Помоги проекту - поделись книгой:
— У меня профессия мирная. Я даже голосовать не хожу. Зачем врачу голосовать? Ты мне другое скажи — остаемся или уезжаем? Я уехал, теперь живу в Испании. И бесконечно рад, что в свое время в Барнауле проехал случайно одну остановку и поступил вместо политеха в мед.
Тогда он сделал это совершенно неосознанно, благодаря странному случаю. А теперь выбор между точной наукой и медициной — наукой неточной (да и наукой ли вообще?) объясняет так:
— Я считаю, что медицина должна когда-нибудь стать точной наукой. А пока это схоластика. Медикаментозная медицина. Где лечит не врач, а таблетка. Врачу нужно только знать, что прописать по протоколу…
А вот Блюм лечит вне протокола. И как верно заметила его дочь, работает на «отходах медицины», подбирая самых состоятельных клиентов, потому что, имея уникальное предложение, имеет смысл работать только в самом верхнем сегменте рынка — среди наиболее платежеспособных клиентов: всё равно одного Блюма на всех не хватит. Значит, надо отсекать лишнюю аудиторию финансовыми барьерами. И делать эти барьеры ровно такой вышины, чтобы времени хватило на всё — и на просочившихся сквозь барьеры клиентов, и на семью. Когда-то в королевской клинике Англии он пахал по 12 часов. Прошли те времена. Наступила эпоха углубления в себя.
— Сейчас для меня главное — процесс самосовершенствования, самопознания, самоудовлетворения.
— А семья при этом на первом или на втором месте?
— Семья внутри. В самолёте когда летишь, там тебе говорят: маску одеваешь сначала себе, потом ребенку. Это правильно. Если не спасешь себя, не спасешь и других. Поэтому сначала я забочусь о себе, потом о близких, а до остальных — когда очередь дойдет.
Я обещал рассказать читателю и даже начал с этого главу, как Блюм дошел до жизни такой, как он стал Блюмом, про его истоки и корни, но слегка отвлекся, уйдя в притчи и взгляды Блюма на медицину. Однако расстраиваться не нужно! До глубин прошлого я ещё доберусь, и торопить меня не стоит, это чревато: перепрыгивая через ступеньки, можно поломать то, чем прыгаешь. Поэтому я сейчас осторожно иду против реки времени и, преодолевая её плавное течение, остановился неподалеку от того момента, когда Блюм принял для себя судьбоносное решение — в каком направлении двигаться в медицинском поле.
— Перед многими врачами встает этот вопрос — куда идти дальше? Ну, закончил ты институт, это первая ступень. Прошел интернатуру, получил доступ к телу. А дальше что бы будешь делать с этим телом? Чего ты вообще хочешь от жизни? После получения дипломов все мои сокурсники с низкого старта побежали вверх по карьерной лестнице. Бегом рванули. Куда? А кто куда! Тут надо представить себе цель. Если эта цель — стать ученым, мировым светилом, ты должен четко представлять, сколько ступенек должен пройти, прежде чем попасть на ту, откуда тебя будут слушать.
И лучше, конечно, пройти самым коротким путем. У хирурга таких ступеней — охренеешь! У терапевта их ещё больше, до шестидесяти лет будешь по этой лестнице лазать, и тебе доброго слова никто не скажет. А есть направления, где сплошь белые пятна и черные дыры. Они всегда находятся на стыках наук и дисциплин. Там совсем мало ступеней, там непаханое поле. Начинаешь анализировать и вдруг видишь — на стыке медицины и спорта ничего нет! Врачи не знают спорта, спортсмены не рубят в медицине. Второй подобный стык — медицины с точными науками. Ещё один — стык медицины с биологией, мы же все животные.
Я свой выбор сделал. Я работаю руками. Нормальный врач никогда не выйдет из-за стола и не станет работать руками. Поэтому меня многие спрашивают: ты же профессор, как ты можешь опуститься до рукоделия, массажистом ведь может работать человек со средним образованием. Они путают массаж с тем, что делаю я. Это как с шахматами. Спроси начинающего: ты, мальчик, в шахматы играть умеешь? Умею, дядя!.. Спроси гроссмейстера, и он скажет: умею!.. Но это разные уровни игры, хотя и тот, и другой фигурки двигают вроде бы одинаково. Но у меня — не массаж! Совсем не массаж! Я при внематочной беременности, когда яйцеклетка имплантировалась в трубе, ударом могу ее оторвать. Потом смотрим на УЗИ, а она в просвете матки. Я её отслоил! И это на обычный удар не похоже. Потому что руки от тела я не отрываю. Бью всем телом. Под определенным углом. Фокусируя удар куда нужно. Я сначала разработал этот удар в голове, потому что хорошо знаю матчасть. Потом начал тренироваться. Семь месяцев тренировался. На седьмом начало получаться. И то с правой руки могу, а с левой не получается. Хотя у меня обе руки ведущие — молоток держу в правой, в теннис играю левой и бреюсь левой.
Но для того, чтобы творить такое, мне самому через очень многое пришлось пройти, например, разобраться с онтогенезом — нужно же было понять истоки вертикализации, как человек пришел к прямохождению, зачем возник четвертый изгиб позвоночника и как это отразилось на внутреннем метаболическом котле…
Медицина — та область, о которой Блюм думает постоянно:
— У врача всегда есть выбор — пойти работать в государственную контору, где платят меньше, но гарантий больше. У государственной карьеры очень много плюсов — самому думать не надо, за тебя все решат: как тебе одеваться, как вести себя с пациентом, что ему прописывать, согласно протоколам. Если он помер, ты не виноват: лечил по протоколу! Не ты этот протокол придумал, не тебе и отвечать! Твоё дело маленькое — посмотреть анализ, прописать таблетку. Как их принимать, в инструкции тоже написано. Поток! Конвейер!.. А я — кустарь-одиночка. Это мой выбор. Самому возглавить институт — жизни не хватит, локтей не хватит. Поэтому я ушёл туда, где меньше толкотни и короче путь наверх — в частную медицину, в частную науку и в белое пятно. В те болезни, которые не может излечить государственная медицина.
Медицина официальная — это пассивные методы, с клиентом там обращаются как с куклой: его лечат, а он лечится. Методы стандартизованные, и пациенты там все на одно лицо, стандартизованные, только по весу различаются.
Медицина официальная жизнь спасает. А я занимаюсь восстановлением здоровья. Жизнь — бесценна. Поэтому медицина бесплатна. А здоровье — роскошь. Поэтому я беру деньги. Ну, а то, что у меня люди попутно от болезней избавляются, так это побочный эффект. Моя формальная адресация — к процессам физиологического восстановления. Могу я начать парализованного оздоравливать? А кто мне запретит? Ну, а то, что он потом встал и побежал — это извините, позитивный, но побочный эффект.
Если речь идет о жизни и смерти — тогда вам на стол к хирургу. Он вам с удовольствием чего-нибудь отрежет. И вот мы уже имеем минус ткань, минус кусок организма. Теперь организму нужно эту дыру заделать. А если химиотерапия? Да это же войсковая операция с применением химического оружия на своей территории! Ну и что бедному организму после всего этого остаётся делать? Жизнь ему сохранили. Качество жизни — нет. А я как раз и занимаюсь качеством жизни. Заряжаю человека, как батарейку. А это возможно только активными методами. Движением! Так устроен человек, что заряжается он только при движении. Недаром утренняя гимнастика называется зарядкой. Но для того, чтобы лечиться активными методами, у человека должно быть много времени. Время — это ресурс. А у бедного времени нет. Он вынужден работать.
— У бизнесмена тоже времени не особо много — бегают они всегда все в мыле.
— Но бизнесмен, в отличие от бедного, может поменять приоритеты. А бедный нет, он вынужден работать. Знаете, я по эту сторону баррикад давно, многое видел. И скажу вам, что человек, который приходит восстанавливать здоровье, и тот, кто идёт на стол к хирургу — это разные люди. В медицину человек побежал, потому что боится сдохнуть. А здоровье восстанавливать человек должен для чего-то и для кого-то. На что-то опереться ему нужно, чтобы совершить этот подвиг работы над собой. Это самое здоровье должно быть кому-то нужно — ему самому или его близким. Но человек говорит: мне здоровье, в принципе, не помешает, но делать я для этого ничего не хочу! И тогда я ищу — а кому его здоровье, кроме него, ещё нужно. Кому он, кроме себя нужен? И вижу, что на жену я опереться не могу, на детей не могу — они только и ждут, когда он сдохнет и наследство оставит. А нужен он только своей собаке, но на собаку я тоже опереться не в силах: я с ней поговорить не могу.
Еще раз: здоровье — роскошь, без него жить можно. Ну, а раз здоровье роскошь, оно продается и покупается. И человека ещё надо подвигнуть на приобретение этой роскоши. Он должен понимать своё плачевное состояние. Поясню. Вот смотрите, у ребенка с ДЦП ничего не болит. А как должно быть, он не знает. И потому не тяготится своим уродством. Но он здоровым нужен родителям. И они его начинают принуждать работать над собой. Потом он втянется, почувствует вектор и будет сам стараться, но сначала ему нужно внешнее принуждение. Родительское. Или неродительское — бывает, что нянькам это больше надо, чем родителям!..
А бизнесмен — это человек, который мыслит определенным способом: такая цена логичная, а такая нет. И поскольку здоровье продается и покупается, он может оценивать стоимость моего предложения. Вот столько на лечение жены дам, а столько не дам — за такие бабки я лучше новую найду. И я начинаю искать границу между «буду» и «не буду» с точностью до тысячи. Мне просто интересно. Ищу точку перелома. Мне его психология интересна. Я этим приемом хочу вытащить его из его мира бизнеса туда, где деньги не главное.
Их же заносит порой от денег! Он приходит, пинком дверь открывает. Это надо увидеть хоть раз… Я таких сразу спрашиваю: вы ко мне как к последней инстанции пришли? И он сразу понимает, к чему я веду: если я для него — последняя инстанция, придется дорого заплатить. Нет, говорит, не как к последней. «Тогда уходи! Потому что я занимаюсь только теми патологиями, с которыми никто сделать ничего не может. Я один такой во всем мире». И тогда у него в голове проясняется. И гонору сразу становится меньше…
Необычен Блюм, сидящий в облаках на тех высотах, на которые обычный врач не залетает: ему становится дурно много ниже. Поэтому и подходить к Блюму с привычными мерками нельзя. К нему потому и обычные критерии медицины не подходят, например, процент выздоровевших. В медицине обычно это стандартный показатель. Вот так лечим — вот столько при этом выздоравливают.
К Блюму сей критерий не применим. Потому что у него выздоравливают все — кого он берет. Если взял — сделает. Не стал брать — извините. А берет он, ориентируясь не только на платежеспобность. Но и на личностные особенности.
— Вижу, что человек работоспособный и будет всё выполнять, — беру. Не нравится человек — не беру. А ещё я смотрю на объем своих личных трудозатрат. Сейчас все, что требует моего личного большого участия, я не беру. Мне проще взять десять простых по тыще, чем одного сложного за десять тысяч: деньги те же, а труд разный. Я не работаю в государственной медицине и потому в этом отношении человек свободный. Это казённые врачи не имеют права не брать, они обязаны лечить всех. У них и методы стандартные, одинаковые для всех. А я лечу нестандартно и создаю методику каждый раз под человека из прежних наработок. Я — вольная птица, мне приказать невозможно, я ни от кого не завишу. Можно даже сказать, что я и не врач. Я продавец. И я не лечу. Я продаю здоровье.
— А ещё какие-нибудь есть критерии — брать или не брать человека?
— Тех, с кем может справиться казённая медицина, я не беру. Я всегда смотрю три вещи — историю жизни, историю болезни, историю лечения в деталях. Вместе получается история судьбы.
— Получается, вы ему судьбу исправляете параллельно с лечением, точнее, с накачкой здоровьем?
— Скажем так, меняю вектор. Но при этом всегда должно присутствовать «зачем». Спрашиваю: а зачем тебе быть здоровым? И как ты себе это представляешь, ведь у тебя и сейчас ничего не болит. Но тебе этого мало, ты пришел за роскошью. Ну, так как ты себе эту роскошь представляешь?
— Он ответит как путный: куча эндорфинов в крови и постоянная радость от жизни.
— О-кей. Тогда озвучьте лимит времени и деньги, которые вы на это выделяете. А я вам скажу, возможно или нет. Вы когда-нибудь ремонт делали? Тогда должны знать, что строители считают стоимость своей работы от стоимости материалов. И я тоже. Чем дороже материал, который ко мне попадает, тем дороже работа. Дороговизна определяется статусом. Богатый клиент заплатит больше: он стоит дороже.
«Как!?» — этот вопрос часто вставал у меня во время бесед с гуру, когда в мою голову приходила какая-нибудь очередная болезнь, которую, на мой взгляд, ну никак нельзя было исправить, вылечить, ликвидировать с помощью изменения форм-фактора. А Блюм это делал!
Однажды он, рассказывая о жизни, поведал, что одно время занимался врачебным калымом. «Ездил калымить» — это его слова. То есть брался, как кочующий строитель, за единичные заказы. За штучную работу. Хенд мэйд. И один из этих «заказов» он мне описал: мальчик 15-ти лет — врожденный вывих ноги, укорочение ноги на 7 см, деформация голеностопного сустава, порок сердца… По условиям контракта мальчик считался «сделанным», когда огромный Блюм на нём сможет сидеть верхом, а сам мальчик сможет бегать по 10 километров. Сделал!
И вот в момент, когда Блюм перечислял мне букет диагнозов, только один из них колокольчиком динькнул в моей голове, возбудив вопрос — «как?» Только один. Уже зная Блюма, я мог себе представить работу над внешним контуром — ногу вытянуть, вывих врожденный выломать обратно, голеностоп исправить… Но, блин, порок сердца!
Врожденный порок сердца-то как можно исправить всей этой блюмовой ортопедией? Какая связь?
Но она нашлась. Как ранее нашлась с диабетом, астмой, внематочной беременностью…
— Представьте себе, что у ребенка в сердце клапана не до конца закрываются, просвет остается. Это и есть порок сердца. Почему такое произошло? Да просто сердце разъехалось в разные стороны, клапана растащило — вот вам и порок. А если мы сердце возьмем и вот так вот соберем «в кучку» — клапана будут перекрываться. И нет больше порока сердца.
— Но как можно изменить форму сердца?
— За счет изменения внутреннего пространства внутри тела, за счет изменения формы грудной клетки. Ребра, позвоночник. А еще бывают спайки сердца с перикардом, спайки с легкими, измененное положение. Если вы все это повыправите, поразрываете, проблема уйдет. Сердце как ходики: криво висят — плохо идут.
— И сколько времени на это нужно?
— 7–8 месяцев целенаправленной индивидуальной работы. Теперь вы понимаете, что это не для всех?
Понимаю. Я понял это уже давно. В поликлинике сто пациентов на одного врача, который отстреливается от них таблетками, медсестра не успевает снаряженные ленты подносить. А здесь — один врач почти год целыми днями неотрывно привязан к пациенту. Уникальный эксклюзив! Роскошь для сверхбогатых. Но, забегая вперед, могу сказать — кое-что из блюм-системы всё-таки может быть доступно ширнармассам. Даже упражнения кое-какие дам чутка, как обещал. Но попозже. Не отвлекайте меня!
Я же вот начал рассказывать историю возникновения новой медицины, как говорили римляне ab ovo — от яйца, в смысле от самых истоков, идя против течения хронологической реки, дошел до института, намекнул даже на предков и родовые склонности. Но всё время отвлекаюсь, отвлекаюсь… Теперь хотелось бы на этом остановиться подробнее.
Как-то, сидя на огромной террасе испанского дома, парящего над Гибралтаром, как Блюм над медициной, я спросил хозяина, что заставило его вернуться в медицину после того, как он из неё ушел.
На самом деле два вопроса одинаково сильно волновали меня. Первый — почему он пришел в медицину, подчинившись диктату бессловесного автобуса. Второй — почему, уйдя из медицины, он в неё вернулся, едва прозвенел колокольчик перемен. Ведь тогда, в момент краха красной империи, открылись сразу тысячи дверей — банки, биржи, торговля, недвижимость. Но Блюм вошел в ту, из которой когда-то вышел.
Почему?
Вот тогда и прозвучали впервые слова «медицина — дело жизни». Когда-то заниматься им гордому орлу было невозможно — в тесной клетке советской системы он не смог бы даже расправить крылья. Так, клевал себе чего-то из кормушки. А потом, когда прутья исчезли, дело жизни властно поманило пальчиком и велело: «Расправляй!»
Он и расправил. Помахав на прощанье огромными крыльями райпотребсоюзам, которым отдал семь или восемь лет жизни.
А когда я спросил, не забылась ли за эти годы медицина, не сложно ли было возвращаться в профессию, Блюм просто ответил:
— Нет. Я ведь всегда занимался тем, чем занимаюсь сегодня. Я занимался этим с доинститутских времен.
И это для меня стало настоящим открытием. С каких еще, блин, доинститутских времен? И как медициной можно заниматься, работая в торговле?
И оказалось…
— Медицина — это не только работа в больнице. Это не печать в трудовой книжке. Это процесс познания, который тебе никто запретить не может. У тебя есть ты, у тебя есть родственники, у тебя есть друзья. У тебя есть две руки. Если ты идёшь по своему пути, у тебя ограничений нет. Тебе должность-то официальная не нужна. Если ты работаешь хирургом на должности, то ты, конечно, работаешь хирургом. А если ты занимаешься самопознанием и разработкой своих каких-то авторских приспособлений, методик, оздоровительных решений, то знания отдельно, а трудовая книжка отдельно. Деньги ты можешь зарабатывать где угодно, например, в торговле, но у тебя есть свободное время, ты можешь посвятить его чему угодно.
— Так что вы делали конкретно в медицине, работая в торговле?
— Тогда это называлось костоправство, потом это стало называться мануальной терапией.
— Этому в медицинских институтах не учат.
— А для этого не надо учиться, для этого надо иметь нужный склад ума и способностей. Я просто вырос в этой среде. У нас дома все этим занимались — бабушка, дедушка…
— Они были костоправами?
— Не в обычном представлении. В нашем понятии костоправство — это очередь страждущих, стол и бабка, которые хреначат народ из очереди на этом столе беря за это рубли. У нас было не так.
— А у вас, стало быть, это было эпизодически и не поставлено на поток? — спросил я. И не угадал…
— Это ни в коей мере не было эпизодически. Но это ни в коей мере не было поставлено и на поток. Это было решением каких-то внутриклановых проблем — на уровне семьи, на уровне внуков…
— А их кто учил — деда с бабкой?
— Я не знаю. Понимаете, тогда этот вопрос вообще не стоял. В те времена мною это воспринималось совершенно естественно. Тем более бабушка всю войну проработала медсестрой в военном госпитале. Могла оттуда набраться. А у деда свои представления обо всем этом были. Насколько глубокие? Ну, настолько, что нам никогда не дали ни одной таблетки в детстве.
Понимаете, это сейчас, на фоне огромной фарм-индастриал-медицины, такое смотрится странно, потому что другие привычки уже выработались у народа. А тогда, в послевоенные годы, в далекой провинции, где в ссылке перемешались народы… Вот сегодня в Индии где-нибудь подверните ногу или пораньтесь — и вам любой человек с улицы поможет или скажет, какую траву приложить, что сделать. У нас это тоже редуцированно осталось в виде совета приложить подорожник к ранке. Потому что во времена, когда нет вокруг современной медицины, вправление вывихов, смещений, извлечение инородных тел, вызывание поноса и рвоты, снятие судорог, знание о каких-то растираниях после ударов — это всё было естественным знанием, растворенным внутри самого народа. Тебе бабка лучше вывих вправит или заговорит от фурункулов, чем врач. Она же и роды примет. Не было врачей, не было его величества Таблетки. А выживать было надо… У ребенка припадки. Что-нибудь пошепчут, голову подкрутят. И это все воспринималось естественно.
— Так. С бабкой вашей ясно, она хоть какое-то отношение к медицине имела — работала медсестрой в военном госпитале. А дед? Он кем работал?
…Дед Блюма был начальником кузнечно-прессового цеха. И это обрамление выглядит совершенно прелестно, учитывая одну историю, которую рассказал мне Блюм. В этой истории его кузнечно-прессовый дед посрамил всю советскую медицину, сделав со своим внуком то, чем потом будет заниматься всю жизнь сам Блюм — сработал на отходах производства. То есть спас внука тогда, когда его не могла спасти целая медицина.
Было так. Лет в пятнадцать Блюм сломал руку. Оскольчатый перелом. Полтора месяца рука провела в гипсе. А когда гипс сняли, выяснилось, что рука полностью не разгибается. И началось! Согревающие компрессы из озокерита и парафина, лечебная гимнастика и прочее всякое, что в народе получило название «мертвому припарки». Раскачают вроде руку, потом она болит, сустав пухнет, а толку нет — рука прибавит чуть-чуть в разгибании градусов десять, а затем их теряет. Год ездил мальчик на эти бессмысленные процедуры. Год смотрел дед на его страдания, после чего заявил:
— Что-то не то они тебе с рукой делают. Собирайся, поехали!
И вывез парня на озеро. Там разложил складную дюралевую лодку, вывез на ней внука на середину озера и велел: «Греби от себя!» А сам прыгнул в воду и уплыл.
И юный герой нашего рассказа часов шесть по этому озеру греб от себя, разгибая руки, то есть плыл в ту же сторону, в какую смотрел. И весь следующий день от себя греб, преодолевая мягкое сопротивление воды. И за эти два дня рука заработала, как прежде. Так дед сделал за два дня то, с чем год не могла справиться вся медицина.
Это был великий урок. Урок эксцентрики, то есть работы мышц на преодоление сопротивления. Урок движения, которое заведомо лучше всяких лекарств и припарок.
С остальными своими проблемами мальчик дальше уже справлялся сам. А их было немало. И они были серьезными. Эти проблемы были, возможно, ещё одним стимулом для того, чтобы преодолеть те самые нелогичные и никак не вытекающие из прошлой жизни ступени медицинского института.
Ревматоидный полиартрит, например, Блюм у себя вылечил. Атопический дерматит. Это всё неизлечимые вещи. Медицина их с большим энтузиазмом лечит. Но не излечивает. Не может потому что. Неясная, пишет, этиология.
А студент медицинского института Евгений Блюм смог. И вылечил.
— С ревматоидным полиартритом у себя я разобрался ещё курсе на втором…
И атопический дерматит победил примерно тогда же. Для медиков и людей, которые всю жизнь этим мучаются, — сие, звучит, наверное, фантастически. Но это же Блюм. Он всё знает! Точнее, у него на всё свой взгляд есть. Вам, как традиционному врачу, данный взгляд может не нравиться. У вас, быть может, свой есть взгляд на проблему атопического дерматита, в сто раз лучше, умнее и правильнее. Только вот Блюм лечит атопический дерматит, а вы просто бесплатно имеете свою точку зрения. Ну и имейте, ваш с ней секс все равно бесплоден!
А я лучше Блюма послушаю:
— Это многоступенчатая задача. Любые кожные заболевания — сложный комплекс из проблем печени, желудка, желчного пузыря и кишечника. Что-то мешает правильно работать вашим потрохам! И начинать нужно с них. Первая ступень — сначала — выровняться и выставить внутренние органы, восстановить кровоснабжение и дренаж, иннервацию, убрать спайки, где они есть. Но когда вы уберете первопричину — решите эти топографические и дренажные проблемы потрохов, наступает второй этап — чистка самого организма. Нужно отрегулировать питание, отголодать своё. Я на черном хлебе голодал, тогда хлеб ещё был нормальный. Килограмм пятнадцать скинул, а то и двадцать… И только после этого надо приступать к третьему этапу — восстанавливать кожу. Это отдельная песня. Вы должны будете разрушить и убрать всю патологическую ткань, усилить и ускорить процессы обновления, восстановить нормальную трофику кожи. И знаете, когда человек начинает скребком вскрывать весь этот дерматит, до живого места, до крови, до живой ткани, смотрится это не особо пристойно. Но зато потом это начинает заживать. У меня до сих пор на сгибах рубцы остались. Но лучше рубцы, чем бесконечный дерматит…
А ещё интересно, как он с желудком разобрался. Блюм вообще был чертовски болезненный мальчик. И не очень счастливый. 22 перелома за жизнь перенёс — нарочно не придумаешь!.. Но тут ключевое слово «был».
Короче, желудок его давно донимал. И в какой-то момент жизни до того дошло, что практически перестал у Блюма желудок принимать пищу. Только белый хлеб с молоком мог кушать с грехом пополам. Остальное — как входило, так и выходило.
Беда!
И расправился Блюм с этой бедой одним движением. Всего одним движением. Но чтобы совершить это движение, он сначала построил себе приспособление, некую конструкцию — упор для спины, на котором расположился и сам себя дёрнул.
Проблема была в том, что сфинктер, разделяющий пищевод и желудок, провалился в отверстие диафрагмы и занял неподобающее ему место — за диафрагмой. Выдернув сфинктеральный узел обратно, Блюм раз и навсегда избавился от проблем с желудком. И потом таким же образом — одним рывком — помогал морякам, у многих из которых из-за морской болезни и постоянной рвоты начинаются подобные проблемы с желудком. Здесь Блюм уже обходился без всякой конструкции — коленом в спину упирался и дёргал.
Это только выглядит просто: один рывок — и проблема решена. Фактически же, как говорит Блюм, «тут много связанных взаимопроцессов».
— Сначала, прежде, чем продёргивать мышечный узел сфинктера через диафрагму, вы должны маленько подрасправить узлы позвоночника и решить ещё кое-какие проблемы. Это сложная процедура. И это вещи, которым нельзя просто взять и научить по типу «показал — научил». Как нельзя научить виртуозности. Попробуйте попадать все время в десятку, бросая ножик или топор. Если вы этого достигли и делаете с полной безошибочностью, то вы принципиально будете отличаться от всех остальных людей! Потому что остальным будет как минимум страшно, если яблоко-мишень поставить на голову живому человеку. А врач как раз и имеет дело с живым человеком.
— Но вы ведь тоже когда-то начинали! И научились. Значит, можно научиться!
— Ну, вот, мы с вами невзначай снова вернулись к вопросу, который вы мне постоянно задаете, Александр Петрович, — можно ли этому научить, чтобы не пропало… И вы уже знаете ответ. Многие умеют на пианино играть? Да миллионы! Но гастролирующих виртуозов, типа Рихтера — по пальцам руки можно пересчитать. А если спросить этого Рихтера, как же так ты играешь здорово, ответит: я лишь вовремя нажимаю нужные клавиши. Просто ведь, правда? Один рывок — и нет проблемы… А вот дальше в ответах хода нет. Потому что следующий вопрос: а как? а как ты это делаешь?.. Да просто делаю! Божий дар, как говорится. Вот есть такой великий кардиохируг Мешалкин. Он во время операций пальцем нужное отверстие в сердечной ткани прорывал. Пальцем! Никто так не мог, а он мог. Так и я — мне это сверху дано. При этом возникает порой ощущение, будто тебя по жизни ведут. Вот с какого бы хрена автобус проехал не туда? И полно в моей жизни было таких случаев, различных удивительных стечений обстоятельств, совпадений направляющих и подталкивающих. И это тот случай, когда, если не будешь подчиняться законам судьбы, она потащит тебя за волосы. Она же меня вытащила из потребкооперации, для чего ей целую страну развалить пришлось.
— Знаете, Доктор, мы находимся с вами не на берегах Гибралтара. Это иллюзия — всё, что нас окружает — этот запах, этот ветерок, пальмы, Африка за сверкающим морем. На самом деле мы находимся внутри книги. Мы сделаны не из клеток, а из букв. И там, выше по тексту, в молитве к нашему Господу, читателю я уже разъяснял данный вопрос — нельзя научить писать, как Никонов или какой-нибудь там, прости господи, Пушкин. Но моё стремление понять систему и сохранить в ней то, что возможно сохранить, разделив искусство и ремесло, заставляет меня задаваться этим вопросом снова и снова. Вот есть человек, который научился лечить все болезни. И что — эти знания уйдут вместе с ним? Не могу смириться! Можно ли научить хоть кого-то хоть чему-то?
— Именно поэтому и возник вопрос технологии — вложить мои знания в конструкции, потому что обучить этому я не могу. Начинаешь учить, а человек не понимает. Потому что не чувствует. Что такое вообще понимание? Это или привычка, или непосредственное чувствование. Физики привыкли к понятию электрона, и им кажется, они понимают этот объект. Хотя ни увидеть, ни пощупать его мы не можем. Об твёрдое ударился — шишку набил. И потому мир твёрдых вещей, которые нас окружают, мы прекрасно понимаем, потому что ощущаем его непосредственно. Хотя физики могут возразить, что никаких «твёрдых столкновений» в нашем квантовом мире не бывает, все тела взаимодействуют только на уровне обмена квантами между электронами. Вот и моя система мною ощущается непосредственно, и потому я её понимаю. А вот с объяснениями может быть напряжёнка: пока люди не привыкнут к тому, чего не ощущают, не поймут. Или пока не начнут ощущать. А для этого нужно повторять, а не спрашивать. Поэтому перед нами сейчас стоит задача — не объяснять никому биомеханику, а вообще миновать этап объяснений — вогнать всё в железо и в программы, сделав такие системы, которые сами будут работать с человеком. Домохозяйка не обязана разбираться в электротехнике. Она просто втыкает вилку в розетку и знает: прибор заработает. А что у него внутри — не её дело. Вот что мы должны сделать. Вот о чём надо говорить. А не об эксклюзивных вещах, типа продергивания сфинктера через диафрагму, прошибания стеноза или отслаивания яйцеклетки одним ударом…
Именно поэтому рассказывать про такие случаи Блюм не любит. А мне, как автору, именно они очень нравятся. Красиво же! Эффектно! Один раз поддел, дёрнул человека — и тот навсегда избавился от проблемы, мучавшей годы. Но эти случаи, хоть и производят магическое впечатление, редки, нехарактерны и, по словам Блюма, «всего лишь демонстрируют возможности метода при некоторых обстоятельствах». Но основная масса проблем всё-таки требует долгой работы да и выглядит не так ярко. К тому же Блюм на планете один, на всех его не хватит. Это минус. А плюс в том, что решение большинства неизлечимых проблем, которые мучают большинство населения, можно переложить на автоматику, о чём ещё будет разговор…
Есть такая теория — чего ярко замыслишь себе в жизни, что намечтаешь, то и сбудется непременно. Только плотно работать надо со своими мечтами, и тогда они воплотятся в материю. «Не стоит прогибаться под изменчивый мир, пусть этот мир прогнётся под нас» — это ведь целая философия! И действительно, раз мир изменчив и гибок, отчего бы не согнуть его так, как хочется, по своим лекалам? Буквально в бараний рог?
Жила-была одна девочка в горах Кавказа. И очень ей нравились горы. Горы и вправду красивые! А ещё девочке нравилось море, её родители часто возили на Чёрное море, километров за пятьдесят. Очень яркие были впечатления у девочки и от гор, и от моря. Так запечатлилось в ней всё это, что девочка даже замечталась однажды: а вот бы жить так, чтобы и горы были видны из дома, и море.
И теперь она так живёт. Вот ровно так, как мечтала. Позади её дома — горы. Впереди — сверкает на солнце Средиземное море. А кругом персики, пальмы и прочая такая лабуда… Людям, которые готовы к переменам, жизнь позволяет себя менять. И здесь я ещё раз повторю то, что пытаюсь донести до читателя с самого начала книги. Внимайте…
Мы живем в мире воспринимаемом. А наше восприятие мира зависит от образа мыслей, стиля мышления — наработанных программ, привычек, способов реагирования. А стиль мышления, в свою очередь, является функцией тела. Потому что мозг — просто один из органов тела и его функционирование зависит от того, как тело работает. Работа метаболического котла зависит от экологии, от того, что мы едим, чем дышим, как спим, как и сколько двигаемся. А также от форм-фактора нашего тела. Экологию можно поменять, уехав из своего промышленного города в места более благоприятные. Социальную экологию можно поменять, поменяв страну. Тело поменять труднее.
Но если всё же поменять форм-фактор тела, изменится работа всех его органов, включая такой орган, как мозг. Появится другой взгляд на жизнь, другое восприятие, другое реагирование. А это значит, что воспринимаемый мир вокруг изменится. Мир вокруг нас состоит, по преимуществу, из других людей, они начнут по-другому к вам относиться, откроются новые возможности и перспективы, появятся новые люди.
Форм-фактор тела есть не что иное, как линия судьбы.
Есть у меня в Москве знакомый психотелесный терапевт, дама. Работая с психикой и телом клиентов, она меняет им жизнь. Много лет пребывавшие в одиночестве женщины вдруг находят пару. Жених, который раньше жмотился даже босоножки подарить, вдруг берет за руку и ведет в автосалон покупать машину. Бесплодные рожают. Мир преображается!.. Люди меняют страну, окружение, переформатируют вокруг себя финансовые потоки в свою пользу.
Пока ты жив — перемены возможны! Вот и девочка, о которой я начал рассказывать в начале этой главы, постепенно пришла к своей мечте. И теперь живет в ней. Налево голову повернула — гора. Вниз посмотрела — трое детей бегают. Направо взор обратила — Гибралтар сверкает.
Звать девочку — Лена. И говорим мы, как вы, наверное, уже догадались, о жене Блюма.
Поделиться книгой: