливать” поутру.

Механик здоровается с земелей и спрашивает, чего это они ночью в лесу. А тот говорит, вот они “воюют” c “синими” и, по идее, эти козлы должны бы встать здесь в засаду, чтобы помешать их утреннему “наступлению”. Вот они сюда и пришли. А что здесь делает его земляк, спросить ему то ли не захотелось, то ли чего. Повернулся и пошёл.

Механик галопом оббежал несколько машин и убедился, что мы стоим с Кантемировцами машина через машину. И он – командиру машины: Давидыч, так и так. Гиви побежал посмотреть, а потом к взводному и вместе к ротному. И понеслось!

Посредник как-то странно хмыкнул и говорит ротному: “Ну, капитан, командуй.” Ротный командует: “Сейчас ноль часов пятнадцать минут. В ноль часов семьнадцать минут, не ожидая команды, завести моторы и ещё через десять секунд “все вдруг” повернуть направо – и через канаву вперёд на полном газу. Далее, по моей команде развернуться и “открыть огонь” по “противнику”. Выполнять”.

Мы разбежались по машинам, ну и оказалось, что “зелёные” отстают от нас секунд на семь-восемь. То есть, у них тоже соображометр не на кирзовой каше. Но опоздали. Поэтому посредники отдали победу нам.

Возвращаемся мы с победой, на крутом повороте видим, что у ЗИС’а нет среднего моста. Видимо, потерял, прыгая через канаву. Нет, всё путём, они нашли мост, погрузили в кузов.

Очень по этому поводу веселился посредник. Оказывается, в сорок третьем году, а он тогда был наводчиком, у их роты произошёл такой же случай. То есть, они влезли на марше в роту немецких танков так же, как мы этой ночью. И немцы, и они поступили аналогично: разбежались друг от друга. Только ночь была тёмная и воевать – ну никак. И точно так же, как наш ЗИС, у них “Студер” потерял средний мост. Потом был трибунал: почему не завязали бой? К счастью, это был уже не сорок первый. В сорок первом – грохнули бы, верняк.

Погрузка мешка

Когда подсохло и стала пролупляться травка, нас в составе двух взводов послали красить крыши на складе боеприпасов. Дали нам несколько крыш – и вперёд. Только начали лезть на крыши, как появился Медный Лоб. “О, ща начнёт растворяться в солдатских массах,- говорит Евгеша, - уже поклал свой орлиный взор на вашего Дусю”. Он и в самом деле топал в эту сторону. Бедный Дуйсенбай, опять ему будут толкать “Моральный Кодекс строителя коммунизма” применительно к “Строевому Уставу”.У замполита бзик какой-то: поймает кого и начинает втюхивать этот “Кодекс”, особенно ему нравится воспитывать Дуйсенбая.

Начали мы красить крыши, этот –туда же. Только он никогда этого не делал и потому начал красить снизу вверх. Застраховался верёвкой, всё как надо, только вот как он собирается крышу покидать?

Конечно, ребята ему сразу решили “помочь” и мгновенно выкрасили оба ската, чтобы “отрезать противнику пути отхода”. Тактический приём такой.

Конечно, он устроился рядом с Дуйсенбаем, только тот красил сверху вниз. Встретились на середине ската, обговорили многажды обговариваемый вопрос необходимости скорейшего построения коммунизма и разошлись: один продолжал красить вверх, другой – вниз.

Страстно ожидаемое всегда случается. Особенно, если его хорошо подготовить. Но всё испортил наш комбат. Батю принесло как раз перед критическим моментом, и он сразу всё просёк. “Комедь ломаем? Ты старший?”- “Так точно, товарищ подполковник!”- “Ага, - говорит, -Кундызбекова вижу, где Кузнецов? Вот он, драгоценный (у него все драгоценные, когда злится). Так, три танкиста, три весёлых друга. Как майора снимать будете?”

Говорю, что мы об этом не думали и что товарищ майор сам стал красить, это его инициатива. У Бати один ответ: ты старший – ты за всё отвечаешь, а если что случится, знаешь, что с тобой будет. И комедь эта тебе может боком выйти. Хотя, судя по нему, ему самому эта “комедь” не неприятна. Хотя, нарушение субординации.

И наступил критический момент. Замполит понял, что ему некуда деваться. Он докрасил доверху, а на том скате выкрашено, как и всё вокруг. Увидал комбата и спрашивает: “Товарищ подполковник, а как здесь слезают?” Батя отвечает, что он не должен вмешиваться в работу в присутствии старшего (кивок в мою сторону), пока работа идёт нормально и что вопрос слезания – в моей компетенции.

Что делать, я не знал, но Медный Лоб замахал руками. Наверно, скользко ему было. Он шлёпнулся на свой круглый пузик и поехал по свежеокрашенной кровле, что-то крича и пытаясь схватиться руками за что-либо, переворачиваясь с пузика на спину. Верёвка была достаточно длинной и он повис под обрезом крыши, вопя всякие слова.

Мы его, конечно, сняли, поставив две лестницы. Вывозились в краске отчаянно, но как он был извазюкан, так это не сказать. Он обиделся на нас, что мы снимали его, как мешок, а не как старшего офицера, заместителя командира полка. Он так и выразился. Что он хотел этим сказать, не знаю, но думаю, что если бы внутри этого обмундирования что-либо было ценное, грузили бы осторожнее. А так –мешок он и есть мешок.

Самый лучший Новый год

Первые полгода службы у меня были самые тяжёлые. Какая-то безысходность давила. Очень помогала сестра маленькими посылочками: то сигареты, то конфеты, то книжки, тёплые перчатки, шерстяные носки. Правда, носки старшина изрубил топором на своём чурбачке. Был у него такой чурбачок, на котором он уничтожал всё то, что, по его мнению, было не положено иметь солдату. Правда, мой фотоаппарат, дорогой “Киев-3с”, он отдал мне, когда я уезжал домой. А теплущие носки, толстые такие, которые я проносил меньше одного дня, изрубил.

Перед Новым годом она прислала маленькую полиэтиленовую ёлочку, крохотного Деда Мороза, немножко конфетти, ёлочные украшения. сладостей и крошечные свечечки. Не успел даже полюбоваться, как подошли Евгеша, Женька и Кузя, отобрали и сказали, что одному это слишком много. Не у всех, дескать, такие сёстры. У нас во взводе все посылки делились. Дали, правда, несколько конфет. Да я и забыл о посылке через день, не до того.

Новый год я должен был встретить в карауле, “чтоб служба мёдом не казалась”. Рота пошла к “шефочкам”, а “провинившиеся” – в караул. Да ну их, этих “шефочек”, они смотрят на солдата, как на мусор какой, танцует с тобой, и чувствуешь, как ей противно. Лучше гальюн мыть, чем к таким девкам.

Мне повезло, я попал в одну смену с Кузей, Евгешей и Дуйсенбаем. Очень приятная компания.

Когда ехали в караул, Евгеша сказал, чтобы я протоптал дорожку вокруг большого пня. Зачем, говорю. “Совсем дурак, даже не притворяется.”-сказал Евгеша. Ну, я его послал куда подальше: пусть идёт прямо и не сворачивает.

У нас была смена с двадцати трёх до часу, как раз на Новый год. Мы ночью ходили по посту, чтобы видеть друг друга. Это сточки зрения “охраны и обороны”, так сказать. А если просто так, то не так тоскливо. И вот смотрю, они на моём посту топчутся вокруг пня. Почему, мол, не протоптал дорожку, говорят. На пеньке стоит моя ёлочка, украшенная, около неё Дед Мороз с чем-то, похожим на ружьё. Стоят свечечки, лежат конфеты. Кузя вытаскивает из-под тулупа бутылку лимонада, Дуйсен-бай –четыре бумажных стакана. “Ну, солдаты,- говорит Кузя, - треснем за Новый год, за первый год службы, чтоб второй и третий по-быстрому прошли. Зажигай свечки.”-это мне.

Мы сняли тулупы, выпили лимонаду, закусили конфетами как раз в ноль часов, повесили автоматы на шею, положили руки друг другу на плечи и пели тихонько вокруг пенька про родившуюся в лесу ёлочку.

Конечно, мы грубо нарушили, чего там. Но эти парни подарили мне праздник, когда мне было так паскудно, как, пожалуй, никогда до этого. Я не думаю, будто им было легче. Мы все с трудом входили в крутую солдатскую жизнь. Потому тот Новый год на посту для меня до сих пор – самый, самый, самый.

Настоящий солдат

Таги Исмаилов схлопотал три месяца без увольнения уж не помню, за что. Скорее всего, через свой дурной характер. То есть, это взводный его таким считал, вот и “наградил”. Таги очень переживал, потому что у него в соседнем селе “образовалась, понимаешь, женщина, ничего такая”, а “мужчину без женщины только враг оставляет”, потому что он солдат и у него от этого боеготовность падает. Мы со смехом говорили, что его боеготовность должна только подниматься. Таких шуток он не понимал.

Конечно, трагедь. Адреса он не знал, фамилии - тоже, они встречались в городе. Искать по его описанию охотников не находилось. В самоволку - за ночь не обернуться без транспорта.

Должна была приехать комиссия из округа, нас, соответственно, натаскивали в усиленном режиме. Было откуда-то известно, что особенно будут “щупать” караульную службу. Опять же, никогда не знаешь, где нарвёшься, потому что этого никогда не знаешь.

Наша взвод попал в караул. Почему-то нас не повезли в караулку, мы шли пёхом. Таги вдруг заорал: “На гору идём в караул.” На него цыкнули, он замолчал. Пришли, первая смена пошла на посты, прежний караул удалился, наша смена взяла термосы и пошла за ужином. Всё, как всегда.

Отстояли смену, пошли во вторую, и тут припёрлась комиссия. Пара генералов, наш комдив, наш КП, какие-то полковники, наш комбат, ротный – целый взвод экскурсантов с гидом, нашим начкаром. А я, как на грех, не вижу на соседнем посту Исмаилова, чтоб его, Исмаила-Таги-оглы. Он должен торчать на посту, я должен его видеть, а его нет. Ну, чего-то будет. Мне говорят: “Сдать пост!” Сдал, шлёпаю за комиссией.

Входим на пост Таги, а там никого нет. Проходим по посту и слышим рычание. Подходим ближе и видим рычащего Таги. Он лежит на стонущей женщине, занимается этим делом и рычит. Комиссия, конечно, остолбенела. Послышались команды типа “Отставить!”, “Прекратить!”, “Встать!” Женщина завизжала и попыталась вырваться из-под Таги, да куда там!

Наконец, он закончил это дело, обмяк и замолчал. Женщина, упираясь пятками в землю, выползла из-под Таги и так же на спине выползла за колючую проволоку, ограждающую пост. И убежала.

Ну, труба мужику, трибунал, дисбат и прочие “радости”.И тут генерал-лейтенант, видимо, глава комиссии, с удовлетворением провозглашает: “Вот настоящий солдат! Даже на бабе оружия из рук не выпустил. Настоящий солдат! Молодец! Пойдёмте, товарищи.” Повернулся и пошёл, комиссия за ним.

Действительно, в правой руке Таги держал автомат, а в левой – подсумок с патронами.

Таги надо было наказать. Случай ведь беспрецедентный. Но. Генерал назвал его настоящим солдатом, а это не что-нибудь! За это не наказывают. Поэтому командование ограничило хождение Таги в увольнение за то, что он “позволил постороннему лицу подойти к границе охраняемого объекта на расстояние, ближе установленного в “Табеле постам.” И не поднял тревоги.

***

Мой сосед носил обувь на один-два размера больше, чтобы, как он объяснял, не разнашивать новую. В носок туфли он вкладывал газетный комок, а купив новую пару, он вынимал комок из старой пары и вкладывал в новую. И все было хорошо, пока не случился Кошмар, поломавший привычно устроенную жизнь.

Соседу попалась хорошая халтура, на две-три сотни рублей. Его зарплата была около ста сорока, так что можно представить. Руки у него были при себе, он быстро и качественно сделал эту работу. И все было бы хорошо, но…

Любой мужик знает, что деньги от халтуры нельзя отдавать жене, эта мысль мучила его всё время, пока он с ребятами отмечал; потом он заменил газетный комок в туфле – денежным, а дальше просто забыл об этом. Потому что эта мысль пришла, когда он был в хорошем подпитии. Утром жена сказала, что никаких денег она не видала и он решил, что деньги, тю-тю, накрылись, потому что она - сука. По опыту он знал, что у нее ни копейки не вытянуть.

Через год он купил новую обувь, вытащил из старой бумажные комки, и один из них оказался смятыми купюрами. Он положил комок в горячую воду, деньги развернулись. К сожалению, почти все они были продырявлены ногтем большого пальца. Такая неприятность, ё-моё, ах ты ж, и обувь не обмыть по-человечески. И деньги пропали, кто ж их, дырявые, возьмёт!?

Подошедшая жена увидала дырявые деньги и предложила их обменять: у неё бухгалтерша в подругах. Конечно, придется ей за помощь, это ж не просто так, это же деньги, да и деньги с большими дырками, как бы половину не пришлось отдавать. Сосед поёжился, да деваться некуда.

Огорчённый чёрной жизненной несправедливостью, сосед зашел поплакаться: надо ж, как надирают рабочий класс, а я, признаться, не мог понять, в чём суть. А когда понял, объяснил, что деньги меняются один к одному, лишь бы сохранились номер и серия, что надо просто пойти в ближайший банк. Он мне не поверил, но потом спросил главбуха на работе, та заверила, что я говорил правду.

С женой у соседа произошла рукопашная, но победила дружба: жена поставила бутылку. Потом было два визита: её и его. Она сказала, что если я студент, то нефиг лазить в чужую жизню, у всех жизня своя, и нефиг лазить. Вот. А то очки наденут, мать-перемать, так и разэтак, студенты, давить таких студентов. Сосед пришел в глубокой печали: ну кому можно верить, если собственноручная кровная жена дурит единоутробного мужа из-за денег? Это ж ведь как жить? Кошмар! Он так и произнес, с большой буквы.

Жизнь поломалась. Кому верить, если жене нельзя! Что я мог ему сказать, ёлки-палки? Что мы сами выбираем своих женщин? Смешно. Или, что не надо жрать столько водки? Или – ещё лучше, - что надо чаще стричь ногти на ногах?

Червяк

Мы ездили в лес с ночевкой. Никаких палаток тогда не было, мы недавно дембельнулись, и ночёвка в лесу не была ничем необычным. Просто взяли с собой девчонок и поехали.

Когда подъезжали к Ленинграду, оказалось, что деньги мы потеряли, осталось только на трамвай: по три копейки на нос. А жрать хочется, да и вообще. Полазали по карманам, ничего не нашли, высказали нашему казначею все, что о нем думали.

Тогда Гелька говорит: “Мужики и дамы, я вас накормлю, напою, спать положу, только мне не мешайте. Посекли? И мы идем в ресторан ”Московский”, где будем заказывать голубцы” .А он был прямо напротив Московского вокзала.

Пришли, заказали, едим. Гелька подзывает официанта, показывает ему зеленого червячка, найденного в голубце, и требует жалобную книгу. Прибегает бледный ресторанный какой-то начальник и начинает шёпотом уговаривать Гельку не губить репутацию ресторана в обмен на шикарный бесплатный обед и деньги на такси.

Когда нас привезли домой после этого обеда, Люсиха спросила: “Откуда ты знал, что тебе попадётся червяк?” Гелька сказал: “Я его снял с твоей спины в электричке”.- “Гелий Петрович, извини, что я тебя по отчеству, но иначе не могу: ты великий человек”. Гелька скромно признался: “Да я это знаю, с этим ничего не сделать”.

Никогда больше у меня не было таких роскошных обедов.

Лидер

Ваня поднялся в девяностые на красках. Первую свою краску он сделал в железном ящике из-под мусора: налил воды, насыпал мела, дешевого обойного клея, перемешал лодочным мотором. Получилась “Краска белая дисперсионная ПВА”.

Дело развивалось, пошли хорошие деньги, стали потихоньку делать нормальные краски, появился цех, пора было браться за рекламу. Ваня решил сделать её в Финляндии, чтобы все было импортно.

Сигнальный экземпляр очень понравился: обложка была красочная, яркая. А главное – на обложке был его портрет и надпись: “Лидер российского производства красок” - и название фирмы. Ваня как-то и не вчитывался в текст буклета: все давно обговорено, обсосано. Все было путем, и Ваня с удовольствием оставил автограф под своим портретом. Вообще-то буклеты обошлись дороговато, но оно того стоило. Его главбух спросил: “Ну как, платим?”. Ваня кивнул.

Буклетов назаказали на всю Россию. Катастрофа произошла, когда прибыли первые два “Соболя” с буклетами. Зам по производству вытащил один буклет и заорал матерно. Выскочившему Ване он ткнул обложку в нос, и Ваня, наконец, увидел, что в слове “Лидер” вместо “Л” стоит “П”, то есть, он не “Лидер российского…”, а сами понимаете, кто! И весь кузов набит этим, и второй, и те, которые ещё в пути, и те, которые чёртовы финны со своей проклятой обязательностью уже напечатали. Это же сколько денег! А отдавать как? Ваня рванул в Финляндию, где ему показали подписанный им же сигнальный экземпляр с буквой “П”.

Этим, собственно, все закончилось

Пуговички

Жорики пошёл служить, а на его койку поселился парень, назвавшийся Сэмэном. Мы потом его так и звали. Когда он спал, то всегда укрывался своей курткой, которую он называл кухвайкой. Ну, как многие украинцы, он вместо “ф” говорил “хв”. Он очень берег свою “кухвайку”: это было всё, что ему осталось от отца, которого он, видимо, любил. О себе он говорил, что он “з Украйины” - и всё. Есть ли у него родные, где он родился – мы не знали о нём ничего. По его фамилии – Мыхайлив – знали, что он из Западной Украины. Просил, чтобы говорили с ним только по-русски. У нас были его земляки, но и с ними - только по-русски. Он никогда с нами ничего не праздновал, не ходил в кино, не ходил за грибами. Целыми днями сидел в читалке и всегда в одиночку. Спортом не занимался. И к девчатам не ходил. Какой-то не такой.

.Потом случился пожар, барак наш почти выгорел, Сэмэн полез за своей “кухвайкой”, но спасти её не удалось. Лечил ожоги и ругался. Как-то у него сорвалось, что не так её жалко, как пуговички. Мы решили, что заговаривается парень, больно всё же. У нас поговорка появилась: не так “кухвайку“ жалко , как пуговички.

Мы с ним вместе служили в армии все три года. Уже на третьем году, зимой, он сильно поджёг свой бушлат у костра. Глядя, как он чмокает губами, рассматривая дырки в бушлате, я поддел его: “Ничего, главное, пуговички целы”. Он с сожалением посмотрел на меня: “Дурак ты и дураком останешься, что ты понимаешь в пуговичках!” – “Да ты что, серьёзно, насчёт пуговичек?”. – “Ну да, о них,”- ответил Сэмэн. Тяжко вздохнул и рассказал.

Оказывается, после войны его отец нашел в лесу схрон с оружием и целым ящиком золотых монет. Оружие он не тронул, а часть монет рассовал по карманам, рассчитывая прийти ещё раз. То ли отца кто-то видел, то ли там вообще охрана была, Сэмэн не знает, но отцу подбросили записку: верни, что не твоё, а то… Отец ничего не вернул, потому что “энкаведисты” много там стреляли, Сэмэну было тогда лет семь-восемь, не помнит особенно. Точно знает одно: мать пришила вместо пуговиц на зимнюю одежду золотые монеты: на своё и отцово пальто и на “кухвайку”. На всякий случай. Вскоре отец пропал, хата сгорела, и осталась от всего добра только “кухвайка”. Они с матерью кое-как выжили, потому что в селе боялись им помогать. А монеты продавать страшно. Потом матери не стало, и он уехал в Сибирь, подальше. Друзей заводить боялся, мало ли что. Когда сгорел барак, ему стало легче, хотя и не удалось спасти монеты. Вот скоро дембель, и пошли они на хрен, эти золотые монеты, это чертово богатство. Лучше он сам заработает, чем трястись, как они с матерью.

Наряды

У прораба Бондаренко был длинный нос и не было подбородка. Чтобы не походить на крысу, он носил бороду. Борода была похожа на проволочную, и это служило предметом постоянных шуток.

И ещё, он невнимательно читал наряды, в основном, смотрел на сумму. Если он считал, что денег слишком много, читал внимательно и безжалостно уменьшал. Он это умел.

А я был бригадиром молодым и, признаться, никчемным. Просто ребята решили, что если у меня почти десять классов, а у них по четыре, то бригадиром должен быть только такой высокообразованный. Я же не очень знал, что такое наряды, как их составляют и на основе чего. Ну и “пролетели” мы с заработком один месяц, второй. И ребята решили воспитывать из меня хорошего бригадира, устраивая мне воспитательный мордобой. Просто, если я слов не понимаю, должен понимать кулак. Не может быть, чтобы человек с таким образованием не мог ради бригады постараться. Не хочет – надо заставить. По–ленински: не можешь - поможем, не хочешь – заставим. Дали месяц на раздумье.

Чтобы разобраться во всем, нужно было время, а его не было, пора было составлять наряды. Я составил описание работ, но получалось мало. Что делать? Чтоб ты, зараза, думаю, со своей проволочной бородой, нечёсанной и неполотой. Передо мной пачка бланков лежала, и я чисто механически написал: “Прополка бороды про--раба Бондаренко, ед. изм –штука, кол-во – 10 тыс/м.кв., расценка – 10 руб/1000 шт”. И следующая строка: “Окраска бороды прораба Бондаренко в рыжий цвет квадратно-гнездовым способом”. Денег тоже немного. И так далее.

Только я вовсю расписался, как вваливается Бондаренко: “Сколько телиться будешь, завязывай.” Цапнул из рук наряды, быстренько просмотрел суммы, подмахнул и сунул себе в портфель. А я остался сидеть, как говорят, с раскрытым ртом. Когда он прочтёт, он же мне устроит. Должен же он читать, что там написано.

Оказалось, не должен. То есть, деньги мы получили, а ребята сказали, что вот, мол, просто побеседовали с тобой – и сразу денег больше стало. Да. Если бы они знали.

Приезжает старшая нормировщица: где Бондаренко? Где бригадир арматурщиков? Я уже всё понял: сейчас будут меня на четыре кости ставить. “Я бригадир, - говорю, -а какие дела?” Она сует мне этот наряд: что за цирк с бородой Бондаренко? Я объяснил, что это просто шутка такая, а прораб всё равно наряды не читает. Она похихикала немного, а деньги, мол, я с тебя сниму. И скажи спасибо, что без выговорешника останешься.

Но снять не получилось. Грянул День строителя с премиями, торжествами, поездками на лоно с дамами и бутылками. Спящему под кустом Бондаренко кто-то обрезал бороду и он решил, что это я, непонятно почему. Наверно, я громче всех смеялся. Началась разбираловка. Он попёр на меня: я тебя, щенка, сейчас на сучок одену, на ближайший листвяк повешу. А что, он здоровый мужик, а во мне и шестидесяти кило тогда не было. Ну, я со злости и рассказал ему о прополке и окраске бороды. Зачем же, дескать, резать, если мне заплатили за уход? Он взбесился – и на меня, а я от него. Выскочили на главного инженера. Бондаренко рассказал ему свою версию, я – свою. Главный, смеясь, обещал проверить наряды, и если действительно окажутся значительно заниженные суммы, прорабу придется заплатить из собственного кармана, из тех денег, что он получил в виде премии за экономию фонда заработной платы.

Деньги он нам вернул, но мне посоветовали валить с бригадирства. Я свалил.

Должен сказать, что никогда я не встречал подобных главных инженеров. А может, просто не встречал больше прорабов Бондаренко?

Солдатская доля

Срочную пришлось служить в маленьком городишке, жители которого солдат не любили. До сих пор не пойму, за что. Еще в карантине, помню, был случай. Шли мы из бани, и я попросил разрешения у помкомвзвода купить пачку сигарет. Он показал рукой: “Вон впереди магазинчик, бегом марш, до поворота роту догнать!”.

Вбегаю в магазин, а там очередь. Обращаюсь к людям: “Разрешите, пожалуйста, без очереди пачку сигарет, а то рота уходит”.И услышал возмущённые вопли: “Ах ты, жаба поганая, на наши деньги жрёшь, да ещё без очереди! Осточертела наглая солдатня, везде она воняет! На улицу не выйти , чтобы рожу поганую не увидеть!” И так далее. Кто-то из женщин взвизгнул: “Да выкиньте, мужики, этот кусок дерьма из магазина!” Двое любителей двинулись ко мне, протягивая руки: ”Ща мы тебя, жаба, поучим”. Я съездил сапогом в грудь одному из них, как учили. Он улетел в очередь, а я выскочил на проезжую часть. Как раз подходила рота и я нырнул в строй. Выбежавшая очередь полила нас матом. Помкомвзвода спросил: “Ну как, доволен?”. Я ответил: “Так точно, товарищ старший сержант, полностью доволен”.

Короче, прошло полгода до зимних учений, и я был твёрдо уверен, что нет хуже солдатской собачьей доли, а впереди ещё целых два года с полтиной. Да ещё учебка эта, мать бы её, гоняют с утра до вечера.

Ехать нам было в наш зимний лагерь под Дорогобужем-на-Днепре. Приехали мы ночью, мела позёмка, холодрыга в шинели. Меня воткнули посыльным по штабу, поэтому был свидетелем не очень понятного разговора КП с местным предколхоза. Тот предлагал помощь в разгрузке боевой техники и разобрать солдат по избам. КП твердо стоял на своём: солдат должен научиться стойко переносить все тяготы и лишения воинской службы, а предколхоза стоял на своём. Люди хотят общаться с солдатами, у них тоже дети в армии служат. Народ и армия едины. Кончилось тем, что КП послал предколхоза подальше, а увидев меня, пообещал трое суток: нечего челюстью хлопать, наряд есть наряд.

Всю ночь я мотался с книгой приказов между станцией и лагерем, поспать не пришлось. Когда рассвело, я уже еле волокся по деревне, голодный, усталый и злой. Из переулка вышла бабулька в ватнике. Я хотел пройти мимо, она окликнула: “Погоди, сынок”. Вытащила из-за пазухи кринку и кружку: “Попей молочка парного, сынок. Мой внучок тоже вот служит, ему кто-то молочка нальёт”