Больше чем слова

Следующие два часа нам полагается провести за рисованием обнаженной женщины. По правде сказать, это совсем не мое, но я более чем уверена, Джейми способен вдохновить кого угодно. Нашей модели по имени Джина под пятьдесят, и у нее нет ни тени комплексов. Скинув с себя халат, как пушинку с пальто, она без заминки устраивается на диване. Такую уверенность в себе не приобретешь визитами в салон красоты или дизайнерской одеждой. Очевидно, что она уже рожала: ее живот немного выпирает, груди обвисли от тягот кормления, кожа утратила былую эластичность. Но в ней есть красота, которая может прийти только с возрастом. Она – чья-то жена, друг… мать.

Рисование всегда было не мое. Никогда мне это не давалось, я просто не создана, чтобы рисовать. Честно говоря, я даже не знаю, с чего начинать. Это как на экзамене, когда понятия не имеешь, каков ответ, но пытаешься украдкой подглядеть, что сделали остальные. А остальные как будто взялись с жаром, орудуют углем с гордостью, размашисто наносят штрихи. У меня же такое чувство, что я рисую человечка из палочек, ну ручки-ножки-огуречик.

Я стараюсь изо всех сил, и все равно мне неловко и чуть стыдно из-за прискорбных потуг – а ведь рисунок еще не закончен. Углом глаза я наблюдаю за Джейми: как он не спеша обходит еще четырех участников, не жалея времени объясняет про штриховку и тени, как он безумно всем увлечен. Пару раз он ловит меня за этим занятием, и я быстро перевожу взгляд назад на Джину, чуть-чуть наклоняю голову в одну, потом в другую сторону, точно обдумываю следующий штрих.

Когда он подходит посмотреть, как у меня успехи, мне хочется скрыть мои жалкие потуги.

– Это чепуха. Я не умею рисовать с натуры, – говорю я застенчиво.

– Нет, умеете. Мне нравится, как вы вот тут передали свет. Очень удачно вышло, Стефани.

– Вы про то место, где я закрасила вокруг стула черным? Но ведь смысл задания не в этом, так?!

– Смысл в том, чтобы интерпретировать и передать то, что вы видите. Не нарисовать идеальный нос или руки, – говорит он. – И, если уж на то пошло, в рисунке карандашом и углем тени крайне важны.

Он поднимает правую руку, задерживает ее где-то в сантиметре от моей щеки, точно предлагает мне чуть наклонить голову. Я чувствую, что заливаюсь краской. Не могу оторвать взгляд от его глаз.

– Когда вы рисуете лицо, вы не обязательно должны проводить линию, – говорит он, мягко проводя пальцем по моей скуле. – Рисование это в той же мере изображение того, что вы не видите, как и того, что видите.

– Я вас не вполне понимаю. – Я нервно хихикаю.

– Иногда то, что перед вами, можно увидеть, только нарисовав вокруг него… когда вы видите то, что в тени. Понимаете?

– Да. – Я отвечаю, невольно понизив голос почти до шепота.

Он, наверное, видит, как я от груди до корней волос заливаюсь краской, но в то же время я не хочу, чтобы Джейми отводил куда-то взгляд.

– Вы не посмотрите, как у меня получилась вот эта рука, Джейми? Кажется, я напортачил! – орет с другого конца комнаты Брайан.

Мы с Джейми разом смеемся, и он уходит. Я возвращаюсь к своему рисунку, твердо решив найти тени, которые можно нарисовать.

В остальном воркшоп довольно приятный. Занятия заканчиваются в пять, что дает мне достаточно времени выйти погулять с камерой и немного поснимать пейзаж, пока не стемнело. Все остальные направляются в бар, но мне нужен свежий воздух.

Сменив блейзер на теплое пальто, я отправляюсь к вчерашнему фонтану. Стоит мне оказаться на улице, как от резкого холодка в воздухе у меня перехватывает дыхание.

Небо – ярко, живительно голубое и напоминает мне об атласных, королевской синевы ленточках, которые мне в детстве вплетали в косички в школу. Мама всегда настаивала, чтобы мы заплетали или укладывали волосы. Она вечно одевала нам бантики, резинки, клипы. Фотографии тех лет столь же уморительны, сколь и неловки.

Я приседаю на корточки, чтобы получше вышли «художественные» кадры. Мне хочется, чтобы танцующая красавица получилась на фоне дальних холмов. Вид-то у них весьма внушительный. А это вообще холмы? Слишком уж они большие, но для гор маловаты. Уверена, на них кто-нибудь взбирается, но я не из таких. Я не создана для спорта на природе.

Обходя Хитвуд-Холл, я обнаруживаю, что тут уйма уголков и разностей, которые стоят того, чтобы их фотографировать: кованые ворота, осыпающиеся старые стены, постаменты, большие деревья. Под одним оказывается скамья, и я сижу на ней целых пять минут, рассматривая большой дом.

А потом вижу, как Джейми идет ко мне от фонтана. Улыбнувшись, я поднимаю камеру.

– Замрите! – ору я.

Джейми останавливается и замирает: руки в карманах, весь вес перенесен на одну ногу, взгляд устремлен вдаль – коротко говоря, изо всех сил изображает модель из каталога. Вот только ничего он не «изображает», он действительно мог бы быть заправской моделью, для мужчины он очень красив. Широкоплечий, высокий…

С камерой в руках я смотрю на него через объектив. Щелк. Я делаю снимок и только потом кричу:

– Изумительный, дорогой! Следующая остановка, Милан!

А Джейми небрежно шагает ко мне, и, глядя, как он приближается, я испытываю легкую панику, не зная, о чем с ним разговаривать. Вот как он на меня действует.

– Не против? – спрашивает он, жестом указывая на скамейку рядом со мной.

– Нет, нисколько. Прошу, садитесь, – отвечаю я, чувствуя себя героиней Диккенса.

– Я рад, что вы сегодня пришли, – говорит он, глядя на меня в упор.

– Да, и я тоже. Было совсем не так скверно, как я думала. И я даже собой горжусь.

– Вам есть чем гордиться. То есть не знаю, почему вы гордитесь, но делать это следует, – кивает он.

У него легкая щетина в цвет волос, что в целом придает образ загрубелости.

Я смотрю на него и улыбаюсь. Меня странно смущает, что такое мне говорит мужчина, которого я практически не знаю, и все же я чувствую, что он понимает меня лучше, чем в настоящий момент моя семья.

– Как насчет того, чтобы выпить? – спрашивает Джейми вдруг. – Я мог бы сходить за бутылкой, принести сюда. И пледы прихватить. Самый подходящий вечер, чтобы смотреть на звезды.

Я поднимаю глаза к небу, в котором стремительно темнеет.

– Было бы прекрасно, – отвечаю я, мне трудно скрыть энтузиазм.

Он кивает, встает и уходит в Хитвуд-Холл, но на полпути оборачивается и кричит:

– Какое? Красное или белое?

– Белое! – ору я. – Ненавижу красное!

– Я тоже! – кричит он в ответ.

Я поднимаю большие пальцы и, подтянув колени к груди, жду его возвращения. В небе уже виден Орион, его пояс легко опознать по двум большим звездам, сидящим по диагонали, и чуть «провисающему» младшему собрату. Через час, когда еще стемнеет, будет потрясающе красиво. Я достаю сотовый телефон, сознавая, что сегодня еще не звонила Мэтту. Сигнала нет. Тут такая бурная жизнь. Позвоню ему завтра с утра пораньше, уверена, он поймет.

К половине восьмого мы уже пару часов болтаем под большим дубом. Джейми умудрился позаимствовать где-то пару огромных, толстенных клетчатых пледов, мы в них завернулись. Сзади волосы у меня плотно убраны в хвост и под плед, а спереди выбились прядки, словно пытаются меня согреть, как у львицы. С Джейми весело, он заставил меня пообещать никому не говорить, что он тоже сидел в пледе, дескать, он же «закаленный северянин», и вообще в пледе сидит только потому, чтобы мне не было стыдно сидеть одной.

За первой бутылкой вина мы охватили все возможные светские темы для первого знакомства: его работа учителем рисования, мой диплом по английской литературе, школы, в которых мы учились (он – муниципальной в рабочем районе, я – в частной гуманитарной), и его диплом Лондонского университета. Мы много улыбались и смеялись.

За второй мы расхрабрились настолько, чтобы перейти к темам более личным.

Джейми рассказывает, каково это было расти в районе муниципального жилья в Манчестере девяностых, как искусство стало для него прибежищем от всякой дряни, что творилась кругом, как в старших классах он сбегал с уроков и прятался в художественном крыле, чтобы заниматься творчеством. Очевидно, что живопись его страсть и во многих смыслах спасение. Я видела подобное прежде.

– Итак, мисс Карпентер, – говорит он вдруг, – собираетесь мне рассказать, почему вы надломлены. Ведь выглядите вы так, словно жизнь у вас удалась.

– Долгая история, по правде сказать, – говорю я, морщась от того, какое получилось клише. – Но я стараюсь привести себя в чувство. Продвигаюсь понемногу.

Он смотрит на меня проницательно, во взгляде ни тени осуждения, только готовность слушать. Нас разделяет тишина.

– Я… немного… съехала с катушек. Небольшой срыв. На какое-то время потеряла сама себя, – объясняю я насколько могу расплывчато.

Есть что-то в том, чтобы поведать свои тайны незнакомому человеку, верно? Это ведь так легко. Почему так выходит? Возможно, потому, что чужие тебя не судят. Ты для них безымянна. Близость на небольшой отрезок времени, который принадлежит вам двоим и никому больше.

Я смотрю на Джейми, оценивая его реакцию. Он, вероятно, думает, что я психованная, но сейчас уже слишком темно, ничего не разобрать. Единственный свет исходит от Хитвуд-Холла, мягкое, теплое мерцание, выхватывающее его скулы, нос, подбородок.

– А как ваши родные отреагировали? – спрашивает он.

Я смеюсь.

– Ну, не поймите меня превратно, я люблю свою семью, но они, правда, не знают, что делать в таких ситуациях. Если хотите знать мое мнение, я, вероятно, самая нормальная из всех. Но им нужно чем-то заняться, чтобы отвлечься от собственных недостатков, поэтому проще сосредоточиться на мне. Пока они исправляют и лечат меня, им не приходится решать собственные проблемы.

– Расхожая черта. Моя мама – такая же, – откликается он.

– Вот как? Чертовы семьи, да?

– Мой отец ушел, когда мы были совсем маленькие. Я не видел его с тех пор, как мне исполнилось десять. Но мама все еще цепляется за гнев и обиду из-за его ухода.

– Ох, мне так жаль…

Джейми пожимает плечами:

– Такова жизнь. С тех пор от него ни слуху ни духу.

– Ему же хуже, – вставляю я.

– Ну, да… – Он замолкает.

– Ну, расскажите-ка лучше побольше о себе. – Я стараюсь взять оптимистичный тон, чтобы скрасить разговор, который неожиданно свернул в опасную сторону. – Какова повседневная жизнь художника Джейми?

– Просто семейная жизнь, преподавание в колледже, собственные картины, когда хватает времени. Я мастерскую в гараже обустроил.

– Замечательно, что вы продолжаете заниматься творчеством, – говорю я. – И какова мечта?

– Моя мечта?

– Да…

Джейми задумывается секунд, наверное, на десять, словно давным-давно никто его о таком не спрашивал, возможно, с тех пор, как он был ребенком. Или, быть может, он забыл.

– Собственная выставка в Лондоне. Профессиональное признание.

– Жена вас поддерживает? Простите, как ее зовут?

– Вы про Хелен? О да, – отвечает он с энтузиазмом, отпивая большой глоток вина. – Она без ума, что я не бросил творчество.

Я ему улыбаюсь. Какой же он замечательный!

– Вот это очень важно. Вы давно вместе?

– С восемнадцати лет. – Джейми улыбается.

– Ух ты! Потрясающе! – восклицаю я. Десять лет! Это действительно потрясающе. А еще я шокирована, хотя и не знаю почему. – И вы все еще… счастливы? Еще не дошли до стадии, когда друг друга возненавидели?

– К счастью, нет! – смеется он. – То есть она – мой лучший друг. Мы познакомились в колледже Святого Мартина, она – великолепный дизайнер. Сейчас она заместитель редактора в одном журнале в Манчестере.

– Так, она пошла на более коммерческую стезю?

Он смеется:

– Да, нацелилась на деньги. Она гораздо практичнее меня. Боюсь, я – классический образчик романтичного богемного художника.

– Уж я-то считаю, в этом нет ничего дурного, – отвечаю я. – Так когда вы поженились?

– Четыре года назад, когда мне было двадцать четыре. Скромная свадьба. Ничего особенного. Детей пока нет. Все вечно спрашивают, – добавляет он, закатывая глаза.

– А куда спешить? Я сама в ближайшее время ничего такого не планирую.

Я улыбаюсь, отпиваю солидный глоток.

– Да, кстати, – он игриво стукает меня по руке, – а у вас какая мечта?

Поразмыслив над этим довольно долго, я вдруг понимаю, что у меня, кажется, вообще нет мечты. Даже жалко, верно? У меня нет ни мечты, ни амбиций, ни целей.

– В будущем году замуж выходите, – продолжает он. – Роскошная пышная свадьба?

– М-да, роскошная пышная свадьба… – улыбаюсь я.

– Вы такую всегда хотели?

Я еложу на скамье, поправляю плед, плотнее в него заворачиваюсь.

– Она правда будет красивая. В великолепном замке в часе езды отсюда, там есть ров и подъемный мост, и все такое! Его Мэтт отыскал, счел, что это будет идеально, – восторгаюсь я.

– Как вы познакомились со своим женихом?

– Около трех лет назад, когда жила в Лондоне. На одной вечеринке. Честно говоря, это было как раз в то время, когда у меня был дурной период, но поняла я это позднее, – объясняю я.

Все время Джейми не отводит взгляд от моего. Ощущение чего-то напряженного, но нет, не жутковатого или пугающего. Он из тех, кто умеет заставить любого собеседника почувствовать себя самым важным человеком на свете. Я видела это, когда он разговаривал с учениками – будь то женщины или мужчины. Хорошо, что уже темно и что, откровенно говоря, я плохо вижу его глаза, не то я просто потерялась бы в них и замолчала.

– Но в дурной период он меня не бросил. – Я продолжаю. – Мой папа его любит, и он работает на нашу семейную компанию.

– И вы с ним счастливы? – спрашивает Джейми.

На мгновение его прямота меня ошарашивает.

– Да, конечно, – бездумно отвечаю я. – То есть у меня же кольцо, мы назначили дату, пригласили сто пятьдесят человек родных и близких… – Я смеюсь.