Рассказы

— Слушать будешь. Сам же говоришь, нудишься.

— Брехни всякие?

— Чего брехни… Концерт найдешь, песни.

Федор пренебрежительно хмыкнул, но приемник оставил. И как только ушла дочь, он включил его, покрутил колесико, нашел ясную человеческую речь, прислушался.

Прислушался… и слушал битый час не отрываясь. Рассказывали про муравьев. Да, да, про тех самых мурашей, какие под ногами ползают. Федя на них никогда и не глядел. Он и забыл уж, какие они есть. Мураш да мураш. А оказывается, эти самые муравьи, они не хуже людей. Там у них тоже солдаты есть и работяги. И воюют они, и с друг дружкой разговаривают. Федя слушал и диву давался.

Когда передача кончилась, он размышлял, все более изумляясь. И захотелось ему на живого муравья поглядеть. С трудом дождался он, когда кто-нибудь в палату заглянет. Долго втолковывал удивленному соседу свою просьбу. И тот принес в спичечном коробке несколько муравьев.

Федор взял одного осторожненько, боясь раздавить. Взял его, начал разглядывать. И, странное дело, муравей, казалось, тоже глядел на Федю большими выпуклыми глазищами.

— Здорово… кум, — усмехнувшись, сказал Федя.

И он бы особо не удивился, во всяком случае не испугался, услышав в ответ писклявое: «Здорово, коли не шутишь». Но муравей молчал. Хотя мог говорить. Но, конечно, по-своему.

Вдоволь наглядевшись, Федор велел муравьев назад отнести, на то же самое место, к дому. И снова включал приемник.

Вечером, когда все в палате собрались, Федор рассказал про муравьев. Мужики слушали внимательно, удивлялись, не очень-то верили. Но слушать слушали.

И в другие дни Федор что-то интересное всегда рассказывал.

Пришли как-то соседи, а Федор им с ходу, в лоб:

— Десять миллионов, это как?

— Чего… Каких десять?

Федор не ответил, он думал, уперевшись взглядом в потолок. Думал-думал — и снова:

— А сто миллионов, не хочешь?

— Какие миллионы, чего ты?

— Вот и чего, — зло сказал Федя. — Десять миллионов за танк, за один. А за самолет плотят сто миллионов долларов. Передавали. Это ж надо… — он не выдержал, заматерился.

— Бессовестные, а еще больные, — сказала какая-то баба, проходившая мимо.

Прикрыли дверь.

— Сто миллионов… — не мог успокоиться Федя, глаза его горели. — Человека ухандокать — сто миллионов. Да ты топор купи за трояк и круши.

— Топором много не убьешь, — возразили ему.

— Но сто миллионов это тоже… — развел руками Федя.

От таких денег он ошалел. Он их не мог представить.

— На хрена все это… — тосковал Федя. — Какую можно жизнь устроить. Больницу вот, положим, отгрохать, а?

— Уж конечно бы в коридорах не валялись, — сказал один из мужиков. Он неделю целую в коридоре лежал, пока в палате место освободилось.

— Все бы заводы, все ученые люди для мирных дел работали. Они б такого понапридумывали… Я вот шоферю. Ничего не скажешь, неплохая машина. Но зимой — мученье. Гаража теплого нет. А его б на эти деньги можно построить. А запчасти?

— Тоже мне, гараж… Сортир тебе еще теплый. Вон у нас на лесопилке потягай бревна из воды. Потягай, баграми. А зимой — обледенеешь, колом все стоит. Можно же придумать приспособление…

— Можно, — подтвердил Федор.

Говорили допоздна.

А на следующий день, когда соседи к ужину собрались, Федор их ошарашил:

— Все, — сказал он мрачно. — Конец. Дожились.

— Чего? Либо война?

— Хуже… — пообещал Федор. — С морковкой совместили.

Никто ничего не понял. Пришлось объяснить.

— Ученые додумались. Можно чего хочешь получить. Например, собака и лошадь вместе. Будет скакать и гавкать, вот так. Или тебя с морковкой. Будешь из грядки торчать и глазами лупать. А никуда не денешься. Совместили.

Вечер получился шумный. Все хором Федору доказывали очевидное. У собаки с лошадью не получится. А уж у человека с морковкой тем более. Вроде бы доказали.

— Я же слышал! — Из последних сил сопротивлялся Федор. — Вот этими собственными ушами, — и показывал их как вещественное доказательство. — Я запомнил, это в журнале написано. В библиотеке возьму журнал и докажу.

Но пришлось сдаться. Правда, до поры до времени. До выхода из больницы. Федор все же надеялся этот журнал разыскать и пхнуть в морду.

С приемником больничные дни потекли не в пример веселее. И не только потому, что возле уха то говорил, то песню пел неумолчный сверчок. Приходило иное. Приходили раздумья и уносили Федора от больничных стен то в прошлое, то к будущему. А то и вовсе далеко от родных мест, в незнакомые.

Махонькое колесико приемника нужно было трогать осторожно, и все равно при самом легком движении не одна и порою не две станции проскакивали мимо. И тогда вдруг приходила мысль о том, какая большая земля и сколько в ней много народу, если одним только касанием он проскакивает города и страны. И об этих странах, о людях, которые жили неведомо для Федора и не зная о нем, начинало вдруг думаться. И Федор пролетал мыслью над чужими землями, но почему-то все высоко. Он видел сверху реки, зелень полей и лесов, селенья, но снизиться, получше разглядеть чужую жизнь не мог. Почему-то сразу она становилась похожей на свою, родную. Такие же дома, огороды. Это было досадно. Приходилось вновь взмывать в поднебесье и плыть там, в высоте, над просторной землей.

Иной раз, наслушавшись последних известий и прочих страстей, Федор начинал думать про войну. Война виделась как в кино, с танками и огнем. Но что самое страшное, малые дети вдруг оказывались там и родные внучата, Васек и Оленька. Среди этого всего, меж танками, в огне и смерти. И такой очевидной представлялась ему вся нелепость войны для жизни людей, что оторопь брала. Как же другие этого не поймут? О войне Федор не мог думать долго, расстраивался, и голова болеть начинала.

Наверное, никогда ранее в своей жизни — да что там наверное — конечно же никогда еще не приходилось Федору проводить свое время в таких вот раздумьях. И не мякинная голова была тому виной, а просто жизнь. Сначала пацаном голодал, толком не учился. Потом все работа да работа. Детей растить, хозяйство держать, одна скотина сколько сил отнимала. Много было работы. И теперь, впервые за жизнь, Федор вот так лежал, день за днем, и ничего не делал.

Да так и отлежал положенное и вышел здоровым. А к приемнику привык и, выйдя из больницы, у жены денег потребовал на собственный. Шура не стала больному человеку перечить. Но, когда принес Федор сторублевый нарядный приемник и включил его, она все же осудила:

— Абы деньги тратить. Вон радио висит. Такие же халы-балы.

— Радио… — снисходительно отозвался Федор. — Там все Москва да Москва. А здесь хочешь с Европой, а хочешь — с самой Америкой переговаривайся, выдвинул он длинную, никелем блиставшую антенну.

— С Америкой? — завороженно глядя на антенну, переспросила Шура.

— Запросто, — подмигнул Федор. — Счас мы их вызовем, — и, поднеся ближе к лицу приемник, позвал: — Ало-ало! Америка! Как меня слышите?!

— Замолчи! — перепугалась жена. — Услышут еще и посадят.

Федор в ответ рассмеялся.

Но смех был, как время показало, плохой. С каждым днем Шура в этом убеждалась и убеждалась. То заведет муж про Африку и другие страны, в которые он поедет, то с министрами говорить собирается, то еще что выдумает.

Нынче вот вроде все нормально было, с работы пришел, поливал, а потом влезли ему в голову эти деревья, пропади они пропадом. Влезли, и все. И ужинать путем не поужинал, а теперь стоял на воле, папиросу смолил.

— Не натруждай головку, — снова попросила Шура. — Себя да и меня пожалей.

— Заталдычила, — отмахнулся Федор.

Шура горько вздохнула и стала прибирать на кухне. Федор на крылечко ушел, сидел там курил, о прежнем думал.

Уже разлился в мире летний вечерний сумрак, сливая серый забор, густое вишенье, высокие георгины. В подножии вишен белели петуньи, испуская тонкий сладковатый аромат. Красное полыханье заката отгорело, покрылось сизым пеплом, и ясный серебряный серпик месяца блестел с вышины.

А Федор думал-думал и вдруг догадался. «Семечка! — пронзила его ясная мысль. — Семечка, вот в чем дело».

— Семечка! — обрадоваино воскликнул Федор и к жене кинулся, рассказывать.

— Семечка!.. — говорил он Шуре взахлеб. — Семечка, вот в чем дело. Маленькая, а в ней все заключено. От яблочного — яблоня вырастает, от абрикосовой косточки — абрикосина. Понимаешь? От семечка все идет. Оно хоть малое, но в нем все заключено. Вроде как у человека. Дите еще не роженное, еще его носишь, с кулачок оно, а уже все в нем есть, — истово втолковывал Федор. Ему очень хотелось, чтобы Шура его поняла и поддержала. — Малое, но все есть… Головенка, сердчишко, маковое, но есть… Ножки, ручки… Все уже готовое. А потом все оно вырастает больше и больше. И в дереве так. Глазом не видно, а в семечке оно заключенное. А потом растет и растет.

Федор был очень рад своей победе. Он прямо на месте не стоял, приплясывал. А жена не больно радовалась. Поглядела она на мужа и сказала невесело:

— Пошли спать. Може, ночью тебя угомон возьмет.

Пришлось идти спать. И уж потом, почти засыпая, Федор вспомнил о прививке. Ведь на яблоню можно грушу привить — и получится. Он видел такие деревья, где на яблоне груши росли. Вспомнил он о таком случае, огорчился и проговорил, досадуя:

— Не кумекает башка.

— Ты чего? — спросила Шура.

— Башка, говорю, не кумекает, — повторил он.

Шура его признание по-своему поняла и горько заплакала. Плакала долго. А потом лежала, не спала и наутро решилась: пошла к доктору и обо всем ему рассказала.

Доктор был знакомый, Иван Николаевич. Он недалеко жил, на той же улице. Человеком он был свойским, все понял и в тот же день Федора увидал.

— Ты чего языком болтаешь? — спросил он. — В какую еще Африку собираешься?

— Не в Африку, пока в Бельгию, — кротко ответствовал Федор. — Туда путевки есть.

— Та-ак… Про президентов, про министров тоже говорил? К ним в гости собирался?

— Говорил, — честно признался Федор. — Но я же, Николаевич, соответственно, с мирными целями, — и все доктору объяснил, как и почему.

Николаевич был мужиком умным, Федора понял.

— Ладно, — сказал он. — Но ты все же поменьше языком болтай. Мало ли кто что подумает.

— А что? — догадался Федор. — Есть такое мнение, что я того? — и постучал себя пальцем по лбу.

— Есть, — честно ответил доктор.

— Вот… — заматерился Федор и тут же спохватился: — Извини, Николаевич.

— Ладно. Ты вот лучше при жене матерись, чем про Бельгию. Понял?

— Понял, — вздохнул Федор.

А дома жене сказал:

— Чего это ты по врачам бегаешь, а? Чего из меня дурака делаешь? Чтоб больше ни шагу, а то я тебе…

— Но я ведь, Федя, болею душой. У тебя ведь нет-нет, а потом эта… Как ее… Би-и…

— Бельгия.

— Ну да…

— Так я все равно туда поеду. Ясно?

— Ясно, — покорно ответила жена и загоревала.

Врачи не помогали. Нужно было бабку искать, какую-нибудь шептуху. Нужно было спасать мужа.

ОБИДА

Начиналось все по-хорошему: отработали, машины поставили, решили выпить. Рядом с гаражом бабка жила, у нее всегда и выпивали, чтобы по бендежкам не рисоваться. Сели, выпили, закурили, разговоры пошли о том да о сем. Правда, говорил в основном Петро Силяев, сорокалетний крепкий мужик. Силычем его все называли. Даже начальство к нему так обращалось, уважительно, Силыч.

Так вот Силыч при выпивке любил уму-разуму поучить. А прямо скажем, поделиться было чем. Силыч автобус гонял с самого начала. Как только в город асфальт проложили, он сразу понял, что это такое. Первым начал и пока не бросал. Хотя мог бы. У Силыча был диплом, техникумовский. Года три уже лежал, времени своего дожидался.

Как раз сегодня, за выпивкой, и зашла речь о дипломе. О пользе, так сказать, образования. И Силыч все правильно доказывал, что диплом, мол, хлеба не просит. А позднее он пригодится. Годы выйдут, тяжело станет баранку крутить, вот тут и пригодятся «корочки». Речь Силыча была правильной, и все соглашались.

Даже Виктор Бобошко, тощий хохол, до поры молча сидел, морщился. Видно, язва прихватывала. Язвой желудка он болел, врачи ему пить и курить запрещали. А он и пил и курил. Но ехидный был мужик, злой, может от болезни. Сидел он сидел, Силычевы речи о пользе образования слушал, потом сказал:

— Он тебе как корове седло.

— Кто? — не понял Силыч.

— Да диплом этот, — усмехнулся Виктор. — Ты ж его за рыбу купил…

Городок на Дону стоял, и рыба, особенно вяленая, на сторону шла как валюта, на вес золота.

— Как это купил? — заерепенился Силыч. — Мы лекции слушали, экзамены сдавали. Технология, электротехника… — стал припоминать он.

— Не… — не поверил Виктор. — Ничего ты не сдавал. Ящик рыбы отвез — вот и весь экзамен. А как был дундуком, так дундуком и остался, — он это вроде шутейно сказал, по-свойски, с усмешечкой.

А Силыч обиделся. Правда, виду особо не подал, но обиделся.

— Люди брешут, а ты повторяешь, — сказал он наставительно. — Ты вот пройди техникум, а я погляжу. Там лекции читают, объясняют все.