Помоги проекту - поделись книгой:
— Я занимаюсь восстановлением опорно-двигательного аппарата. Ну и спортивной подготовкой. За основу я взяла тридцатку болезней, но у меня есть 10 основных, ударных, так сказать, паровозных патологий, которые на сегодняшний день на рынке востребованы больше всего. Это все дегенеративно-дистрофические изменения — грыжи, полумифический остеохондроз, который ныне причислен к несуществующим диагнозам, но ещё используется старыми врачами и привыкшими к этому слову пациентами, поэтому я тоже иногда использую это слово…
— А как теперь кличут бывший остеохондроз?
— Сейчас это называется дегенеративно-дистрофическими изменениями — обычное старение тканей и, вследствие этого, грыжи, протрузии, остеофиты, изменения гидрофильности. А за этим идут ущемления, разная неврология и куча другого. У этого всего есть понятные известные названия, которые пишут в заключении неврологи, ортопеды, травматологи. Но мы внутри нашего метода делим патологии по совсем другим категориям, не по тем, что приняты на современном рынке медицинских услуг. Мы лечим стареющие ткани, чтобы запустить в них обратный процесс — процесс обновления. Омолаживания. И потому избавляем людей от всего того, что медицина описывает в терминах артрозов, грыж, протрузий, хондрозов. Мы восстанавливаем анатомию и морфологию, структуру и функции. Для этого нужно восстановить артериальный приток и венозный отток, межклеточную жидкость, через которую проходит обмен внутритканевой. Нужно произвести дренаж и очистительные работы в самой ткани, восстановить гидрофильность ткани, восстановить исходные анатомические условия, например, физиологичный изгиб поясничного отдела. Восстанавливаешь анатомию, физиологию — изменяются ткани, и жизнь и человека налаживается. Вслед за этим уходят симптомы один за другим, и приходит здоровье.
И я вам скажу, если бы всё это можно было делать не папиными методами, я бы делала: я всегда ищу, что у кого-нибудь можно взять интересного и действенного. Но нету! Потому что папины методы, и только они, на сегодняшний день позволяют эффективно на самом глубоком уровне решать все задачи тела.
Знаете, я иногда даже маскирую этот метод немножко чем-то традиционно принятым. Например, сообщаю человеку что у нас будут мази, инъекции, будет профессиональный ортопед, травматолог и физкультура, массаж. А потом уже предлагаю: слушайте, может, возьмем метод поэффективней? И человек потихоньку втягивается, потому что видит результат.
— Вот не удержусь и снова задам тот же вопрос, не столько для себя, сколько для читателя: почему именно этот метод, черт побери, единственный и работает? В чем его волшебство? Чем он принципиально отличается от других методов?
— Способом воздействия. Здесь заложен принцип механотрансдукции, то есть преобразование механической энергии во внутреннюю энергию клеток. По этому же принципу работает непрямой массаж сердца, так заводят движок с толкача. Весь метод, вся его суть — тот самый внешний привод. В общем, когда в организм подаешь внешнюю механическую энергию, она там не пропадает по всем законам сохранения, а переходит в другие формы — в тепловую, электрическую, биохимическую.
Ну, и плюс всякие другие хитрости и принципы — введение внешней оси, например, когда фиксация конечности и замена оси её качания позволяет включить именно те мышцы, которые нужно. И отсюда вытекает следующий принцип — работа на слабой стороне. Вообще, сам принцип работы не на сильной стороне, а на слабой — инновационный. Врачи ведь чем обычно занимаются? Там, где присутствует мышечно-суставной дисбаланс, например, у инвалида, есть мощная, сильная укороченная группа и есть слабая мышечная группа. Сейчас вся медицина ориентирована на то, чтобы сильную группу выключить, растянуть или ослабить, чтобы каким-то образом подравнять баланс. То есть воздействие идёт на сильную мышечную группу. Мой папа — первый человек, который сказал: а давайте мы вообще сильную группу трогать не будем, а будем работать на слабой стороне. Но чтобы включить механизм работы на слабой стороне, нужно эту слабую растянутую сторону еще сильнее растянуть. А растяжение, с точки зрения классического терапевта, это ещё большее ослабление! Они не понимают: как можно работать, еще больше ослабляя и так ослабленную структуру?
Я вздохнул:
— Я тоже не очень понимаю, что вы имеете в виду под растяжением?
Дочь Гения взяла мою руку и подогнула кисть:
— Вот. Ваша рука вот так вот завернулась. ДЦП-шник обыкновенный. Здесь сильная сторона, сухожилия укоротились, мышцы спазмированы. Здесь — слабая сторона, мышцы перерастянуты, тонкие как ниточка, даже можно сказать, анатомически не представлены. Что делает классический терапевт? Он спазмированную сторону массирует, массажирует, растягивает. Что предложил папа?
Он предложил в этой мышечной группе антагонистов воздействовать не на сильную, а на слабую сторону — для того, чтобы перерастянуть и так перерастянутую мышечную группу; для того, чтобы вызвать там мышечный отклик и востребовать эти мышечные группы. Но внутри слабой мышечной группы этого сделать нельзя: она и так перерастянута. Зато это можно сделать, если ты вводишь внешнюю ось вращения и воздействуешь через неё. Тогда ты можешь увеличить диапазон воздействия на слабую сторону. Это была крутейшая идея! Как она ему в те годы пришла в голову, вообще непонятно! Вся неврология была против такого воздействия!
Я посмотрел на свою скрюченную мнимым параличом руку с поджатой кистью. И на всякий случай уточнил:
— Иными словами, Блюм задает такое движение руке с помощью внешнего привода, которое формирует в организме запрос на работу ослабленных и практически атрофированных групп мышц?
— Да, — кивнула Дочь Гения. — Но это в теории. А на практике, чтобы там начался отклик, чтобы стали пробуждаться те мышцы, которые потом разогнут эту скрюченную руку, нужно подобрать правильное ускорение. Там работает — сейчас я использую терминологию моего брата — смарт-технология. Пример такой технологии — ремень безопасности. При низком ускорении ты ремень просто вытягиваешь, но если ускорение подходит к какому-то пороговому значению, то возникает контракция. Зажимает ремень! В мышцах тот же самый механизм заложен. Существует ускорение, при котором даже слабая, парализованная, выключенная, никогда не работавшая, даже анатомически не выраженная мышечная группа вдруг начинает включаться. И появляется искорка жизни, которую ты дальше начинаешь раздувать, раскачивать и заводить.
— Получается, надо дергать порезче, грубо говоря?
— Нет, надо индивидуально дергать. Пользуясь своими ощущениями, подбирать ту скорость, которая в данных условиях будет этот механизм включать. Поэтому реабилитация — всегда очень индивидуальная работа. И в наших тренерах, инструкторах папа развивает именно эту сенсорную способность ловить то самое ускорение, при котором возникает хороший, нужный, правильный отклик. Это можно научиться чувствовать. Никакой механический прибор этого не воспроизведет и не почувствует. Поэтому, как говорит папа, самый лучший тренажер для человека — это человек. Человек с развитыми навыками. Поняв это, он стал себя развивать как чувствительную машину для извлечения разных откликов из чужого тела.
— И убил на это годы.
— Десятилетия. Я помню, в те далекие годы, когда не было вообще никакой терминологии, не было никаких тренеров, тренажеров, мы тогда жили в Барнауле, на втором этаже, и к нему очередь стояла прямо на лестнице, выползая огромной загогулиной на улицу. Как в блокадном Ленинграде за хлебом. Он принимал тогда по 2–3 минуты. И многие люди за эти две-три минуты должны ему по гроб жизни. Про него шёл слух, что он чудо-мастер. А он тогда только набивал руку.
— И что несли ему? Какие болезни, как драгоценность, приносили ему люди?
— Всё! Различные деформации грудной клетки, конечностей, сколиозы, разную длину ног, вывихи, мигрени, сердечные заболевания. В общем, к нему тянулись все те бедные и несчастные, кому медицина тех времен помочь не могла. Основа воздействия была та же — вводится новая ось вращения конечности (не сустав), подбирается ускорение… Если человек посторонний увидит все это, решит, что наблюдает работу мануального терапевта. Но это только внешнее сходство, а разница — кардинальная. Через папины руки прошли, наверное, тысячи младенцев, и ни одному он шею не свернул при том, что выглядит это… без мата не скажешь!
— Страшно?
— Просто обосраться, как это выглядит! Мой муж, когда впервые увидел, как папа крутил нашего… У нас папа вообще в роли повитухи выступает — каждый раз мчится на все мои роды и принимает малышей. И все наши знакомые, которые могут себе это позволить, тоже несут к нему младенца в первые дни или недели. И он собирает: кому-то шею акушеры немного свернули, у кого-то гипертонус… И вот он этих малышей ровняет — курочит и крутит так, что просто страшно. Но никого он ни разу ещё не травмировал, ничего не оторвал. И хотя про врачей не зря говорят, что у каждого из них — своё кладбище, у папы, несмотря на гигантскую статистику — ни одной могилы! Настолько всё чётко, что я своих детей ему доверяю полностью, и больше вам скажу: он единственный, кому я несу своих детей, просто потому что по семейным обстоятельствам весь инсайд знаю. Если бы там проскочило хоть что-то, хоть когда-то, хоть один прокол, хоть капля бы закралась недоверия, я бы пела папе дифирамбы, но детей к нему не понесла. Но я несу. Он ни разу в жизни, как врач, не обосрался.
…Должен пояснить читателю, что на момент этой беседы, я ещё не видел, как Блюм работает с младенчиками, не довелось. Потом увидел, уже в Испании. Он производил формовку собственного внука. И как бы это вам помягче сказать?.. Выглядело и вправду впечатляюще! Положил крохотное тельце на банкетку и руками, каждая из которых размером почти с младенчика, начал младенчика туда-сюда выколбашивать. Младенчик кряхтел и орал. Я удивлялся и страшился. Блюм был молчалив и неизменно прекрасен…
— Ладно, — занырнув из этого момента будущего обратно в прошлое, говорю я Дочери Гения, стараясь обнять необъятное и постичь эту новую медицину со всех сторон, облетев её гигантскую гору на вертолёте внимания. — А вот вы сказали, что сердечники к нему приходили. Но Блюм же не хирург. И таблеток не прописывает…
— Вот это тоже зрелище — как, например, руками он прошибает стеноз! Стеноз — это сужение в сосудах. Через воздействие на тело руками, манипулируя давлением, ускорением, он расширяет просвет в сосуде, как если бы вы пробивали засор в канализационной трубе. Механическим зондом туда ведь не залезешь. Поэтому папа использует внешние параметры — давление, скорость, повышение температуры.
— Повышение температуры? Еще одна новость!
— Ну, да — спокойно кивнула моя собеседница, — если ты хочешь запустить процесс восстановления ткани, тебе нужно использовать механизм повышения температуры.
— Как же он ее повышает?
— Усиливая кровообращение и вызывая местное воспаление. Через воспаление происходят процессы деградации — умирания ткани. А также через воспаление происходят и все процессы восстановления. Если, скажем, на коже есть какая-то рубцовая ткань и ты хочешь восстановить нормальный эпидермис, то есть эту рубцовую ткань потеснить, процесс можно запустить только через воспаление. Воспаление — это помощник доктора. В общем, через воспаление проходят все восстановительные процессы.
— Это я понял. И даже согласен: воспаление — это всегда приток крови, ускорение биохимических реакций за счёт роста температуры… Но как он воспаление запускает? Ведь его надо вызвать локально — в нужном месте.
— От глубины зависит. Если это кожа, то используются какие-то щетки, скребки, ногти. Если необходимо более глубокое воздействие, то надо использовать внешние рычаги и приводы, разного рода коврики, прокладки, плессиметры, мячики, которые позволяют забраться более глубоко. Организм представляет собой систему вложенных друг в друга полостей. И с помощью придавливания, смещения, натяжения тканей я могу расклеивать межмышечные пространства, убирать спайки, спазмы, менять ликвородинамику. Это такая механическая работа по переделке человека, по сдвигу его мышечных слоёв, пластов, листков. Кстати, поскольку эти пласты сдвигаются друг относительно друга и имеют разные вязкостные и плотностные характеристики, мой брат, описывая смещение тканей, любит использовать геологическую терминологию из области тектоники плит. Мы даже между собой используем её как одну из диагностических характеристик, но пациенту вслух ее не озвучиваем, конечно. Прежде нужно сделать наш понятийный аппарат общепринятым — сначала на уровне профессионалов, потом — на уровне любителей. Папе-то это не особо и надо, он давно оторвался от профессионального сообщества, уйдя далеко вперед. И, поскольку он больше ориентирован на потребителя, доносит ему нужную информацию через образы, минуя профессиональную терминологию. А вот мой брат, обладающий совершенно другим складом ума и характера, ориентирован как раз на то, чтобы донести это до профессионального сообщества.
Моя же задача — отделить свой кусочек и как-то окультурить. А это непросто: штука, которую придумал папа, настолько огромная и неподъемная, что порой даже не знаешь, с какой стороны подойти, чтобы откусить. Я вроде уже нащупала ту дорожку, по которой можно отделять от этого кусочки, переводить на понятный, доступный язык. Так сказать, завернуть и продать по принципу «один приём — один навык». Ведь человеку, который придет чему-то учиться, нужна очевидная польза: он должен на этом заработать денег. Соответственно, ему нужен лексикон, как некий инструмент убеждения, нужны технические разные решения — что и как конкретно надо делать, чтобы получить результат, то есть нужны какие-то протоколы. Формализация.
— Когда я слышу слово «протоколы» применительно к медицине, моя рука тянется к пистолету. Потому что пахнет Минздравом и фармакологией.
— Я использую минздравскую терминологию, но всё это вовсе не про Минздрав! Оздоровление и реабилитация никогда не попадут в систему Минздрава. Потому что это не спасение жизни, это уже относится к сверхуслугам, это уже предмет роскоши.
Дорогой мой читатель! Она права, эта Дочь Гения! Здоровье — роскошь. А вот если просто ничего не болит — это у нас по части медицины. Здоровьем занимаются тренеры, реабилитологи. А чего-нибудь отрезать или бахнуть болеутоляющего — это по ведомству министерства медицины. Но признавать такое с ходу не хотелось, и я попытался посопротивляться во имя человечества:
— На мой вкус, именно оздоровление нужно поставить во главу медицины!
— На это просто не хватит бюджета, — отрицательно покачала головой моя собеседница. — Оздоровление — штука не потоковая, оно всегда индивидуально, потому что индивидуальна биомеханика, соответственно, его нельзя сделать унифицированным. Это очень сложный способ, очень дорогостоящий, он имеет высокие требования к обучению специалиста, протяженный по временным воздействиям, да ещё и требует нескольких специалистов на одного больного.
Вот смотрите, что у меня получилось из отгрызенного у папы кусочка: нас работает трое — я, ортопед-травматолог и тренер. Три человека работают над одним клиентом. Вся работа занимает полтора-два часа, при этом зарплата такого обученного специалиста-врача достаточно высокая на рынке труда. Для государства это экономически невыгодно, и никогда оно на себя такое не возьмет.
— Сие грустно. Но закономерно. Заставить человека быть здоровым можно, только отняв у него кучу денег. Или такую же кучу заплатив. А просто так человек работать над собой не станет. Ленивая скотина!
— Да, вот так и получается. На самом деле, чтобы стать потребителем таких услуг, нужно иметь определенный склад ума, я бы его назвала инвестиционным, потому что это требует столько времени, столько усилий! И людям часто просто непонятно, зачем нужен результат такой ценой. Им нужно организоваться, приехать и заниматься несколько часов да ещё и платить за это. А результат заметен не сразу, а через месяцы или даже годы, в зависимости от тяжести случая. И в моей работе, когда я первый раз принимаю пациента, главное — не просмотреть человека, который уже смирился со своим положением и встроился в новый мир инвалидов.
— Как можно смириться с инвалидной коляской?
— Когда человек только-только сел на инвалидное кресло, он еще боец. Но через два года он уже привык к этому креслу. И к своему статусу инвалида. К новому образу жизни привык, весь его круг общения к этому моменту сменился. Зачем ему вставать с кресла? Чтобы опять всё сломать?.. Если он вдруг поймёт, что его ситуация излечима, он начинает очень страдать. Потому что он начинает понимать, сколько в здоровье нужно вложить денег, сил, времени, нужно всю свою жизнь подчинить борьбе на ближайшие годы. А он уже свыкся! Он уже смирился! Это катастрофа.
— А если это смертельно неизлечимая болезнь? Если рак?
— С раком я не работаю, у меня двигательный профиль. Вот папа работает, как он выражается, на отходах медицины. Подбирает то, от чего отказалась медицина. Он это любит, у него это хорошо получается. Я же никогда не возьму никакого онкобольного, глубокого инвалида и так далее. Потому что мои жизненные планы — это образовательная платформа для продвижения метода, а с таким больным нужно будет буквально сидеть рядом и весь процесс его восстановления полностью курировать. Вплоть до того, что периодически с ним рядом спать, потому что в периоды метаболических кризисов и перестроек, он может у тебя отъехать. Я видела, как это делает папа, он просто спит рядом со своими пациентами — рядом, на соседней кушетке. Но и его одного порой мало. Потому что иногда внимание пациенту нужно уделять каждые полчаса. Вы видели Сеню, маленького папиного сына из третьего поколения детей?..
Сеню я видел. Прикольный маленький мальчик. И удивительную историю про него мне рассказала не только Юля — Дочь Гения, но и Лена — Жена Гения. Лена как раз и является матерью этого прикольного Сени, которому упала на палец тяжеленная железяка. И размозжила палец. Вдрызг. Палец под ампутацию. Причем ампутацию срочную, иначе — гангрена.
Но Блюм же — творец чудес и гений в чистом виде! Мог ли обожатель семейных ценностей допустить, чтобы у его сына не было пальца, пусть даже вся медицина настаивала бы на немедленной ампутации, чтобы спасти жизнь всему организму? Не мог и не допустил.
Раздавленный палец кое-как собрали и зафиксировали бинтом. А дальше началась эпопея. Потому что вопрос, умрёт палец или нет, вставал каждые полчаса. Иными словами, приходилось его тревожить, не давая умирать, каждые тридцать минут. Принцип тот же: внешний привод, то есть шевеление, раскачивание пальца с целью создания искусственного кровоснабжения, дабы шли обменные процессы. Каждые полчаса — днем и ночью. Круглосуточно. Вся семья, которую проинструктировал Блюм, включилась в это дело — папа, мама, няня… Через две недели пальчик откачали. А когда окончательно сняли бинты, ещё какое-то время на пальце оставались свищи, через которые выходили мелкие осколки кости. Сейчас палец чувствует себя хорошо и даже гнется, как ему и положено, во всех своих сочленениях.
Это не значит, что Блюм принимает с травмами. Это просто иллюстрация возможностей метода. А также того факта, что в самых исключительных случаях Блюму приходилось ночевать с клиентами и буквально откачивать, вытаскивать, выталкивать их с того света, когда те начинали уходить, вручную запуская и разгоняя их метаболические котлы. Обычно этим занимаются в реанимации, вгоняя в клиента дозы лекарств, искусственно вентилируя ему легкие или шарахая электричеством по сердцу, чтобы его запустить. Беда только в том, что в реанимации клиент лежит практически неподвижно, и это его медленно убивает. Трогать своего клиента реаниматологи не дают, хотя прекрасно знают, что за две недели неподвижности он отечет, «зацветёт», его начнут одолевать бактерии, борясь с которыми врачи начнут пичкать тело антибиотиками. И через пару месяцев такого спасения из реанимации вывезут овощ со спастикой и глубокой дистрофией, с которым потом намучаются врачи ЛФК. А почему бы не пустить в реанимацию «врачей-шевелителей»? Но не положено. Так устроена система.
Кстати, была в жизни Блюма и такая история, когда всё-таки вывезли ему из реанимации человека на каталке прямо с системой жизнеобеспечения под крики врачей: «ой-ой, что же вы делаете!» Но об этой истории в другой раз…
Человек — резиновая груша с достаточно вязкой жидкостью, внутрь которой вложена другая резиновая груша с жидкостью, а в той — ещё одна и ещё одна. А рядом с той вложенной грушей есть и другие груши разного размера, и вся эта странная «матрёшка» с гроздью вложенных и смежных полостей пронизана жестким и полужестким каркасом, а также системой трубок, подающих жидкость. Причем часть трубок оснащена клапанами, то есть имеет одностороннюю проводимость. Вот как можно представить себе каждого гражданина. Довольно непростая топология, согласитесь. И чтобы добраться до нужного места в глубине, надо снаружи в правильные места нажимать и нужные слои смещать, транслируя воздействие через полужидкие упругие среды, при этом тонко чувствуя ответ. Для передачи воздействия используются руки, рычаги, грузы, давилки, подкладки, прокладки, внешние нагрузки, нетипичные оси вращения конечностей (не совпадающие с суставами). В общем, без поллитра не разберешься. Можно ли этому научить?.. Да смотря кого! Если вы Паганини, сыграете на отличненько. А если тракторист бесчувственный, сломаете тонкую скрипку пролетарскими мозолистыми пальцами. Кстати, пальцы, как я уже говорил, у Блюма вполне пролетарские. Лапищи! Зато душа нежная. Ранимая и трогательная. Порой закрывающаяся от грубого неблагодарного мира идеальным отражателем здорового цинизма.
Блюм — Паганини от медицины, а кругом — одни трактористы. В огромном количестве этих «трактористов» от медицины я наблюдал в отечественных поликлиниках, каковые не зря называют кладбищами для врачей… Но ведь и юному Паганини нужно было сначала научиться играть на скрипке, не так ли? Как учился играть на организмах Блюм? Как пришел к этому? Как Блюм стал Блюмом? И что есть Блюм как явление?
Говорить о прошлом он не любит, а меня как раз оно и интересовало: откуда, из каких крупиц сложилась его система, из каких закромов он достал понимание процессов — столь далекое от понимания привычной медицины?
Оказалось, как это обычно и бывает у потомственных костоправов, дело тут в наследственности. Это не блюмово мнение. Это я так считаю. Современная наука под названием генетика учит: все наши признаки имеют генетическую подоплёку — и физические, и психологические. Цвет глаз, длина ног, доброта, музыкальный слух, умение высоко прыгать, любознательность, рисковость, склонность к той или иной политической ориентации, заточенность на крепкую семью или, напротив, ветреность, вероятность раннего рождения потомства или, напротив, рождение оного в более зрелом возрасте, интеллект и другие признаки задаются нашей конструкцией и шлифуются воспитанием. Склонность чувствовать другого, понимать язык человеческого тела — свойство из того же ряда. И так же передается по наследству, как и другие свойства и признаки.
Ну, вот и в роду Блюмов этот талант присутствовал как по папиной линии, так и по маминой. Само провидение заставило его стать врачом, хотя Блюм был с небесами поначалу не согласен. Он готовился к поступлению в Политех. Но автобус проехал одну остановку, остановившись прямо перед входом в медицинский, и юный Евгений с новеньким аттестатом поднялся по его ступеням и сдал аусвайс в мед. Хотя ехал, повторюсь, в Политех.
И знаете, каждый раз, когда я спрашивал его, почему так случилось, он мне что-то отвечал. И каждый раз этот ответ на отмазку не тянул. Настолько, что я даже запомнить все варианты не мог. Потому как это была чистой воды рационализация — попытка словами объяснить то, что словесному объяснению не поддается, поскольку идет из таких глубин океана психического, что мне даже на батискафе нырять туда страшно.
Ну, в самом деле, не засчитывать же за рациональный ответ тот простой факт, что «автобус проехал одну лишнюю остановку и поэтому я сдал документы в медицинский…» Тем паче, что к экзаменам в медицинский юный Блюм не готовился. Склад его ума совершенно технический, отсюда и Политех. Но то, что крылось внутри его и потом вылилось в слова «медицина — это дело жизни», заставило юного болезненного мальчика тогда подняться по ступенькам меда и сдать туда новенький аттестат зрелости… Кстати, вам никогда не резало слух это название — «аттестат зрелости», полученный в столь юном возрасте? Откуда взяться зрелости в 17 лет? Только импульсивные поступки, идущие изнутри, без толкового объяснения причин.
Нет, конечно, и юноши задумываются о жизни в меру своих знаний и опыта. Задумывался и школьник Евгений из далекого Барнаула. И маячил ему впереди Политех, как он полагал по здравому размышлению. Всё было за Политех — и аналитический склад ума, и способности к точным наукам. В Политех ему нужно было сдавать всего один экзамен — такая льгота полагалась победителям олимпиад по точным наукам. Женя и на подготовительные курсы по математике ходил именно в Политех, хотел поступать на модное тогда направление — ВТ, вычислительная техника. Ну, не на котлостроение же! О ту пору только-только начинала брезжить заря компьютерной эры, вот в неё-то Блюм и норовил занырнуть. Но этой эре не повезло… Ну и наконец, в качестве морковки и последней заманухи — особо успевающих студентов из Барнаульского Политеха брали в Москву, в МИФИ. Понимаете? В саму Москву, из сраного Барнаула! И не куда-нибудь, а в МИФИ…
Ну, всё было за Политех!
Прямо стальной желоб был проложен для этого мальчика-шарика в сторону указанного здания. Но автобус по какой-то странной причине остановку со зданием Политеха проехал, развернулся и остановился только на следующей, открыв двери перед ступеньками Медицинского института.
— Сломался он, что ли, не знаю. А может, сама судьба?.. — пожимает сейчас плечами Блюм.
А тогда 17-летний юноша вышел с папкой из автобуса и почему-то поднялся по ступенькам. Это были первые ступеньки к сияющим вершинам медицины. Тем вершинам, на которые через многие десятки лет он поднимется совершенно один, оставив всех где-то далеко внизу. И, оглянувшись, никого вокруг не обнаружит. И потому будет всю жизнь глубоко одинок. Но тогда мальчик об этом ещё не знал. Он просто совершил необъяснимый и совершенно опрометчивый поступок. Чтобы не сказать, глупый.
Разумеется, чисто теоретическая мысль — а не закончить ли «мед»? — приходила в детскую голову школьника. Но если Политех был у него практически в кармане, то «мед» — иное дело, не поступишь — в армию заберут. Ну и зачем он нужен, такой риск? Логически рассуждая, низачем не нужен.
Однако перед Политехом чёртова дверь автобуса почему-то не открылась — автобус просто не остановился. Его дверь, шипя, отверзлась перед медицинским, выдавив месиво пассажиров. Юноша вышел из жестяной коробки на колесах вместе с другими людьми. Граждане разошлись в разные стороны, а перед нашим героем оказался медицинский институт. А в руках у нашего героя — папка с документами на поступление. И ноги внесли его по ступеням в будущую жизнь.
Но тогда ему так вовсе не казалось.
— Зашел туда и, знаете, как добровольцем записался, — вспоминал Блюм. — Без особого желания.
Сдал документы он на педиатрический: уж слишком прекрасно расписали сей факультет юному абитуриенту. Сдал и в некоторой внутренней растерянности пошел домой. А когда пришел и сказал матери, куда подал документы, она воскликнула: «Ты ненормальный!» В точку попала! Был конец июля. И до экзаменов, к которым Блюм не готовился, оставалось всего четыре дня. Но мама не подвела — когда из рук уставшего Евгения выпадала книга, она читала ему вслух. Так и прошли эти четыре почти бессонных дня — то он читал учебники, то ему.
Поступил.
И оказалось, что педиатрический факультет — это реальная каторга. У «лечебников» занятия заканчивались к обеду, а у «педиатров» часам к пяти вечера, после двух дополнительных пар, ибо педиатр — специалист по детям, а ребёнок устроен сложнее человека. Кстати, потом и все дети Блюма, выросшие и поступившие в медвуз, прошли этой тернистой дорогой — через педфак.
Надо ещё, наверное, пару слов сказать, что представлял собой в те годы Алтайский медицинский институт, располагавшийся в далеком, пыльном, экологически неблагополучном промышленном Барнауле. Преподавали в нем ссыльные врачебные светила из Москвы и Ленинграда, проходившие по затеянному параноиком Сталиным так называемому «делу врачей» и чудом избежавшие расстрелов. Это были, по выражению Блюма, «уникальные деды», из которых кому-то было уже за 70 и даже за 80 и за плечами которых стояла целая эпоха в истории медицины. И если бы не «дело врачей», эти титаны, конечно же, никогда бы не оказались в нелепом Барнауле. Но они оказались и умудрились на излёте жизни основать здесь сильную врачебную школу, выпускников которой можно во множестве обнаружить в столице нашей родины на заметных позициях.
В общем, герою нашей поэмы повезло — он попал в место трудное, но благодатное. Его тело само сделало выбор, оказавшись перед ступенями медицинского института. А его мозг не сразу этот выбор осознал. Да и потом, после получения диплома, открою вам секрет, дорога к сияющим высотам сделала неожиданный поворот: был момент, когда Блюм из медицины ушел.
Вот взял и ушёл. Как казалось ему тогда, насовсем. Бросил медицину.
Дело в том, что небо наградило моего героя большим чувством собственного достоинства и пониманием самоценности. А медики в советские времена жили совсем нерадостно. Нищо, я бы сказал, жили. За такие деньги работать — себя не уважать. Надо было или смириться или что-то придумать. Блюм придумал для себя институт кооперации. Он туда поступил и закончил его быстро и легко.
— Потому что по сравнению с медицинским это была сущая ерунда…
Но это была красивая ерунда! Почти что несоветская, ну, то есть с несоветским таким, я бы сказал, душком: одна только дегустация вин чего стоит, куда водили студентов! Абсолютно антикоммунистическое мероприятие!.. В общем, тяга к хорошей жизни привела нашего героя в советскую торговлю и прочую райцпотребкооперацию со всеми её ужасами и прелестями. Там было хорошо и относительно денежно. А потом в стране грянула перестройка, оковы тяжкие пали, жизни десятков миллионов людей начали ломаться вместе с историей страны, и для Блюма вновь настала эпоха медицины. Он вынес на улицу пуды экономических книг и сжег их, как Цезарь корабли. Советская эпоха трещала и корчилась в огне, знаменуя собой переход в новую эру. Эру Блюма. Это был красивый и символический жест.
— Призвание победило! — можете воскликнуть вы. — Человек любит лечить людей, и он пошел лечить.
И хорошо, что доктор Блюм вас не слышал! Потому что у него на этот счет своё мнение. Резкое и неполиткорректное, как весь Блюм. И как вся его жизнь.
Иисус Христос — был такой мужичок, если помните, — любил рассказывать бородатой нищей голытьбе разные притчи. Блюм тоже любит рассказывать притчи. Только они у него более живые, чем у вышеуказанного персонажа. И вот я сейчас устами Блюма расскажу вам притчу, утрированно иллюстрирующую и современную медицину, и разные типажи врачей.
Рассказал мне её Доктор прекрасным весенним вечером, когда наше общее солнце, ласковое к одним и неласковое к другим, беззаботно заваливалось куда-то за Атлантический океан, наверное, в Америку, а зажигающиеся вокруг нас испанские фонари остро подчеркивали темноту быстро наступающей южной ночи.
— Вот сижу я, — начал Блюм, — допустим, на приеме в какой-нибудь российский медицинский институт. И спрашиваю приходящих мальчиков: мальчик-мальчик, а почему ты в медицинский поступаешь?.. Я почему спрашиваю этого таинственного мальчика, поясню. В Америке одна из пяти самых высокооплачиваемых профессий — это врач. У них зарплаты от 200 до 500 тысяч долларов в год. И так не только в США, но и в Австралии, и в Новой Зеландии, и в Канаде. Поэтому кто идет в медицину в Америке? Только самые умные. И конкурсы там дай бог какие! А у нас кто идет в «пед» и в «мед»? Тот, кто не поступил в МГИМО, в финакадемию, в Плехановский, кого не взяли в школу МВД, ФСБ и так далее. Если бы он мог поступить даже на захолустный экономфак, он бы уже в «мед» не пошел. То есть это либо обсевки, либо шибанутые на всю голову. Вот последние — самые интересные. Поэтому и спрашиваю таких: почему ты, мальчик, в медицинский идешь? Нищую жизнь любишь?
Он отвечает: дядя, я больных люблю. Я очень люблю больных. У меня дома будут больные кошки, больные собаки, у меня вообще вся семья больная. Я сам больной…
И вот мне интересно: при такой любви к больным, будут ли у него люди выздоравливать? Не будут! Этот мальчик станет всю жизнь бороться, чтобы они не страдали. А если они, не дай бог, выздоровеют и покинут мальчика, который столько для них сделал, и забудут его, ему будет больно.
Ну что ж, говорю, хороший ты мальчик, сочувствующий и сердечный, иди, учись на пятерки. Хороший доктор из тебя получится: тебя будут и больные любить, и ты будешь больной, и у вас будет общество единомышленников. Больные к тебе будут ходить на день рождения, вы будете тосты за здоровье пить. А если больной спросит: «А сами-то вы, доктор, таблетки, которые мне прописали, принимаете?» — такой доктор скажет: «Конечно, и мне очень помогает! Не без побочек, конечно, но…»
Другого мальчика спрашиваю: а ты зачем врачом стать хочешь? А, говорит, лечить люблю!.. Он любит лечить, как собака лаять! Станет хирургом, будет оперировать, оперировать, оперировать. Утром будет вставать и бегом на работу! Хороший мальчик. Трудолюбивый. Но что случится, если однажды ты придешь, а оперировать некого? Выздоровели все! Или не заболели… Нет, говорит, дядя, я на такое даже не рассчитываю. Даст бог, не случится никогда такого кошмара. Я же хирург, я должен резать! Найдите мне — хоть бомжей приведите!.. Вот какой хороший мальчик. Прирожденный хирург!
Ладно, третьего мальчика спрашиваю: а ты, третий мальчик, зачем в мединститут пошел? Он говорит: «Я больных не люблю, я здоровых люблю. Я сам больной, мне это не нравится, и я хочу сам вылечиться и научиться так лечить, чтобы люди выздоравливали». Этот случай как раз про меня. Я сапожник в сапогах — я и сам себя от болезней избавил, и других делаю и отпускаю, чтобы не возвращались. Не дружу с ними, не жду поздравлений к праздникам и дню рождения. Сухой? Черствый?.. Да, некоторые обижаются. А по мне, хороший врач хорошим человеком быть не может. А плохой врач — плохим человеком быть не может. Почему так? Да потому что, если он хороший врач, количество людей, которые хотят у него полечиться, намного больше, чем временные и физические лимиты, которыми он располагает. Поэтому хороший врач вынужден часто отказывать в лечении. А отказ — это всегда грубо. Может быть, даже жестоко.
А плохой врач, который лечит, но не вылечивает, может жить за счет того, что он очень хороший человек — добрый, мягкий, приятный и душевный, всегда выслушает, утешит, выпишет обезболивающее, посочувствует. Он дружит с больными, и им неудобно отказать ему в желании их полечить.
Кстати, на то же самое можно посмотреть и со стороны лечебных методов, которыми пользуются врачи. Они ведь тоже бывают хорошие и плохие. Что имеется в виду? Что такое хорошие лечебные методы? Это методы, которые не имеют побочных действий. А плохие методы — у которых есть побочные действия. Так вот, хороший врач тот, который плохими методами может причинить минимум вреда. А плохой врач — который даже хорошими методами умудряется накосячить.
Если бы мне нужно было лечиться, я бы пошел к плохому угрюмому врачу — он неприятен в общении, он берет дорого, штаны последние снимет — но он вылечит. А бесплатная государственная медицина, даже если встретит меня как сочувствующий и дружелюбный доктор, пусть идет лесом: я себе дорог, я себе нужен.
Отсюда возникает вопрос мотивации — что первично в выборе профессии: мальчик хочет стать врачом, потому что нравится лечить, или он хочет деньги большие зарабатывать, как в Америке, где врачи — одно из самых зажиточных сословий?
Деньги — это одно. Любовь к профессии — другое. Если ты так любишь процесс, что для тебя деньги не очень важны, их тебе никто платить и не будет. А зачем, если тебе сама работа в радость?
Если же человек сделал выбор профессии из-за денег, он выберет ту медицинскую специальность, где деньги заработать легче. И ту страну, где за то же самое больше платят…
Я не во всём и не всегда соглашаюсь с Блюмом. У меня на какие-то вопросы своя точка зрения, у него… А у него нет точки зрения! Вместо неё у Блюма философская конструкция, которая похожа на счетверённый пулемет и выглядит так:
— Когда человек рождается, перед ним открыт мир. Потом этот мир сворачивается до кругозора, кругозор до угла зрения, а угол зрения постепенно вырождается в точку. Точку зрения. Поэтому если вы спросите меня: «А какая твоя точка зрения?» — я честно отвечу: «Да никакая!»
Из этой штуковины Блюм расстреляет любого, кто приблизится к нему на расстояние выстрела. У Блюма и правду нет точки и угла зрения. Вместо угла зрения у него сектор обстрела. И точка открытия огня.
Прекрасная позиция! Отличная установка! Я, пожалуй, себе такую же куплю…
Но возвращаясь к теме, скажу: в одном я с Блюмом твёрдо согласен — когда он говорит о необходимости замены Родины с большой буквы на место жительства. И в особенности это касается врачей. И в особенности — врачей хороших.
Медицина интернациональна. Это общечеловеческая ценность. Она вне политики и вне государственных границ. Недаром даже во время войны во врачей стрелять запрещено международными конвенциями. А раз так, требовать от врача какого-то местечкового внутриграничного патриотизма глупо. Тем более от Блюма. Такие орлы в неволе вообще не размножаются. А не будь он орлом, разве воспарил бы так высоко?
Собственно говоря, Блюм с этим и не спорит:
Поделиться книгой: