Рассказы

Отобедали. Молодежь в тени разлеглась, о чем-то своем беседуя. А Жору какой-то червячок точил и точил изнутри. Неспокойно на душе было, полезли всякие мысли.

Мятую газету со статьей и портретом уже выбросили. Но Жора не поленился, нашел ее. Он присел на кнехт, разгладил газету на коленке и стал глядеть на портрет улыбчивого парня. Котофей с Саней заметили, переглянулись, подошли к бригадиру.

— Проверяешь? — спросил Котофей.

Жора вздохнул, головой покачал.

— Нет… Я, ребята, тетку Дуню вспомнил. Тетка Дуня у нас жила по соседству, давно еще, сразу после войны. Она мне майские штаны сшила из своего материала. И отдала, носи, говорит. Без денег. Вроде подарка.

— Какие майские штаны? — удивился Котофей и на Саню поглядел. — Что за майские?

— Да носили тогда такие, на танцы, молодежь. Белый такой материал, вроде форсили. Простая холстина. А принято было. Белые штаны одевали и белые тапочки. Красиво…

— Ты, выходит, фрайером был? — засмеялся Котофей. — В белых тапочках?

Жора смеха его не принял.

— Тогда с мануфактурой тяжело было, — сказал он. — Каждая тряпка золотая. Бабы без исподнего ходили. Тетка Дуня сама раздетая. Ее премировали, она на пристани работала. Ей дали, а она — мне. Да еще сшила. Без денег отдала. Ты, говорит, молодой, тебе, говорит…

Жора не окончил, лишь рукой махнул, поднялся с кнехта:

— Ладно. Давайте работать. На этой неделе надо кончить.

И пошли работать.

А Жора Ногайцев не все сказал. Эти штаны, майские, тетки Дунин подарок, до сих пор в сундуке лежали. Жена сначала все примерялась их на тряпки извести. Жора запретил. И жена поняла. Теперь штаны на самом дне сундука лежали. И иногда, в год раз, когда все добро вынималось на просушку, Жора в руки брал свои майские штаны. Полотно было ветхое, износилось да излежалось. Жора брал штаны и глядел на них, вспоминая. Как он радовался этим штанам, прямо до смерти… Как берег их, как гладил.

И тетку Дуню вспоминал. А когда вспоминал покойную соседку, то щемило в душе и что-то к глазам подступало.

БОЛЕЗНЬ

Целый вечер Федор в огороде поливкой занимался. Как пришел с работы, включил мотор, так и пошло: сначала тепленькой огурцы да помидоры, потом лук, болгарку и всю прочую хурду-мурду. Дни стояли жаркие. На картошке ботва привяла. Федор «Каму» принес, подключил ее, и тугая струя воды ударила из шланга.

В подсученных штанах, без рубахи, он шлепал босыми ногами по мокрой земле, с соседями переговаривался, а потом вдруг замолк.

Жена его, Шура, здесь же, на огороде, возилась, но не враз поняла. Когда опомнилась, поискала глазами мужа. Он стоял подле яблони и глядел на дерево. Шланг возле ног лежал, вода журчала, а Федор стоял и глядел, Минуту, другую… И Шура поняла: началось. Поняла, но, боясь потревожить мужа, молчала, лишь поднялась от гряды. Потом все же осторожно сказала:

— Кончай поливать, отец, хватит…

Федор на голос ее неторопливо повернулся, поглядел отуманенным, не от мира сего взглядом, кивнул головой, соглашаясь. И вправду, пора было кончать поливку. Он начал собирать шланги, мотор закрывал да убирал помпу, но был по-прежнему тих и молчалив. И временами взор его возвращался к большой яблоне — «яндыковке» с алыми, ясно глядящими из листвы плодами, останавливался на ней, нехотя уходя прочь.

Шура горестно глядела на мужа. Она видела: подступила болезнь. И не ошиблась.

За ужином Федор сидел тихо, но вдруг поднял от еды глаза и сказал:

— Вот ведь какая зараза… во, малюсенькая, нет ничего, а что получается…

— Что получается? — спросила жена.

— Дерево, — ответил Федор. — Семечко, вот семечко от яблони, от груши, положим, ну, любое, — объяснил он. — Я вон в лесхозе видел, сосны сажают, семена. Веришь, прям блошиное зерно. А что получается?

— Что получается? — упавшим голосом повторила жена.

— Дерево, — окончательно отставил еду Федор. — И ты погляди, из этой блохи какое огромное дерево вырастает. Прямо немыслимое. И они ведь не перепутаются, — удивленно говорил Федор. — Из груши — груша, из яблочного семечка — яблоня, карагач там, положим, или верба — только свое. А почему? Оно же вот… Не видать, — отмерил самую чуточку на ногте Федор и жене показал. Кто же там сидит и командывает? А? Вот они взяли бы и перепутались. Хотя бы промеж себя, в яблонях. Они же семечки одинаковые, «яндыковка» там или «симиренко»… Но семечки одинаковые… — не на шутку заволновался Федор. Они б взяли да перепутались. Ведь они откуда знают, какими расти… Яблоня да яблоня. А вот тебе и яблоня… — развел он руками. — Они, выходит… Каждому свое, — уважительно проговорил он. — Все по закону.

Он замолчал, наморщил лоб в страдальческом раздумье, пожаловался жене:

— Не могу докумекать… Ведь все это оттуда идет, матерьял-то, — показал он на землю и гребанул руками. — Корни одинаковое оттуда берут, воду, удобрения всякие. Рядом растут ведь, на одном огороде. Корни-то эти прям переплетаются, сплел он узловатые пальцы рук. — Ты ж ведь садишь по картошке редиску. Тут же укроп, трава всякая. И все одинаково землю сосут. Но вот потом… — задумался он. — Как они все по-своему строят? Тот редиску, тот помидорину. Всяк свое.

— Так уж положено, — мягко сказала жена.

— Положено-то положено… Но как? — изумленно спросил Федор. — Ведь не дурак же я, — похлопал он себя по лбу. — Ведь могу соображать. Как стол, например, делается, — шатнул он стоящий перед собой стол. — Дом, например. Или машина. Сложная техника, а я ее с закрытыми глазами вижу, — зажмурился Федор. Карбюратор, зажигание и прочее. А здесь не соображу, — огорчился он. — Как там все это происходит? Ну, корни… воду, положим, сосут. А дальше?..

Федор закрыл глаза, пытаясь представить длинные, в подземной тьме ветвящиеся корни. Представил. Но дальше башка не варила.

Башка-то не варила, а над землей стояла такая красота.

Он поднялся, в досаде закурил, вышел из кухни. Жена, болея душой и страдая, глядела ему вслед, потом выговорила негромко:

— Не надо бы тебе, Федя, головку натруждать. Она ведь у тебя еще нездоровая. Пожалел бы ее.

— А-а, ерунда, — отозвался Федор.

Но жена твердо знала, что все это не ерунда, а болезнь и горе. И приключилось все это…

Случилось все это нежданно-негаданно. Работал Федор в автоколонне, шоферил. Как-то привез на стройплощадку шифер. Пока разгружали, он стоял, с мужиками беседовал. Тут и случилось. Брус с лесов оборвался. Хороший брус, тридцать шесть на двадцать четыре. И Федору по голове. Добро хоть вскользь задел, а не прямо в лоб ошарашил. Но и вскользь хватило. Брус — не бабья скалка. Увезли Федора в больницу плохого. Первые дни он на ладан дышал. Потом оклемался. Но врачи ему лежать приказали. Лежать и не подниматься. Сотрясение мозга болезнь называлась. Штука серьезная. При ней главное — покой. Иначе можно дураком на всю жизнь сделаться. Пришлось лежать. Больше месяца Федор с кровати не поднимался. Тяжело было, но выдержал. Выписали его здорового. Правда, насчет выпивки предупредили. Чтобы целый год и нюхать забыл. Голова штука серьезная. Федор это понимал и врачей слушался. Слушался, и доктора его не обманули. Чувствовал он себя хорошо, снова за баранкой сидел. Словом, не жаловался.

Но Шура, жена его Шура, иное замечала, нехорошее. Да и не она одна, если честно говорить. Видели и другие. Да и как не увидеть…

Задумала как-то Шура младшей дочери колечко золотое подарить ко дню рождения. От отца с матерью. Обещали ей хорошее колечко достать с камнем. Деньги были. А Федор вдруг на дыбы:

— Зачем?

— Как зачем? — не поняла Шура. — Кольцо… золотое.

— Ну, и зачем ей твое золотое?

— У всех кольцы.

— Не у всех, — ответил Федор. — У меня, например, нет.

Шура лишь руками развела.

— Родной дочери жалеешь?

— Не жалею. А вот зачем, не пойму. У нее же есть кольцо или два, не упомню.

— Э-э-э… — осуждающе протянула жена. — Считака. У людей все руки в золоте.

— А ноги? — спокойно спросил Федор. — На ноги еще никто не надел. Или в чирики не лезут?

— Мелешь несусветное, — отмахнулась жена. — А вот другие отцы…

— Погоди, — остановил се Федор. — Погоди. Я, мать, и вправду пожалел. Я, понимаешь, такую штуку задумал, — доверительно проговорил он. — Большие нам деньги могут понадобиться. Задумал я, мать, за границу поехать, — выложил он и глядел на жену.

— Ку-уда? — изумленно вопросила жена н вдруг понизила голос до шепота и даже пригнулась: — Господь с тобою, Федя… Какая еще граница? Чего ты удумал?

— Не граница, а заграница, — уточнил Федор. — Заграничное путешествие. А чего, мать, прожили мы с тобой всю жизнь и дальше города, толчка да базара и носу не казали. А вот положим… — озорная мысль мелькнула в голове Федора, и он рассмеялся. — Ты помнишь, как в том году в городе мы негра видели, а? Черный такой, страшный? Припомнила?

Шура молча кивнула головой, не понимая, куда муж клонит.

— Ну, вот… Одного увидали — и то чуда какая. Глядели-глядели… А теперь возьмем мы с тобой да поедем в Африку, где все такие черные, как один. Представляешь? Стоим посеред улицы, а вокруг одни черные текут и текут, как тараканы. Вот такой махонький идет, а уже черный донельзи, прям жуковый.

— Дите черное? — не поверила Шура.

— Смоляное, — отрубил Федор.

— Какая беда…

— А мы с тобой стоим и глядим. Понимаешь?

— Фу… Забил ты мне голову, с черными со своими. Во сне они тебе, что ль, привиделись?

— В каком во сне? Я тебе говорю, путевку давай купим и поедем.

— Не плети, плетун… — отмахнулась Шура. — Я тебе в дело говорю…

— Она в дело, — начал терять терпение Федор, — а я вроде так, алялякаю сдуру. Ты вот слухай меня. Африка не Африка, а в Бельгию я поеду. Имеются путевки, я узнавал. Больше никуда пока нет, есть в Бельгию. Вот я и спрашиваю: поедешь ты или мне одному заказывать? Пятьсот рубликов путевка стоит. Мне бы хотелось, чтобы и ты проехалась, тоже свет увидала. Бельгия тоже интересная страна, там король имеется. Болдуин какой-то. Болдуин… — рассмеялся Федор. Балда… Правда что Балда. Вроде уж и думать забыли об этих царях. А здесь на тебе, Болдуин. Поглядеть на него, а? А может, и поговорим. Вполне возможно, он с русскими тоже поговорить захочет, а мы скажем, чего это ты, парень, в короли-то влез?

Шура наконец опамятовалась, все поняла и ударилась в слезы.

Или другое. Читали на работе лекцию о международном положении. Лектор языкатый попался, толково все объяснил: про империалистов, про гонку вооружения. Про нас сказал уклончиво, но вполне понятно: тоже, мол, не дремлем, кое-что есть. Слушали лекцию внимательно. Федор, как и все, сидел, вопросов не задавал. Но когда вышли из красного уголка, задымили, он сказал с горечью:

— Хреновое дело получается.

— Чего? — не поняли его.

— Вот и чего… Никак мирно жить не можем. Заседают, ездят, а все козе под хвост.

— Тебя бы туда, — засмеялся кто-то. — Ты бы враз договорился.

— А чего, — ответил Федор, — и нашел бы что сказать. — Он на минуту задумался и добавил вполне серьезно:- Может, и скажу. В свое время.

— Либо уже зовут? В Москву или подале?

— Вряд ли… — честно признался Федор. — Кое-где не кругло.

— Вот то-то… — добродушно засмеялись вокруг.

Но Федор от своего не отступился.

— Звать нас не зовут. И, видать, не дождемся. Но мы можем и сами прийти, значительно произнес он. — Делаем так. Я лично покупаю путевку в Бельгию. Пятьсот рубликов. — Про Бельгию уже слыхали и потому не удивились. — Приезжаю. Всякие там экскурсии и прочее. Однажды я делаю левый поворот, втихаря. Сажусь в такси и говорю: вали, кореш, в это самое, где они собрались, на конференцию, заседают. Подкатываю…

— Ворота открываются, — продолжили за Федю, — и объявляют: его благородие Федяка Чинегин из Калача, с улицы Демьян Бедный.

Вокруг, конечно, грохнули.

Но Федя не смутился. Он свою линию гнул.

— Не надо про нас объявлять, — скромно сказал он. — Мы без объявления, втихаря. Кое-кому пузырек поставим. Там тоже есть наш брат, который кирнуть не любит. Поставим пузырек, и нас проведут. И вот захожу я, — уверенно шагнул Федя в круг слушателей. — Не пугайтесь! — громко объявил он, вздымая руку. — Я вам ничего плохого. Пару ласковых хочу сказать. Вы тут, конечно, собрались все начальство, у вас образование. А я простой шоферюга, два класса и коридор с братом Митькой на двоих. Но я вам пару ласковых вес же скажу. Я понимаю, государства разные. Мы вроде при социализме. У других — капитализм. Ну, и что из этого? Война-то, война-то зачем? Кому чего мы докажем? Мало воевали?.. А проку? Вы же все здесь сидите, тоже детные, а кое у кого и внуки. Ну, а эта малышня, она в чем виноватая? — с болью проговорил Федор. — Им эта казня за что? Нечего их было и на свет выпускать в таком разе. Да и самим нам какая польза от войны? Худо-бедно, хоть и жалуемся вечно, а сейчас, слава богу, все есть. Босый-голый никто не ходит, и хлебушко обдутый едим. Жить да жить, жить да радоваться, — со вздохом и болью, но как-то по-доброму проговорил Федор, вздымая руку. — Отработал, рыбалить иди, за грибами, книжки читай, козла забей, по хозяйству там, в огороде копошись. Чего еще надо? А вы, я погляжу, погрозил он пальцем своим невидимым собеседникам, — не туда, я гляжу, дорожки топчете, хоть и с образованием. Заседания у вас, конференции, ездите, ездите, каждый день в газетке — то вы приехали, то уехали. Договора какие-то подписываете, чтобы по-мирному все… а толку? Договора подписали, а сами бомбы готовите. Атомная, да водородная, да господи боже мой… А сами-то, разозлился Федор, — два века, что ли, жить собираетесь?! Или думаете по крысиным норам залезть, попрятаться, а Федя, мол, давай воюй! Нехорошо так, укорил Федор, — не по совести.

И вот я вас чего спрошу. Да почему же вот мы, простые люди, живем по-хорошему? А тоже ведь своими дворами, тоже вроде отдельное государство, заборы у нас и все такое. Как же мы без договоров, без подписей, а все же ладим, по-соседски, без бомбов. А, наоборот, и выпьем вместе, и в праздник погуляем. Деньжат надо занять или там за хлебом-солью — опять к соседям. Один побогаче, другой победнее. У меня вот, положим, сосед живет Валеев, татарин. И ничего. Вон у Алексея цыган живет. Тоже разная нация. А живут, за виски друг друга не тягают. По-человечески. Хоть и поругаются бабы, например. У них это запросто. Поругались — помирились, но живем. Ножи друг на дружку не точим. Под углом не караулим с кирпичом. А чтоб с ружьем или с гранатой какой…

— Ну, вот как это мы живем? — после некоторого молчания спросил Федор. Может, вы бы у нас поучились? Раз у вас не выходит, позовите, мы подсоветуем. Вот так, — Федор закончил и победно своих товарищей оглядел.

Те посмеивались. Кто-то спросил:

— А ты на каком языке с ними гутарить будешь?

Тут Федор маленько растерялся, но его выручили:

— Не боись, там с любого языка передадут. Переводчики.

— Точно! — обрадовался Федор. — Будь спок, поймут.

— Поймут-то поймут…

Курево доцедили и пошли к машинам. Пора было выезжать.

Но Федины речи не враз из головы выскочили. И кое-где спорили, смог бы Федя или не смог на эту конференцию пролезть, втихаря. Одни говорили, что это брехня, другие верили в такую возможность.

Такие вот номера стал выкидывать Федор Чинегин. Жена его Шура и другие люди лишь рот разевали.

А может, и в самом деле с головой у Федора что-то случилось? Ведь не зря он больше месяца в больнице провалялся. Пластом лежал, не вставая. Это уж потом ему встать разрешили, в самом конце. А сначала…

Сначала, в первые больничные дни, Федор чувствовал только боль. Потом оклемался. Но нужно было лежать и лежать. Он и лежал. Время стояло летнее. Четыре мужика, что вместе с Федором в палате обретались, были «ходячими» и целыми днями во дворе находились. А Федор томился один.

Он лежал на спине, вытянув поверх белой простыни темные, клешнястые, жилистые руки, щедро изукрашенные синими наколками. Тяжелые руки лежали неспокойно. То так их Федор укладывал, то эдак, а все вроде неловко. Неловко было лежать и лежать. Непривычно и очень тягостно.

Четыре пустые койки красовались рядом, четыре стены стояли, перед глазами — пустой потолок. И все. Из сорока пяти лет, что прожил Федор на белом свете, еще ни разу не оставался он вот так: в безделье и один. И оттого тягостно было. Временами, задремывая, Федор забывался и, очнувшись, прямо-таки вскидывался на кровати: «Чего это я лежу среди бела дня?» Но тут же приходил в себя и вздыхал и принимался перекладывать то так, то эдак праздные руки.

Федор начал всерьез подумывать о том, чтобы послать всех подальше и уйти домой. Там тоже можно лежать, но вольнее, на дворе. Соседи будут заходить, особенно бабки, им делать нечего.

Подумывал уже Федор о побеге, когда младшая дочь принесла приемник. Обыкновенный приемник, транзистор.

Федор поглядел на него скептически.

— Это зачем?