Рассказы

— Объясняют? — спросил Виктор. — Ну, ладно… Ты тогда нам, темным, хоть чего-нибудь расскажи, просвети нас. Во… — показал он на черный рупор репродуктора. Старинное радио у бабки на кухне висело. Теперь уж таких нет. Но оно работало. Виктор крутнул его, включая. Там запели. Потом выключил и к Силычу приступил: — Вот объясни, как оно орет. Ведь человека там нету.

— Нету, — подтвердил Силыч. — Он в Москве.

— А как же мы его слышим?

— Ну, как, по проводам, — снисходительно объяснил Силыч.

— Чего ж, от нашего Калача до Москвы провода протянули?

— Конечно, — уверенно сказал Силыч. — Везде провода, по дороге. Ты чего, не видал?

— А как же в машине? — не отставал Виктор. — Ты в машине едешь, а у тебя радио играет. Тоже по проводам?

— Ну, там другое дело. Там радиоволны… — пошевелил пальцами Силыч, как бы демонстрируя.

— Вот ты мне и объясни. Да не так вот… — тоже пальцами пошевелил Виктор, передразнивая. — А по-настоящему, как тебя в техникуме, на лекциях учили.

— Ну, ты даешь… Приемник тебе объясни. Да там столько всякого понапихано… В мастерской специалисты ничего сделать не могут. У соседа вон чинили-чинили, пока не выкинул. А у меня какая специальность? — попёр на Виктора Силыч. — Какой я техникум кончал? Автомеханический. Я вот тебе в машине…

— Спокойно, — остановил его Виктор. — Спокойно, не волноваться. Не надо мне приемник, в котором понапихано… Ты мне радио вот это объясни, — снял он со стенки черный рупор. — В нем бумага, — постучал он пальцем по черному картону, да вот тут какая-то хреновина. И все. Пионеры, школьники делают. Мой пацан вон не такие мастырит. А ты с техникумом, объясни.

— Ну, чего ты пристал?! — обозлился Силыч. — Прилип как репей со своим радио. Собрались выпить, по-человечески, а ты вечно…

В общем, выпивка поломалась. Силыч налил себе почти полный стакан, высадил его и ушел. Обиделся.

Домой шел и в душе матерился. «Стерва, язвенник гнутый выставляется… Рубль положил… Нету… — передразнил Силыч. — Нету, нечего и садиться. А то чужую водку жрет, да твоим же салом тебя же по мурсалам. И те тоже лыбятся…обругал он остальную компанию. — Прямо сикают от счастья. Как же, Силыча дундуком выставили. Какая радость! От зависти… Курва… Жить не умеют, раззявы, и на других косоротятся. На чужой карман. Все считают там, пересчитывают, сколько и чего… Да откуда взял. Откуда взял, — пообещал завистникам Силыч, — оттуда и еще возьму. И буду брать. И буду жить. А вы локотки кусайте, язву наживайте. Гнутики… Шкелеты…»

Силыч плечи расправил и пошел дальше, крепкий, налитой сорокалетний мужик.

«Хрен с ним, с вашим радио, — усмехнулся он. — Оно мне как-то до фени… Я и без радио…»

И вправду, Силыч без знания радио обходился. Кормил его автобус, и неплохо. Правда, в последние годы стало потруднее, контролеры там всякие и прочее. Но для дураков потруднее, а для умных, может, и легче. Силыч дураком не был, он знал, что и контролеры, и все остальные тоже жить хотят. Он умел с людьми обходиться. Не то что некоторые, у кого руки трясутся. А Силыч был человеком. У него и друзья были соответственные. Он знал, с кем дружить. В милиции, например… Зато уж с рыбой, с вялкой, Силыч не хоронился и не прятался. И по базарам не шнырял, потаясь. А делал все как положено, в открытую, спокойно. И возил куда нужно, и цены брал, какие другим и не снились.

Дом стоял у Силыча, из шести комнат. В гараже — вишневый «жигуль». Жена с золотыми зубами и все пальцы в кольцах. Сберкнижки были у жены и у него. На детей тоже завели, на всякий случай. Два парня у Силыча было: один в армии, другой подрастал.

Одним словом, Силыч жил. И очень многим не мешало бы у него поучиться, пока есть возможность. А не выставлять себя со всякими репродукторами.

Вспомнив об этом проклятом радио, Силыч стал думать о нем, размышляя, что это и вправду интересная штука. Где-то там, за тыщу верст, поет, а здесь слышно. Он поднапрягся и попытался прикинуть, как это так выходит, что слышно черт-те откуда, от самой Москвы. Он даже остановился, помыслил, вспоминая далекую школу и уроки ее. Но школа когда-то была и вся вышла. О техникуме и говорить не стоило: за «корочки» платил, не за что другое. Так что постоял Силыч, а в голове не прояснело. О телевизоре еще подумал. Там и вовсе: где-то пляшут и поют, даже в Америке, а ты гляди на них. Вот они, красотули, только что пощупать нельзя. «Техника, одним словом», — вздохнул Силыч. Вздохнул и тут же разозлился: «И хрен с ней, с этой техникой. Я им за это денежки плачу, чтобы они пели, и плясали, и придумывали, как себя показать. Пусть сидят головы поломают, а я денежки заплачу и глядеть буду. Не клят и не мят».

И захотелось Силычу выпить, потому что немного расстроился. На пути стояло кафе-«стекляшка». Он зашел туда, и вовремя: откуда ни возьмись туча наползла, и должен был начаться дождь. В «стекляшке» с выпивкой оказалось туго. «Синий платочек» стоял, «алжирское». Силыч его презирал. И коньяк. Хоть и три звездочки, но все же…

Силыч поглядел на витрину, выразительно хмыкнул. За спиной оказался какой-то алкаш, полузнакомый. Он Силыча правильно понял и поддакнул:

— Для нашего брата, из стройбата, он клопами воняет. Матерь иверскую бы!..

Он в больное место попал. В самое что ни на есть сегодня болючее.

— Какими еще клопами? — медленно повернулся Силыч и разъяснил спокойно: Коньяк. Чистый, коньячный спирт. Три года выдержки. В дубовых бочках. Ну-ка, открой бутылочку, — ошарашил он буфетчицу и полюбовался. Эффект неплохой получился. Алкаш тоже рот разинул. А Силыч продолжал убивать его, — Два стаканчика. Сейчас вот угощу товарища. Чтоб он знал. И языком зря не болтал.

— Его лимоном закусывают, — уже за столиком объяснил Силыч алкашу. Силыч знал. Он одно время в городе с врачихой путался. Бывал в ресторанах. — И сахарок сверху. Сахарная пыль такая. Усек?

Алкаш молча кивнул головой. Ему было не до пыли, даже сахарной. Он ждал стакана с пойлом, все еще не веря. И получил его наконец.

— Надо выпить — мы выпиваем, — веско сказал Силыч, поднимая стакан. — Не то что некоторые. Про радио, может, и не знаем. Но надо выпить — пьем коньяк. Об рубле не плачем.

Выпили. Лимона на закуску не было. Жареный хек пошел.

За стеклом между тем потемнело. Люди побежали от дождя прятаться.

Алкаш после коньяка морщился.

— Закусывай, — предложил ему Силыч. — Закусывай, еще нальем. Ешь, пей, только мозги не канифоль. А то есть такие гнутики.

— Ты про чего?

— Да про того…

Тут гром шарахнул. Кое-кто даже пригнулся.

— Про то… — толковал Силыч. — Есть такие любители, угостишь их, выпьют и начнут вопросы задавать. Почему да почему, мол… Почему гром вот гремит? указал он рукой.

— Какой гром?

— Да простой. Сейчас вот какой долбанул. Или ты глухой?

— А-а… Гром… — послушно поддерживал разговор алкаш. — Это имеет назначение… Природа.

— Назначение… — презрительно произнес Силыч и объяснил: — Электричество, вот. В тучах там. И там вот получается такая картина…

Собеседник слушал, согласно кивал головой, потом спросил:

— А как же зимой, а? Вот зимой грому не бывает. Точно.

— Зимой? — задумался Силыч. — Зимой… — и тут же начал краснеть от коньяка и гнева. — Вы что? Вы что, сговорились? Я вам профессор какой из института, на ваши дурацкие вопросы отвечать… Я же тебе по-русски сказал: жри коньяк, но вопросов никаких. Я их ненавижу, эти вопросы, понимаешь?

Снова выпивка была безнадежно испорчена. Хмеля прибавила, злости и какой-то горькой обиды.

Силыч дождался, пока тучу пронесло, и подался домой. С главной улицы он свернул, чтобы еще какой дурак не встретился, с вопросом. Свернул он с Октябрьской и почти добрался до своего дома, но вдруг притормозил. Спешить было некуда и незачем. Это он как-то сразу понял. Куда спешить, если придешь, а жена рыпеть начнет, вместо того чтобы посочувствовать. У нее же на все один ответ: не пей, и точка. Ты ей хоть вывернись наизнанку, она будет свое талдычить, выскаляться золотыми зубами. Она, как эти зубы вставила, вроде высшее образование получила, ей вовсе в рот не въедешь. «Придется поставить вопрос в парторганизации…» — передразнил жену Силыч.

— Э-эх, стерва… — горько вздохнул Силыч и уселся на лавку под чей-то забор. — Стерва…

И сам он не мог понять, кого ругает: жену ли, судьбу — все тут сошлось в одну точку.

Закурил Силыч. И горькие раздумья, словно тучи в ненастье, поползли одно за другим.

И вправду ведь, если разобраться, жизнь получалась поганая. Снаружи вроде ничего, а вот в середке… Та же выпивка. Ну, конечно, не как другие, не сшибаешь, не ждешь, когда угостят. Надо выпить — выпил.

— Выпил… — повторил он вслух язвительно. — Выпил и дурака получил.

Да если и по-доброму, на свадьбе или на другой гулянке какой — тоже не сахар. Силыч любил выпивши поговорить, поучить уму-разуму, слегка погордиться. А жена его за рукав тянула да щипала под столом до болятки. А дома ругала: «Не язык у тебя, а помело. Хуже бабы… Доболтаешься… Машину отымут!»

Машину… Эта машина ей заместо божьей матери была. А ему, Силычу, если разобраться — пользы никакой. Баранку Силыч и так всю неделю крутил. А в субботу и воскресенье, хоть умри, на базар надо ехать. «Поедем, отец», передразнил жену Силыч. Поедем… Здесь идти-то до базара два шага. Но надо ехать, иначе такой скандал, жить не захочешь.

Поехали. Жена, как сядет в машину, вытянется, глаза вылупит и все по сторонам косит — глядят на нее люди или не глядят. Хочется, чтоб глядели, завидовали. И все за рукав тянет: «Не спеши…» Чтоб помедленнее, как на похоронах, чтоб весь белый свет увидел… королеву. Знакомых заметит, губы так подожмет, капнет: «Иду-ут…» Автобус обгоняют, тоже не промолчит: «Е-едут… толкутся… Сидели бы дома».

Потом жена по базару таскается. А он, как дурак, возле машины с такими же кучерами стоит, тары-бары разводит. Пива не выпьешь, о другом уж не говоря. Да все поглядывай, как бы чего не отвернули. Люди вроде свои, а могут по-свойски и обстряпать. Вот и ждешь, пока этой принцессе по базару шалаться надоест. Пока она веник какой-нибудь купит ободранный или семечек стакан. Нашалается, придет, оглядит искоса автомобильную свадьбу, прошипит на кого-нибудь: «Запорожец» несчастный, а она еще задается…» С тем и поехали. Вот тебе и машина, счастье великое…

А с детьми… Старший сын вырос, Силыч его в инженеры метил, все мечтал об этом. Не получилось. Хотя Силыч со своей стороны… Все было договорено, и люди нашлись. Все уже было на мази. А сын не захотел. Устал. Отдохнуть, говорит, надо. Уперся и не пошел. Усталый. Скамейки выворачивать он не усталый.

Была такая история. Довольно смешная. Бугаю силы девать некуда, он ночью с гулянки шел и у соседа скамейку выдернул и рядом поставил. Пошутил, значит. Сосед-пенсионер на другой день поохал и вкопал другую, покрепче. Силычев сынок ее снова — как редьку, и снова к забору ее, культурно. Сосед разозлился, два стояна со здоровыми комлями в землю вогнал, залил их раствором, а сверху брус присобачил, скобами. Но молодежь нынче пошла упорная. Постарался сынок, хоть и усталый. Уж сколько он этот дот курочил, но вывернул.

Силыч, когда узнал, смеялся: «Вот здоровый дурак…» А сейчас тоскливо ему было: «Здоровый-то, здоровый, но ведь дурак…»

От печальных дум Силыча стало размаривать, ко сну клонить. И пошел он домой. А дома втихую, пока жена не увидела, в гараж нырнул, выпил там и уж тогда объявился.

Жена, конечно, начала лаяться. Но другого Силыч и не ждал. Он сел на крыльцо и горевал о несчастной жизни. Тут как раз сынишка пришел, младший. Вошел он в калитку, Силыч к нему.

— Вовка, ты знаешь, как радио устроено, а? — он с такой надеждой его спрашивал, даже с болью. — Ну, радио?.. Какое говорит? Вы в школе, наверное, проходили? Вовк…

Ах, как это нужно было Силычу… Как ждал он ответа. Но Вовка отца не понял.

— Какое радио?.. Нужно оно мне…

— А гром? — с последней теперь уже надеждой, тихо спросил Силыч. — Почему грому зимой не бывает? Вовка на отца поглядел недоуменно и позвал:

— Мамк… Иди сюда.

А Силыч заплакал. Горько заплакал, опускаясь на крыльцо. Безутешно. Он притянул к себе сына рукой, со всхлипом сказал:

— Не плачь, Вовка… Мы в кружок пойдем и все изучим. Запишемся и будем ходить. Не только что радио, телевизор изучим! — воскликнул он. — Цветной! Назубок! — поставил он точку и в слезах, но с гордостью оглядел окрестность. И кой-кому покажем. Не горюй, Вовка, не плачь…

Тут подоспела жена и кое-кому вытерла слезы.

Наутро Силычу было плохо. Во-первых, конечно, жена. Во-вторых, башка трещит. От жены он в гараж ушел. Там же и подлечился. Потом в яму залег, под машину, курил, вспоминал вчерашнее. Все вспомнил, прикинул и решил этому гнутику отомстить. Подстроить ему какую-нибудь козу, с лишением прав. Подумал он, подумал и придумал. Радио радиом, гром громом, а подстроить какую-нибудь бяку Силыч умел.

БИЗНЕС

Как-то летом Максимова закрыли. Конечно, не самого Петра Максимова, его вряд ли кто может закрыть, не та фигура. Закрыли магазин, где Петро торговал. Но по хутору пронеслось: «Максимова закрыли».

Прошел день, другой, прокатилась неделя. И вот тут почуяли, что такое магазин. Раньше Максимова ругали, за глаза да и в глаза ему доставалось. Теперь каялись.

Без хлеба, конечно, не сидели. Привозили хлеб из пекарни и торговали прямо с колес. А вот со всем остальным. Запасов особых никто не держал, ни к чему вроде, не война. А теперь и обернулось. Не знаешь, куда бежать: в Вихляевку за шесть верст или в Ярыженский за столько же.

У баб на день по десять раз всякое кончалось: то соль, то спички. Но они как-то обходились. Беготни, правда, больше стало по хутору, суеты. У мужиков дело обернулось серьезнее. Куревом запаслись, а вот с выпивкой стало плохо. Ее ведь в запас не возьмешь, не получается. Да и где таких денег набраться, чтобы ящик, положим, купить и не знать горя. Попробуй заикнись бабе.

И запели мужики матушку-репку. Как божий рай вспоминали они недавние времена, когда можно было спокойно опохмелиться. Зайти в магазин, а она стоит там, белоголовочка, тебя дожидается. Одним словом, были времена, да прошли. А теперь за свои собственные — и не враз. Куда-то ехать, да еще на чем, да открыто ли там, да есть ли, а привезешь — как всегда, не хватит, и начинай все сначала. Не жизнь, а мука господня.

И вот на вторую неделю такой беды, где-то под вечер, пронесся по хутору слух, что Амочаев торгует водкой, настоящей фабричной, по пять рублей за бутылку. И потянулся народ к усадьбе, проверить.

Все оказалось правдой. Входил человек с пятерочкой на просторный Митькин двор и выходил с бутылкой. Как в кино. Входил, здоровался, выразительно глядел на хозяина. С Клавдией разговаривать непривычны были, она — баба крутая. А Митька — свой человек, его и спрашивали:

— Митрий, у тебя есть, что ль?

— Имеется, — с готовностью отвечал Митька.

— Ну, неси.

Митька, щелкнув пальцем, открывал ладонь, напоминая о вечном законе коммерции. Пятерка ложилась на руку и исчезала в кармане. Исчезал на короткое время и Митька, но тут же возвращался с бутылкой. Клавдия по базу ходила и ухом не вела, вроде все это ее не касается. Но как только закрывались за очередным посетителем ворота, Клавдия говорила короткое:

— Давай.

И перебирались деньги в Клавдин карман, теперь уже на постоянное жительство.

— Боишься, украду? — насмешливо спрашивал Митька.

— Боюсь, — коротко отвечала жена.

— Да-а… — вздыхал Митька. — А между прочим, я этот бизнес придумал. Не твоя голова скумекала. Чего ж я пропью эту пятерку? Сам у себя куплю и напьюсь? Да? — ехидничал он. — Ты же видишь, я на нее и не гляжу, на эту водку, — демонстративно отворачивался он.

Жена Клавдия была большая, толстая, ее трудно пронять.

— Нехай, — говорила она спокойно. — У меня целее.

— А вдруг сдачу надо дать? Чем? К тебе в лифчик лезть? В сейф?

Жена не слушала и уходила к своим делам. Митька досадовал. И не за деньги он переживал. Они ему и в самом деле не нужны были, эти пятерки. Но пустой карман как-то удручающе действовал. Не создавая полного эффекта.

А ведь все придумал он, лично. А Клавдия не сразу и согласилась, опасаясь подвоха. Но Митька ее убедил. Вместе сели на мотоцикл, смотались в Вихляевку, купили ящик, хотя Митька уговаривал сразу два. Но Клавдия купила ящик, для пробы.

Водку продали в тот же вечер. Все двадцать пять бутылок. И тридцать четыре с полтиной оказались в кармане чистенькими.

Клавдии это понравилось. И на следующий день привезли три ящика. Торговля шла бойко. Митька на выпивку не глядел, иное в голове было. Прохаживался он по своему двору гоголем, с готовностью отвечал:

— Имеется… А как же… — щелкал пальцами, подставлял ладонь и прятал деньги в карман.

Ему все не верилось. Вроде с неба падали дармовые деньги. Бутылка — и рубль тридцать восемь. Еще одна — и уже почти два восемьдесят: считай, трояк. Три рубля — его тариф был, дневной, зарплата. Бабы в бригаде за день иной раз и два рубля не вырабатывали, а день-деньской внагибку, на плантации. А тут на тебе: денежки сами идут и вроде прыгают в карман.

Странное было чувство, доселе неведомое, но приятное. И забирало оно крепко. Митька даже о водке забыл. Иной хмель кружил голову.

«Рупь тридцать восемь на десять — пятнадцать рублей… Ну-ну! — удивлялся Митька. — Можно жить. Столько и Тарасов за день не заработает». Тарасов был первым механизатором, работягой.

«Пятнадцать, да еще пятнадцать, да семь… Тридцать семь рубликов! изумлялся он своему барышу. — Бабе месяц надо пахать, а тут…»

И сами собой в голове складывались цифры и цифры. Красные бумажки мелькали и другие, посерьезней.

Амочаевы жили неплохо. У самого — твердый оклад. Клавдия — всю жизнь учетчицей. Грех жаловаться. Дом хороший, и в доме, и в сундуках кое-что. Но теперь Митьке иное стало мерещиться.

— В бога мать, — рассуждал он. — Какие мы деньги теряем. Они под ногами паданкой лежат, а мы ходим, разиня рот, — толковал он брату, двоюродному, тот по соседству жил.