Больше чем слова

Я еще несколько секунд смотрю на табличку, обдумывая ответ, и до меня слишком поздно доходит, что я взаправду состроила «задумчивую мину».

– Честно говоря, я ни во что особо не верю, – отвечаю я наконец.

Мужчина кивает, подняв брови.

– Надеюсь, появится кто-нибудь, кто заставит вас изменить это мнение, – говорит он с улыбкой.

Пламя шипит и трещит, и это единственный звук, который я слышу, пока мы молчим ту бесконечную минуту. Я улыбаюсь ему в ответ, и тут тишину нарушает голос:

– Вы вместе? – спрашивает женщина из-за стойки.

Мы с незнакомцем переглядываемся.

– Нет. Он приехал первым, – говорю я, отступая на шаг, словно подчеркивая слова, пусть даже холл огромный, просторный и никого, кроме нас, тут нет.

Прежде чем пойти зарегистрироваться, парень оборачивается ко мне:

– Приятно было поболтать. Хорошего вам отдыха.

– Вам тоже. – Я улыбаюсь.

Выясняется, что Мэтт заказал мне лучший номер в Хитвуд-Холле – номер «Звездный свет». Это означает, что у меня кровать с балдахином, гостиная и все такое. Очаровательно, но пустая трата денег, если приехать одной. Мне было бы так же удобно и в номере поменьше.

Центральное место отведено огромной дубовой кровати в окружении мебели поизящнее и еще более неудобных стульев. Похоже, мне суждено проводить мои дни на жестких стульях. Едва войдя в номер, я отдергиваю тяжелые, малинового цвета шторы. Снаружи – тьма кромешная. Когда зажжены лампы, обои в бледно-желтую и белую полоску придают комнате уютное свечение. Тут есть даже камин, но не могу себе представить, что мне выпадет случай зажечь его на этот уик-энд.

В шесть в баре подадут напитки для участников и преподавателей курса. Я, наверное, успею принять душ и ненадолго прилечь.

По всей очевидности, на курс в этот уик-энд записалось двадцать человек. Занятия будут каждый день: мастер-классы по фотографии (единственное, что меня по-настоящему интересует), живописи, скульптуре и современному искусству. Платишь целое состояние, чтобы различные учителя приехали и показали тебе, как это делать хорошо, и, собственно, всё.

В надежде расслабиться я бросаюсь в душ. Я надеюсь, что у меня хватит храбрости пойти на обязательную – «давайте все познакомимся» – сессию, которая сводится к сперва дармовой, а после платной выпивке в баре, а за ней последует обед. Это входит в оплаченную программу, но, честно говоря, не знаю, справлюсь ли я. Не знаю, сколько раз смогу повторять одни и те же светские фразы, поспешно затушевывая «всякое разное», то есть причину, как и почему тут оказалась. Ведь все тут по какой-то причине и непременно будут спрашивать о моей.

Внезапно меня охватывает тревога. Я не смогу. В последние несколько месяцев панические атаки участились, и доктор Джейн учила меня методикам, как с ними справляться, но они постоянно возвращаются. Как же мучительно они развиваются, как раз это мне труднее всего вынести. Медленно-медленно паника подбирается к горлу – как дым в грязных барах былых времен, и как только его проглотишь, назад пути нет. Любая попытка нормально дышать тщетна, потому что только еще больше себя накручиваешь.

Я вцепляюсь в белую раковину в ванной так, что белеют костяшки пальцев. Вперившись в раздробленное отражение в запотевшем зеркале, я сосредотачиваюсь на том, чтобы дышать размеренно и глубоко. От того, что волосы у меня мокрые и зализанные, я выгляжу обнаруженной голой и уязвимой. Ну и жалкий же у меня вид! Я даже на одну ночь не могу уехать сама по себе, чтобы не сорваться.

Позвоню Мэтту и попрошу меня забрать. Я просто не смогу тут продержаться!

Мне никогда не удается выглядеть сколько-нибудь пристойно, когда я плачу. Я становлюсь похожа на маленькую девочку. Огромные, жаркие слезы катятся у меня из глаз, пока я мечусь по комнате в поисках телефона. Но нельзя звонить в таком состоянии Мэтту, не то он решит, что я закатываю сцену. Он никак не «врубится». Ну, он старается проявлять заботу и понимание, но в глубине души просто хочет, чтобы я «пришла в себя» и «стала прежней». Сначала надо успокоиться и только потом звонить и просить меня забрать. Я хочу домой.

Через полчаса, или около того, лежания на кровати и попыток глубоко дышать я немного успокаиваюсь. Беру телефон, чтобы позвонить Мэтту. К моей досаде, в комнате вообще нет сигнала, поэтому я одеваюсь и отправляюсь на поиски места, где бы поймать сеть.

В том-то и проблема с выходными в глуши. За последние годы достаточно часто бывала на загородных свадьбах, чтобы видеть все растущую тенденцию: люди носятся, задрав головы и руки, отчаянно молятся хотя бы об одном делении сигнала, лезут на камни и изгороди, лишь бы очутиться хоть на фут повыше. Что, скажите на милость, мы делаем? И вот пожалуйста, теперь и я этим занимаюсь.

Я выхожу на террасу перед входом. По счастью, она освещена, через равные промежутки на ее плиты ложится свет из окон. Впереди величественно высится фонтан, но выглядит он так, словно по осени его уже не включают. Готова поспорить, летом он очень красив. Вообще говоря, фонтан довольно вычурный. Все три яруса украшены каменными розами и листьями, лозы вьются по ним как змеи. На верхнем ярусе застыла в танце молодая девушка с чем-то вроде флейты в руке, оттуда, вероятно, бьет вода. Складки ее платья вихрятся, руки подняты в бешеной жестикуляции, похоже, ей отчаянно весело. Забравшись на нижний ярус, я обхожу фонтан по кругу, размахивая руками, и – вуаля! – наконец-то сигнал! Два крохотных деления вспыхивают в уголке экрана моего смартфона, хорошо видные на белом фоне. Ледяной холод октябрьской ночи яростно на меня набрасывается, я кутаюсь в пальто, чтобы сберечь тепло. И тут вижу, как ко мне идет кто-то, тоже размахивая руками – очевидно, ему в голову пришла та же идея.

Почему Мэтт не отвечает? Чем, черт побери, он занят? Уже, наверное, десять гудков, и все еще никакого ответа. И на голосовую почту меня не перебрасывает.

– Пожалуйста, возьми трубку. Пожалуйста, – шепчу я себе под нос.

Когда неизвестный подходит ближе, я вижу голубое свечение телефона у правого уха и слышу невнятные реплики.

И тут я понимаю, кто это. Тот самый мужчина из холла. Этот фонтан, очевидно, излюбленное место для ловли сигнала.

– Нет… я… связь пропадает… завтра попробую позвонить… о’кей? Ага… пока! – забавно кричит парень, словно он в комедии.

Я нажимаю отбой. Вполне очевидно, что Мэтт чем-то занят. Попытаюсь еще через пару минут, а пока тут подожду, свежий воздух пойдет мне на пользу.

– Научились отправлять людей в космос и там с ними разговаривать, но я и двух минут не могу поговорить с женой, которая в двухстах милях отсюда, – говорит незнакомец, убирая телефон в карман длинного черного пальто.

Я вежливо улыбаюсь ему.

– Я из-под Кембриджа, – говорю я ему. – Все равно что в открытом космосе. Разлом север-юг и все такое.

Он улыбается все той же улыбкой, что и ранее в холле, только на сей раз единственный свет исходит из окон Хитвуда и тусклых фонарей снаружи. Так гораздо интимнее. Такое освещение ему к лицу.

– Не так уж далеко, а? Что вы тут делаете на этот уик-энд? – спрашивает он.

Опять этот северный акцент. Сегодня так холодно, что, когда мужчина открывает рот, оттуда вырывается облачко пара. Я несколько ошарашена его назойливым вопросом.

– А… э… предполагалось, что я тут кое-что буду делать, но я не могу, поэтому сегодня вечером я уезжаю, – признаюсь я, самую малость чересчур честно, глядя при этом на телефон, поскольку думаю, что Мэтт в любую минуту может перезвонить.

– Кое-что? – Он смотрит на меня вопросительно. – Что именно?

Боже, не надо было мне ничего говорить!

– Просто… ну… воркшоп по искусству, – запинаюсь я. Боже, какая я нескладная!

– Ммм, – с улыбкой тянет он. – А почему не хотите?

– Вы что, всегда допрашиваете людей, с которыми только что познакомились? – с наигранным возмущением спрашиваю я.

Он смеется, на мгновение смутившись, смотрит себе под ноги, от чего волосы падают ему на глаза.

– Только циничных и интересных, – говорит он и снова поднимает на меня взгляд.

Я улыбаюсь.

– Психиатр сказал, это мне на пользу, – отвечаю я, закатывая глаза при слове «психиатр», потому что звучит слишком уж безвкусно.

– А, понятно, – пожимает плечами незнакомец.

– Не подумайте, я не сумасшедшая. – Я испытываю странную потребность выложить ему все начистоту. – Если я хожу к психиатру, это еще не значит…

– Ладно, я и не думал, собственно…

– Просто… немного, не знаю… надломленная, – признаюсь я. – То есть если я хожу к психиатру и разбираюсь с кое-какими проблемами, это еще не значит, что я вот-вот побегу кончать жизнь самоубийством. Звучит хуже, чем есть на самом деле…

Боже, Стефани, что ты мелешь? А незнакомый парень просто смотрит, как я проваливаюсь в эту нелепую, мною же созданную, одержимую страхами кроличью нору, и молчит.

– Это что, один из тех странных случаев, когда вываливаешь все свое грязное белье незнакомому человеку? – говорю я с уместно растерянным видом.

– Да ладно, я не против. – Мужчина пожимает плечами. – А почему вы надломлены?

Я смотрю в темно-синее небо, с которого на нас светят мириады звезд, и не знаю, как ответить на этот вопрос. Мужчина молчит, смотрит на меня, ждет ответа. В нем есть какое-то завораживающее спокойствие. Он притягивает тебя, заставляя с ним разговаривать, ему открыться. Я говорю с ним две минуты, а уже хочется рассказать обо всех проблемах, и я понятия не имею почему.

– Если честно, – начинаю я, – жизнь стала чуточку запутанной. У меня пару месяцев назад был небольшой нервный срыв, и я стараюсь с ним справиться.

– А, ну да, – кивает он. – Не верите в судьбу. Понимаю.

– Что? – растерянно переспрашиваю я. Тут я вдруг вспоминаю, как впервые увидела его в холле и как он показал мне дощечку на стене. – Ах да. Наверное, и так можно сказать.

– Ну и чего вы, собственно, хотите, чего у вас нет? – спрашивает он.

– Вы о чем?

– Обычно, если дела в жизни идут скверно, это потому, что вам нужно или вы хотите чего-то, чего у вас в настоящий момент нет. Так чего у вас нет?

Я смотрю на него в полнейшем недоумении. Я понятия не имею.

Он стоит в двух футах от меня – парень, которого я «знаю» минут пять, – и он уловил то, кто я есть, лучше, чем удавалось кому-нибудь из моих родных. Я даже не знаю, как его зовут, черт побери. Высокий, руки в карманах длинного черного пальто, он не торопит меня с ответом. Просто смотрит так, словно взаправду хочет помочь.

– Честно, понятия не имею, – смеюсь я. – То есть у меня есть все, что мне нужно. Семья, которая меня поддерживает, отличная работа, в будущем году я выхожу замуж…

– Думаю, всегда есть разница между тем, что нам «нужно» и чего мы «хотим», и ваше дело разобраться, в чем она заключается.

– Или, может, просто я испорченный ребенок и мне стоит быть благодарной за то, что имею, – говорю я, улыбаясь сквозь налет собственной жалости к себе.

– Не-а, – заключает мужчина. – Как по мне, у вас есть очень много того, в чем вы сами еще не разобрались. Но всему свое время.

Я улыбаюсь, мне неловко. Вся ситуация дикая, но увлекательная.

– Так почему ваш психиатр сказал, что мастер-классы по искусству вам на пользу? – спрашивает он.

– Искусство… Собственно, фотография… Когда-то давным-давно я очень этим увлекалась, и ей правда нравилось… она правда любила… – Мой голос прерывается.

– Она?

– Так, никто. Не важно, – говорю я, пряча пряди за уши. Я смотрю на небо, на звезды, они сегодня такие яркие. Делаю глубокий вдох, прежде чем снова посмотреть на него. – Послушайте, мне правда жаль. Мне не следовало так на вас вываливать…

– Нет, нет, честно, все в порядке.

Мы еще немного спорим об уместности моего душеизлияния незнакомому человеку, а потом мужчина говорит:

– Как бы то ни было, на мой взгляд, вам стоит поучаствовать. Похоже, вы многое можете извлечь из курса. У искусства поразительный дар умиротворять душу, – говорит парень, улыбаясь последней своей фразе.

Я бросаю на него недоуменный взгляд.

– Вы так думаете? Вот уж не приняла бы вас за человека искусства. Вы выглядите слишком… модным.

Парень смеется:

– Ну а я не счел бы вас «надломленной». Наверное, внешность бывает обманчивой, да?

– Пожалуй, – улыбаюсь я. – Так ради чего приехали вы?

– Просто я тут с кое-какими друзьями на уик-энд. Возможно, еще увидимся до вашего отъезда. Почему бы вам не придержать коней и не принять решение утром? По крайней мере, воспользуйтесь здешними роскошными кроватями. Хотя бы ночь поспите как принцесса!

Я смеюсь.

– В настоящий момент не выгляжу и не чувствую себя принцессой. Только посмотрите на меня! – говорю я, указывая на общее состояние моих мокрых волос и лишенного косметики зареванного лица.

– Не-а, сейчас темно, я едва вас вижу. Пообещайте, что решите утром. Похоже, этот курс вам может быть на пользу.

– Ладно. Обещаю подумать. Кстати, меня зовут Стефани, – говорю я и протягиваю руку для рукопожатия.

– Рад познакомиться, Стефани. Я Джейми.

Так хорошо я в жизни не спала. Сон был глубокий, такой, когда знаешь, что он самый лучший, такой, что, вероятно, и землетрясение можешь пропустить. В одном Джейми был прав: кровати тут чертовски удобные. Словно погружаешься в облако. Я чувствую себя отдохнувшей и посвежевшей.

После разговора с Джейми я вернулась в свой номер и, лежа в кровати, думала над его словами. Люблю, каким темным может стать гостиничный номер, благодаря тяжелым толстым шторам в комнате может стать буквально хоть глаз выколи. Можно позволить темноте тебя объять, если впустишь. И тогда останешься наедине со своими мыслями.

Я решаю остаться. К утру паника прошлой ночи как будто рассеялась. Понятия не имею, явилось ли это следствием крепкого сна, разговора с Джейми или я просто делаю из мухи слона. Но я готова попробовать.

К 8.55 я уже приняла душ и была полностью готова. Стоя перед ростовым зеркалом у двери в ванную, я размышляю о словах Джейми. Я выгляжу сильной? Я со всем справилась? Вот черт, по ощущению не скажешь.

Я знаю, что сегодня, возможно, будет какой-то мастер-класс на улице, поэтому подготовилась заранее. Джинсы и красный джемпер поло и к ним сапоги по колено без каблука. Я – натуральная блондинка, но мне никто никогда не верит. Как-то странно, зачем кому-то о таком лгать? Цвет волос мне достался от мамы. А вот моя сестра Эбони – другая, хотя она – темная, как мой папа. Она родилась с угольно-черной шевелюрой. Когда мы были маленькими и шли, держась за руки, люди на улице принимали нас за сводных сестер. Светленькая и черненькая, хотя нет – просто полярные противоположности, во всех смыслах, если уж на то пошло. Так или иначе, красное отлично подходит к моим волосам, и потому я часто его ношу. Чтобы придать образу официальности, я набрасываю поверх джемпера блейзер и готова выходить.

Все участники сидят в конференц-зале, ждут, когда начнется первый семинар. Разумеется, они все уже перезнакомились за вчерашними коктейлями и обедом, пока я пряталась у себя в номере. Я оправдываюсь: дескать, меня вчера мучила головная боль, и, естественно, все верят такой отговорке. Понемногу собираются и преподаватели и рассаживаются на раскладных стульях в первом ряду. По рядам участников пробегает шепоток, когда они входят.

Я даже не обращаю на них внимания, слишком занята, проверяя, не появилась ли по волшебству сеть. Увы, на экране никаких делений. Мы словно в темные века попали.

Берет слово руководитель курса, и я поднимаю глаза, делая заинтересованный вид. Не хочу, чтобы меня на первом же уроке заклеймили непослушной школьницей. Но мой взгляд привлекает не руководитель программы, нет, он вдруг останавливается на том, кто сидит второй слева в ряду учителей.

А сидит там Джейми.

И, гордо улыбаясь, смотрит на меня. Я смеюсь, опускаю взгляд в колени, потом снова смотрю на него. Он кивает и снова делает внимательную мину, слушая начальство и его приветственную речь.

Определенно, я приняла правильное решение, выбрав остаться.

Выясняется, что мой первый урок как раз с Джейми – мастер-класс по рисованию. Он ведет всех в мастерскую, где уже подготовлены мольберты, карандаши, палочки древесного угля и тюбики акриловой краски, и представляется.

Его зовут Джейми Добсон, ему двадцать восемь лет, он из Манчестера. Он учился на факультете искусств в колледже Святого Мартина Лондонского университета искусств и в настоящее время преподает изобразительное искусство в средней школе и в колледже. Я смотрю, как Джейми рассказывает о себе и своей профессии, и делает он это с таким пылом: его жесты становятся выразительными, глаза расширяются, он много улыбается. Мне вдруг становится неловко из-за вчерашнего, я ведь сказала, что на художника он не похож. Как свысока это, наверное, прозвучало.