Байки

Водяра закончилась, а парням мало, пошли на Литейный, а там магазины закрыты. А тогда на улицах стояли ларьки, в которых можно было остограммиться под котлетку или рыбки кусок. Так и ларьки закрыты. На углу Петра Лаврова была такая будка, около неё на скамеечке сидел дед в тулупе с берданой, спал, ясное дело. Гошка и говорит: “Ну, Николаша, ты проставляешься, тебе и стукать деда. Ты его выруби, по пузырю возьмём, нам хватит.” Гошке чего, он только отсидел, а у Коли от выпитого в голове ни одной мысли. Раз надо, значит, надо: стукнул деда по голове портсигаром, дед без звука лёг на тротуар.

Утром пошли разговоры, что деда того прихлопнули и грабанули ларёк, все до единого пузыря унесли. Гошка говорит: “Вали, Николаша, пока лягаши туда-сюда, ты вали. И Коля свалил по Комсомольской путёвке на целину.

На целине следующей весной началась голодуха, потому что степь развезло, ничего не подвезти. Ребята сговорились, дали дёру, а в Харькове их взяли и за побег с трудового фронта сунули по два года на той же целине.

Ну, вернулся Коля домой, пошёл работать.

Это одна сторона. Другая –это Шурка, Васькина сестра. Когда Ваську арестовали, следователь ей намекнул, что есть вариант. Она испугалась, пошла к матери, а мать сказала, что ради брата - можно. Ей тогда шёл четырнадцатый, тогда этим так рано не занимались. Но тут деваться некуда: брат.

Короче, Шурка сразу подзалетела, а следователь сказал, что он ни причём, потому что она потаскуха и валялась с кем попало. Ваське, само-собой, припаяли на всю катушку, а Шурка нашла себе курсанта из ВИТКУ и так стала “девочкой при ВИТКУ”.

Прошло несколько лет, пора было завязывать с курсантами и выходить замуж. А кто возьмёт? Крути- верти, всё равно станет известно про училище и ряды курсантов.

Их познакомил Гошка. Вот, мол, Николаша, стоящая девка, ни с кем ещё, обрати внимание. Подпоили Колю, ну и сами знаете… Она настаивала на замужестве, куда же, мол, я теперь, а тут Коля узнал про ВИТКУ. Понятно, Шурка в скандал; ах ты падла, воспользовался невинной девушкой, споил, скотина, и в сторону. Делаешь вид, что веришь всяким прохвостам, которые честную девушку помоями обливают. Ну, как надо…

А тут Гошка ей ляпнул про деда, которого Коля прибил за пузырь водяры. И она взяла Колю за рога: или ты на мне женишься или ты идёшь по “мокрой” статье, может, и лоб зелёнкой помажут. И Коля женился на Шурке.

Через шесть лет после этого у них был сын, она весила около полутораста килограмм, очень часто пила, приобрела кошмарную внешность, от неё дурно пахло. Они получили комнату в двухкомнатной квартире. Вторую комнату получил я.

Учился я на вечернем, приближалась моя первая сессия, мне было ни до чего.

Я глубоко оскорбил Шурку, отказавшись с ней выпить “за знакомство”. И потом долго пожинал плоды этого отказа.

С Колей отношения были полунейтральные, Шурка всё время старалась довести их до накала. И когда я спросил подпитого Колю, как это его угораздило жениться на такой, он всё выложил. У него, когда выпьет, голова не работает.

Я аж глаза вылупил. Как это можно терпеть рядом этакую тварь столько лет, спать с такой тварью! И так до конца жизни, ой-ой-ой! Ведь и развестись нельзя! Всю дорогу, мати моя! “Как ты терпишь?”-говорю. Хотя, конечно. Глупый вопрос: сидеть за убийство лучше, что ли? Тогда давали четвертак, а то и к стенке. А тут- за бутылку водки!

Я попытался представить себе тот ад, в котором живёт Коля. Но чтобы я сделал на его месте? Я бы сбежал, страна большая. Наверно, сбежал бы.

Постепенно, со временем, у Коли появилась идея явки с повинной. Она появлялась, когда он был трезвый, но становилось страшно, и он спасался бутылкой. Стоило ему увидеть Шурку, услышать её голос, как идея возвращалась. А можно ли не видеть и не слышать собственной жены, с которой живёшь в одной-единственной комнате? Спасаться можно только бутылкой. Так и доспасаться можно, гляди.

Не думаю, будто Коля понимал, что спивается. Скорее, Шуркино присутствие донимало. Скорее всего. Коля пришёл ко мне и торжественно, как на плацу, заявил, что, мол, терпенья больше нет, всё истратилось, он идёт завтра с утра сдаваться. С утра, последняя ночь дома.

Он пошёл, конечно, но для храбрости “принял на грудь”, его прогнал дежурный, сказав, что такие тут каждый день пачками, нажрутся, понимаешь, и приходят признаваться в массовых убийствах. Через недели две Коля ещё раз сходил, потом ещё раз, потом примелькался как-то, что ли. А потом какой-то офицер, который Колю видел несколько раз, согласился Колю выслушать. Запросил справку, и ошарашил Колю. Тот дед, оказывается, умер во сне, Коля стукнул мёртвого; ларёк ограбил Гошка; пока Коля работал на целине и отрабатывал два года, Гошка отсидел. Так что уж Гошка-то знал, что Коля никого не убивал. Скорее всего, дело в том, что первый свой срок он заработал вместе с Васькой, Шуркиным братом. И связи у них остались, это известно. А срок давности за две бутылки водки за двенадцать лет прошёл. Свободен, не мучайся. И всего хорошего.

Пришёл Коля домой, напился вдрызг. Что же получается, он так и должен с этой гадюкой дальше жить? Да ещё сын, ему не объяснишь. И жилплощадь, как разделить комнату в коммуналке надвое? А Гошка, сука, подох где-то на зоне.

Шурку он, конечно, пытался, избить, не получилось из-за разных весовых категорий: полусредний против супертяжа.

Коля запил, как говорится, вглуховую. И прожил после этого всего несколько лет.

Премиальная колбаса

К очередному съезду КПСС мы получили новый для завода продукт. То есть, мы просто запускали процесс, а тамошний Генеральный заявил, что это мы все во главе с ним приурочили. В честь и славу.

Нам выдали премию: каждому по два килограмма колбасы и по килограмму сливочного масла. Масло состояло из странных мелких комков, колбаса внешне выглядела колбасой. Попробовал - не жуётся. Ну и пошёл на смену. А ребята уселись играть в шашки-шахматы по своим правилам: взявший фигуру выпивал у противника 25 кубиков сухого вина. Объёмы побольше не допускались. К утру не осталось ни вина, ни колбасы. Правда, оставалось неясным, куда девалась колбаса, её нельзя было прожевать. Они потом честно пытались съесть по куску, но...

Несколько раз я брался за колбасу: то жарил, то варил. Получалась какая-то коричневая жидкость и полупрозрачные кусочки, похожие на хрящи. Иного способа привести колбасу в съедобное состояние не придумывалось, пришлось плюнуть. Заткнул её в морозилку да и забыл. Работы много, поспать- почитать некогда.

К 8 марта к нашей Леське (простите, Олесе Тарасовне) приехал отец. Тато, то есть. И привёз целый мешок разнообразных украинских деревенских вкусностей. Вечером мы уселись посидеть, самособой. Леська решила показать татови своему, что такое сервелат, который она прикупила в своей Москве. Тот понюхал, пожевал, пошёл на кухню и положил лепестки сервелата на сковороду. Сервелат скорчился и распался на полупрозрачные кусочки и коричневатую жидкость. Точь-в-точь, как моя колбаса. Они все подумали, наверно, что я сошёл с ума. Мне просто было почему-то очень смешно. Леськин отец молча достал круг украинской деревенской колбасы, водрузил её на стол и предложил пожарить: исчезнет она или нет. Никто не пытался, мы просто слопали мгновенно. Куда там сервелату до украинской домашней колбасы с чесноком!

Подошла весна и я отпросился на три дня в Ленинград для смены одежды. Не помню сейчас, почему летел из Домодедово, а не из Пулково. Только в районе Павелецкого вокзала простоял два раза в очереди за четырьмя палками полукопчёной колбасы: давали не более двух палок в одни руки. Счастлив был неимоверно, потому что до осени нормальной колбасы мне не купить, да и ребят угостить надо.

А про “премиальную” колбасу я забыл.

Меня разбудили всхлипывания. Я спал после ночной, а тут, здрасьте вас, женский плач. Нафига это надо. Смотрю, в углу со шваброй елозит Катя, уборщица, и всхлипывает. Катя крайне добросовестная личность, да и вообще… “В чём дело, Катя?” А она в панику: как же, разбудила, ой, извините, ой, простите, ой, я больше не буду. Ну, заводское начальство, чуть что, лишало их мизерных премиальных за хорошую работу. И мы порой ходили к заму по быту с просьбой подбросить Кате побольше.

Катя признаётся, что её девочке сегодня целых десять лет, придут дети, а угостить нечем. В этом городе, кроме сухого вина и кильки в томате, не было ничего, нас на заводе по спецталонам кормили так, что ой, мама. Так откуда она на гостей возьмёт, да с её-то зарплатой. Да ещё в этом городе.

Мне в этот момент ничего в голову не пришло, кроме мысли об этой замороженной несъедобной колбасе. Вот, наконец-то избавлюсь. Вытащил из морозилки: “На, Катя.” Та в сопли. Ой, как же, я же разбудила ненарочно, что же Вы делаете, это ж такое сокровище по нынешним временам, у меня же денег нету выкупить, да как же так же .И всё такое. А мне спать надо, ёлки-палки.

На следующий день она пришла благодарить и принесла подарок от своей девочки. Детский рисунок с цветочками с надписью: “Спасибо Ленинграду!” Как же мне стало стыдно, мама моя родная! Господи, какая я свинья, никогда не думал. За это надо рыло начистисть, а не благодарить. Сам есть не смог, не стал, отдал девочке на день рождения. Хорошо, что ребята не знают.

Ребята не узнали. Рисунок девочки я возил с собой, пока он не истрепался. Будь это сейчас, закатал бы его в пластик. Бывает, когда становишься очень уж доволен собой, рисунок девочки помогает. Понимаешь, что и ты можешь быть дерьмом.

А может быть, и есть?

Как проехать

Она спросила: “А как проехать на Ириновский проспект, там дом один, корпус шесть?” Говорю: “Вон туда, на Большой Пороховской сядете на любой трамвайчик и до Ириновского.” Надо было сказать, что я первый день в Питере, чтобы она отцепилась, так ведь не угадаешь, кто есть кто…

“А где они пересекаются, а то мне нужен дом один, корпус шесть?”- “Они не пересекаются, - говорю,- они переходят друг в друга. Большая Пороховская заканчивается и начинается Ириновский.”

Она не согласилась: “Что это говорите такое, так не бывает.” – “Ну как же,- возражаю ей, - вот Литейный заканчивается и начинается Владимировский” – “Да нет же, - говорит она, совсем не так. Просто с одной стороны Невского идёт Владимировский, а с другой – Литейный. А мне надо на Ириновсий, дом один, корпус шесть. Как попасть, скажите, если знаете, а то не пойму ничего.”

Случай явно тяжёлый. Начинаю с самого начала. ”Вон там, - показываю, - сядете на любой трамвай вон в ту сторону и проедете, погодите, раз, два,…четыре остановки. Это как раз начало Ириновского. Справа - “Полимерстройматериалы”, а слева – “Cокол”. Под железной дорогой проедете – вот и Ириновский.”

Она спрашивает: “А который там дом один, корпус шесть, мне туда надо?”- “Всё просто, - говорю,- или справа, или слева. Спросите на одной стороне, если не то, перейдите на противоположную.”

Она за прежнее: “А как я узнаю, что это Ириновский, где они пересекаются? А то ведь сейчас перестали обозначать дома.”

Я сказал ей: ”Простите, я очень спешу.” И удрал. Потому что вспомнил красавицу Дарину.

Я с ней познакомился в поезде, она ехала в Ленинград поступать в институт. Потому что школу она закончила и надо искать мужа. Ну не сидеть же ей с такой красотой в колхозе. Я понял, что ей было всё равно, в какой, нужен был муж с дипломом. Это было время, ещё когда инженер котировался выше торгаша. Она вполне могла подцепить выходца из Института Торговли, которых тогда почти откровенно презирали. Моих объяснений она не поняла.

Мы встретились на Комсомола, и я повёл её показывать город. У начала Литейного моста она увидела табличку с надписью “10 км“: “А что это ?” – “Скорость транспорта.” – говорю. Она удивилась: “Как так - скорость, мост же короткий, где здесь 10 километров? И ехать через него не час.” –“Ну, понимаешь, Дарина, - говорю, - вот если есть участок длиной в десять кэмэ и по нему едет трамвай один час, а в середине где-то стоит мост, и трамвай , не меняя скорости, проходит его, то и получается, что на мосту можно повесить табличку “10 км”. Согласна?” Она не согласна, потому что трамвай идёт по мосту не один час, во-первых, и длина его не десять кэмэ, во-вторых.

Ещё несколько попыток объяснить ситуацию, как говорится, успехом не увенчались. Мы уже давно шли по Кутузовской набережной, а вопрос правомерности таблички так и не был решён: “Они что ли дураки – такое вешать, не пойму.”- говорила Дарина.

Мама, помнится, рассказывала о девушке, довоенной знакомой её младшего брата. И я спросил: “Скажи, зачем встряхивают термометр, когда измеряют температуру людям?” У неё было такое удивлённое лицо: “А ты не знаешь, да? Так чтобы меньше была температура, ты её не стряхнёшь, а она будет больше.” – “То есть, - сказал я, - если на термометре тридцать, а ты не стряхнёшь, то он может показать, скажем, шестьдесят шесть?” Она кивнула головой: “ Ну да, а ты как думал? Конечно.”

Я смотрел на неё. Мамочки мои, думал я, так мама рассказала правду, есть такие дуры. Красивая дура. Какая жалость – такая красивая и такая дура. Ну, скажем, она не интересовалась устройством термометра. Да и на кой он ей! А мост? Хотя, говорят, женщина должна быть просто красивой, а всё остальное - просто не нужно. Да и легче с дурой. Ничего всё равно не поймёт, хорошо и спокойно.

Я ещё не знал. Самое страшное на свете - дура. Прошло много лет, прежде чем я это понял. Как говорят, баба-дура страшнее атомной бомбы.

Зина-Серёга

С ночёвкой я пролетел по полной: на месте Дома приезжих торчат леса, а ночевать где-то надо. Палатку свою “однорыльную” ставить не хочется, надо из села уходить. Не поймут. И потом, за эти годы я разложился: привык утречком побегать, потом в ванну. В степи (здесь говорят: в степу) ни душа, ни ванной. Темнело здесь всегда быстро. Ещё пять минут – и ночь. В стороне светилось окошко. Ага, МТС, дед Коскин там вечно до полуночи. Неужели жив ещё?

Подхожу. На двери та самая жестянка: “Медник Коскин”. Да нет, вся жестянка исписана, читаю: цыник

медник

коскин

паяю

лудю ведро

Я загоготал. Цыник, понимаешь ли. Это уже явно не дед писал. В двери появился парень лет двадцати с небольшим: “Чего ржёшь, здесь не конюшня!”-“А где дед Коскин?”-спросил я. Парень покачал головой, вздохнул: “Всё, отжил своё, преставился восемь лет как, теперь я тут.” – “А,- понял я,- так ты Витька, вон оно что.” Парень кивнул: “А ты кто, откуда меня знаешь?” – “Доктора сын, если помнишь.” - “Доктора помню, то есть, слышал, про тебя – нет.”- “Ну вот, а я тебя помню, ты всё у деда торчал. Понимаешь, Дом приезжих…”- “Ну да, ну да. Ладно, пошли поедим, да и спать, вставать рано.”

Витька начал работать здесь, как только дед умер. Его хотели сдать в детский дом, председатель заступился. Тот самый, ну да, Терентий Миронович (Терешка Хитрожопый, по- местному. Великого ума человек, по правде говоря.). Они с дедом воевали вместе, дед перед смертью просил его присмотреть за Витькой. Ну и вот. Приходили соседки, готовили и заодно заставляли мыть полы, стирать, гладить, в школу гоняли да уроками мучили. Как школу прикончил, ну её, председатель в армию погнал, чтоб “мужиком стал”, теперь учиться гонит, колхозу агроном нужен. А Витька, если учиться, на механика хочет. Вот сейчас приводит в норму сенокосилку само-ходную, семифутовку. Если она будет работать нормально, косить то есть, то Витька поедет на механика. То есть, через полторы недели надо ехать поступать. Если эта зараза заработает, то у Витьки шанс будет. Только вот с прицепщиком беда, потому что мужики в степу, их пацаны с ними, а Витьке сунули Зину-Серёгу. Не иначе, для смеху. А эта дура-баба ничего не понимает, да и силы у неё бабские. Чего ты смотришь, должен её знать. Зинка Смирнова, около вас жила. Она, как муж помер, повернулась и стала считать себя своим мужем Серёгой. Ну, лечили её, а потом выпустили. Врач говорил, у них это бывает, у женщин. Ну и вот. Ходит в мужицком, курит самосад, выражается матом, как её муж. Через каждые полслова.

Ни свет, ни заря, явилась Зина-Серёга. Меня узнала сразу: ты доктора, соседа, сын, а я Серёга Смирнов, ты вспомни. Я сказал, что помню, только вот отчества не знаю. Она рассмеялась: “Это у вас в городе, а у нас по-простому. Зови меня Серёгой, как все. Мы же мужики, без всяких там соплей, как у баб, мать- перемать-перемать. На, держи петуха.” - протянула узкую женскую ладошку.

Попили чайку, покурили и принялись за работу. Конечно, Зина-Серёга явно не слесарь-ремонтник, но старалась показать себя. Я сказал ей, что поскольку она мужик уже в возрасте, то я останусь Витькиным прицепщиком. Ну, помоложе и посильней. Мне очень хотелось позагорать в степи, как когда-то, поесть здешней зелени, какой нет больше нигде, подышать чистым степным воздухом. Зина-Серёга особо не возражала. Уселась рядом на пустой ящик и смалила самокрутки одну за одной, приправляя дымок матом.

Мы работали, пока не потемнело, а через два дня поехали косить. На стане нашлись старые знакомые, даже одноклассники. В степи я сразу разделся до трусов и Витька -по моему примеру. (Я это к тому, что здесь загорать не принято. Мужчины работают в рубахах навыпуск и в кепках или фуражках, женщины мажут лица самодельной мазью – “жировкой”, а на голову наворачивают косынку, так что только нос торчит.) Ещё через три дня мы с Витькой сильно загорели и сторож, которого все звали просто Дедом, начал к нам приставать. Чего это вы, пацаны, загоряете, здесь никто не загоряет, здесь не город. А ты, докторов, научился в городе и Витьку спортил. С него девки засмеются, как увидют белую ж…у и прочее белое. Как сметана, а вся тела, как у этого, у негра. И так далее.

Витьку это как-то задело почему-то, и он решил работать без трусов. Кругом степь, никто не увидит. Я тоже, из солидарности, снял трусы и мы до обеда проработали в таком виде.

Обед привозила Зина-Серёга на возилке (это такая местная степная телега), запряжённой двумя волами. Не сидеть же ей в селе, когда все в степи. Посуду мы вечером привозили на стан.

Подходило время обеда, Витька стал как-то вертеться на сиденьи, а потом остановил косилку и подошёл ко мне: “Ты трусы не потерял, случаем?” Оказалось, потерял. Как и Витька, я положил их на сиденье, чтобы не обжечь голый зад. Что теперь? Скоро приедет Зина-Серёга, а на нас из всей одежды только обувь. Как она отреагирует на голых парней? Лучше не рисковать. И поэтому, как только вдали показалась возилка, Витька заглушил движок и мы оба залезли под трактор, чтобы наши голые зады были скрыты под ним. Возможно, конечно, надо было прикрыть зады скошенной травой, так кто ж его знает, после всего-то…

Когда возилка подъехала ближе, Витька заорал: “Серёга, стой, оставь обед и двигай дальше! Не подъезжай, говорю!” Так ведь, кто видел женщину, пусть и считающую себя мужчиной, которая не подошла бы посмотреть, в чём, собственно, дело. Почему нельзя подъезжать? А подходить? Витька продолжал надрываться: “Серёга, мать твою так и этак, тебе говорят, не подходи!” А она: “Да я только гляну и назад.” Ну что ты будешь делать! Я тоже заорал, чтобы не подходила. Никакого эффекта. Подошла, присела около нас и узрела наши голые задницы.

Как она завизжала, моментально позабыв, что она мужик Серёга! Ах вы, сопляки (мать-мать-мать), соблазнить меня удумали(мать-мать-мать), да я вас сейчас (мать-перемать)! И по нашим голым задницам и ногам длиннющим плетённым кожаным кнутом, которым погоняют волов! Больно-то как! Мы выскочили из-под трактора и бегом в степь. Догнать нас она, конечно, не могла, но вслед нам орала, что у неё дети уже армию отслужили, а таких щенков она и видеть не хочет, Ишь, чего захотели!

Мы остались без обеда и ужина, потому что смогли прийти в на стан, когда уже все спали, кроме Деда и кухарки, у которой были амуры с кем-то из парней. Одев трусы, мы попросили кухарку дать поесть, но кроме молока и хлеба ничего не получили.

Мы поработали ещё два дня (уже в трусах) потом Витька поехал поступать в сель-хозинститут на механический факультет. Знания у него, как я понимаю, были не очень, но поскольку он был колхозным стипендиатом, то его приняли. Надо знать Терешку Хитрожопого, уж он заставил Витьку грызть науку, ему нужен механик, а не абы кто. Это уж точно.

А Зина- Серёга никому не рассказала о случившемся. На следующий день вела себя, как будто ничего не было. Так а что было-то?

Не влезай-убьёт!

С чего эта история началась, трудно сказать точно. Можно начать с появления в общаге Мани. Маня была девушкой необычной. Где-то под метр восемьдесят, с плечами сорок восьмого-пятидесятого размера. Казалась, она была туго накачана воздухом, но сложена очень пропорционально. Всё на своих местах. И мышцы, как у борца. И очень при этом женственно, сплошное любование. Только вот, как бы сказать, насчёт пропорциональности. Ну, вокруг нас не было парня, пропорционального пропорциям Мани. Все такие шибздики в сравнении с Маней.

Алька при виде Мани обомлел: “Это ж какая фемина! У меня такой ещё не было! Надо!” Ой. “Алька, - говорю, - дубина стоеросовая, она же тебя разделает, как это самое. Потом мы тебя по- новой не соберём.” Никакой реакции, как будто не слова, а сотрясение воздуха. Ну и получил больничный на несколько дней. Она ему съездила по челюсти, чуть не сломала. Всю физию раздуло, жрать не мог. Альке этого мало оказалось. Он всё повторял своё: ах, какая фемина!

Можно начать с того, как на городских соревнованиях по борьбе я не занял никакого места и потому был зол на весь свет, хотя злиться надо было на себя. Маня всё это видела и относилась ко мне соответственно. И тренер при всех обозвал меня балериной.

Собственно, меня Маня не волновала, да и её полупрезрительное отношение – тоже. Мне и без этого было тошно.

Мы ходили купаться в компании с девчатами. Считалось, что если такая смешанная компания, то девчата заняты. То есть, если только они сами на кого глаз положат, а так местные ни-ни.

Так вот мы идём купаться, а Генчик отодрал от столба едва державшуюся жестянку с надписью ”Не влезай- убьёт!” и сунул её Альке: “Это тебе привет от Мани.” Мы рассмеялись, а Алька был в таком состоянии, что смеяться не мог. Заклинило парня. Это ж как же ж так же ж, у всех на виду такой отлуп! А ведь такая фемина! Да и его, Альку, по челюсти съездила. Но жестянку взял. Вытащил свой замечательный универсальный ножик и стал прорезать в ней буквы. Шли мы медленно, трепались, так что пока дошли до Бии, в жестянке была почти прорезана надпись, должен был получиться трафарет. Алька потом сам не мог объяснить, зачем он это сделал: “Ну, мальчики, оно само как-то.”

Пришли, разделись. Был июль, вода в Бии холоднющая из-за тающих ледников. Особо не поплаваешь, да и течение сильное. Макнешься – и на песок греться. Сначала просто разговаривали, а потом запели новомодную песню: “Теперь я в Бийске проживаю, в потолок себе плеваю, кушать-пить-курить у меня есть. Я говорю, как мне сказал один: кто в Бийске не жил, тот не гражданин.” Мне эта песня не нравилась из-за “плеваю”, поэтому запел потихоньку нашу старую: “Ой ты Бия, Бия –мать, Бия-матушка река.” Генчик мне подпевал, рядом сопел Алька, заканчивая изготовление трафарета. Остальные пели с девчатами.

Девчат разморило и они постепенно позасыпали. Алька закончил изготовление трафарета и не знал, что с ним теперь делать. Мы тихонько напевали одну песню за другой. Наконец, Альку осенило. Он сорвал длинную ветку и осторожно положил трафарет на живот Мане. Это было опасно, потому что Маня могла проснуться и рассвирепеть. А в свете недавнего травмирования Алькиной физиономии – неизвестно, чем это могло закончиться. Но проехало. И всё-таки, на Манином животе созревало предупреждение “Не влезай – убьёт!” А Маня девушка серьёзная. Ничем хорошим это закончиться не могло.

Мы макнулись ещё пару раз, попели песни, покурили, потрепались “за жизнь”. Надо было будить девчат да и собираться. Мы с ребятами обулись, чтобы было легче взбираться на крутой берег. Фрей дёрнул Светку за ногу: “Пора-пора!” Девчата, проснувшись, лезли в воду, визжали, само-собой. Мы даже не заметили, как подошли эти трое.

Ну, двое - просто парни нашего возраста и размера. Зато третий – мамочки! – такой шкаф метра под два. Тогда Шварценеггера не было, а так этот парень, как молодой Арнольд. Только ростом повыше. Как раз Маня вышла из воды и они уперлись друг в друга глазами. Алька, видя такое, просто озверел. Он сразу понял, что - всё, труба! Собственно, ему и так ничего не светило, но терпеть такое Алька не мог. Он подскочил к парню, встал в боксёрскую стойку: “А ну вали отсюда!” Парни захихикали: “Ты глянь, Вася, буксир какой! Сделай буксиру!” Для Васиных размеров Алька был смешон, килограмм сорок разницы, только Алька этого не видел. Фемину уводили, вот что. Да и меня это разозлило. Не то, чтобы меня Маня волновала, но по правилам надо было парня прогнать.

Я тоже подскочил к парню с предложением валить. Маня презрительно так: “Ты-то ещё куда, балерина!” Парень повёл рукой, мол, убирайся. Не знаю, что со мной случилось, мозги совсем отшибло, что ли. Только я пригнулся под эту руку, захватил её, завёл себе на плечо – и шарахнул парня об землю броском через плечо. Парень крепко врезался головой и плечом. Я сразу вскочил и встал в стойку, выставив руки перед собой.

В здравом уме ни за что, никогда не рискнул бы. Во мне было тогда шестьдесят пять килограмм, а в парне, наверно, не менее ста. Да и мышцы у него – и у меня. Нет. Нема дурных. Я же говорю, что мозги отшибло. Даже трясло всего.

Парень взвыл: “Я тебя!”- и протянул руку ко мне. Я ударил его носком туфли под колено, он слегка поджал ногу, а я ещё раз его броском через плечо. Разница в росте была большой, потому он опять сильно ударился. Только я на этот раз нажал предплечьем ему на горло, руку его положил на колено и нажал: “Дёрнешься – руку сломаю!” Какое там сломаю, такое бревно. Не знаю, насколько он поверил. Я откатился вперёд и вскочил. “Вали, - говорю, и сявок забери.”

Алька, в общем, боксёром был неплохим, занимался ещё в школе. И потому сразу пошёл в атаку, положив парней, назвавших его буксиром, несколькими ударами.

Конечно, мой противник мог меня просто порвать, не знаю, почему не сделал этого. Просто повернулся и пошёл. Побитые парни за ним.

Маня пошла в атаку: “Ты, ты! Кто ты такой? Кто тебя просил? Вон на городских надо было, а не здесь! Чего ты лезешь, когда тебя не просят? Есть в городе кто, под кого ты не лёг?” А меня всё трясло. В прения пускаться не собирался, Маня всё равно в мужских правилах не секёт. И потом, там, откуда она приехала, правила могут быть другими. Своё дело я сделал, ну и идите вы все, в гости к бениной маме.

Когда мы поднялись на берег, оказалось, что Светки нет, пропала, исчезла, смылась. Оказалось, она побежала за этим Васей, объяснять ему, что это два-три московских и ленинградских дурака, психи. А Маня нормальная девушка и ждёт его, Васю, завтра там-то во столько-то.

Утром у Мани на животе проявилось трафаретное предупреждение. Теперь же оно когда исчезнет! Что было! Она ворвалась к нам с вопросами: какая зараза это сделала? Какая сволочь хочет получить по морде? Она считала нас нормальными мужиками, а мы оказались последними скотами.

Юрка сказал что-то вроде: “Маня, если он придёт, то сразу на живот смотреть не будет. А если увидит и испугается, то грош ему цена. Так что не писай в тридцать три струи, а жди, придёт или нет.” Маня плюнула и ушла, пообещав оторвать голову, когда узнает, кто этот гад.

Вася, конечно, пришёл и началась у них с Маней всякая любовь с картинками.

Да, Вася Остапчик оказался чудесным парнем. Мы с ним дружили, пока нас жизнь не развела.

Героический Кузя

Ученья были отчётные, за весенне-летний период обучения. Мы с Дуйсенбаем обслуживали машину, а Кузя отошёл в кустики. Ну, надо. Проходит время, Кузя не возвращается. Как же его, однако, развезло. Через полчаса пошли поторопить.

Место, где Кузя сбыл, нашли сразу. Рядом натоптано, ветки поломаны. Кузи нету. Дуйсенбай заявляет, что Кузю похитили. “Пошёл бы ты, Дуся, - говорю, мужики из ЦРУ, да?” Он рассердился: “Сколько раз говорю, не зови меня Дусей.” Дело было старое, потому что Дуйсенбай - длинное имя и мы иногда пользовались “сокращённым” именем. Иногда он злился, иногда –нет. Дуйсенбай заявляет, что я слепой, как все горожане, а он охотник и всё видит. “Ну да, - говорю,- охотник из МГУ. Там у вас на кафедре – все такие охотники. За девками.” Его за эту страсть отчислили, и он пошёл служить. В общем, дело нужное, и то, и то.

Мы спорим, а тут появляется Кузя. Фингал на весь портрет, губы разбиты, хэбэ в хлам, в руках пистолет и планшет с картами. Начал рассказывать, как закончил свои дела под кустом, принялся застёгивать штаны, а на него набросили мешок и поволокли.

Не успел он это рассказать, поднялся переполох, орут “строиться!” Стоим мы, Кузя с разбитой мордой тут же. Выходит посредник и говорит, что на офицера соседней части совершено разбойное нападение, разбиты кости лица, украдено табельное оружие, карты с нанесённой обстановкой. Судя по погонам, это сержант вашей части, потому что других с такими погонами рядом нет. Если кто, мол, знает, кто совершил преступление, то…

Кузя говорит, что это он. Рассказал, как разведка пехоты его украла из-под кустика, доставила к этому лейтенанту, как тот стал хихикать, что вот, дескать, обделались вы, ударная сила, и всё такое. Покажи, значит, на карте, где у вас что. Как положено, раз вляпался. На пенёк карту положил и пистолетом прижал, чтоб ветерком не унесло. Или для антуражу. Кузю этот пистолет привёл в бешенство. И этим пистолетом приложил его по голове, парень с автоматом рядом стоял, его–тоже, взял карты, пистолет и вернулся в родную часть. И всех делов. Доложить о происшествии не успел, вернулся вот только что, перед командой “строиться!”

Скандал был красивый. Литера этого перевели в другую дивизию, подальше от позора. Героическому Кузе дали отпуск. На Кузю все показывали пальцами, не часто так бывает: дал по рылу офицеру – и поехал в отпуск на третьем году службы. По-скольку он служил уже третий год, так его по-быстрому после приказа дембельнули.

Но это ладно. Был хороший разговор с замполитом. “Как можно, товарищ Кузнецов, бить своего советского офицера по лицу? Вообще офицера.” Кузя говорит, что бил не офицера, а противника. “Но ведь противник условный.”- говорит тот. Кузя отвечает, что он бил условно, настоящего врага уж он заделал бы. “Ну а если бы - товарищ генерал?”-поднял палец замполит. Кузя пожал плечами, какая, мол, разница, можно и генералу заехать, делов-то. Замполиту мало. Ну, а если бы Генеральный Секретарь нашей партии? Тоже? Кузя встал по стойке “смирно!” ”Товарищ майор, Генеральный Секретарь нашей партии ни при каких обстоятельствах не станет моим противником, товарищ майор! Разрешите идти, товарищ майор?” Вышел из палатки, закурил и сказал: “Ну что ты скажешь, Медный Лоб на своёй лошаде.”