Игра в бары

— А я уверен, что нет, — заметил Вульф. — Я убежден, что вы не стали бы нанимать дурака. Я никогда не видел вас раньше. Возможно, ваше имя Перри Холмер, а может, и Эрик Хафф. Я располагаю только вашим голословным утверждением. Не исключено, что ваше сообщение правдиво, но не исключено и обратное. Необходимо, чтобы Арчи Гудвин позвонил к вам в контору, посетил квартиру вашей подопечной и побеседовал с горничной. Я часто решаюсь на смелые поступки, но не на опрометчивые. Если вам требуется детектив, способный не раздумывая откликнуться на предложение неизвестного лица, Гудвин назовет вам подходящие имена и адреса.

Однако Холмер проявил невероятное упрямство и засыпал нас фактами и предложениями. Чтобы установить его личность, нам достаточно позвонить Ричарду А. Вильямсу. А для посещения квартиры его подопечной сегодняшний вечер годится не хуже, чем завтрашнее утро. Но по словам Вульфа выходило, что я никак не мог заняться вопросом Холмера раньше утра, ибо сперва нам предстояло решить вместе одну важную проблему, а мы никак не могли к ней приступить из–за того же Холмера. Наконец он ушел. Прежде, чем сунуть портфель под мышку, он вложил в него фотографии. В холле он позволил подать ему шляпу и открыть перед собой дверь. Едва я переступил порог кабинета, как Вульф рявкнул:

— Приведи ее сюда!

Я остановился.

— Отлично. А может, все–таки прогнать ее прочь?

— Нет. Приведи сюда.

Я колебался, решая, как лучше обставить свой ответ и наконец заговорил:

— Она, как вам известно, моя добыча. То, что я отвел ее наверх и там запер, было только моей импровизацией. Без меня вы бы ее выставили. Она принадлежит мне. А после любезного сообщения Холмера вы, вероятно, обойдетесь с ней еще суровее. Я оставляю за собой право подняться за ее багажом и выгнать, когда найду нужным сам.

Он громко хихикнул. Он не часто издает подобные звуки. За те годы, что я с ним провел, мне не удалось зарегистрировать ни одного похожего. Должно быть, он выражал нечто вроде радостного согласия. Секунды три я постоял, давая ему возможность перевести дух, если пожелает, но он не желал, и я направился к лестнице. Там поднялся на два этажа, вставил ключ в скважину, постучался и назвал свое имя. И когда голос разрешил мне войти, я открыл дверь и перешагнул через порог.

Устроилась она уютно. Одна из кроватей была разобрана, и покрывало, аккуратно свернутое, лежало на другой. Сидя за столом у окна, она при свете ночника что–то делала со своими ногтями. В голубом пеньюаре и босиком она выглядела меньше ростом и моложе, чем накануне.

— Должна вас предупредить, — заметила она, ничуть, впрочем, не жалуясь, — что через десять минут я лягу спать.

— Сомневаюсь. Вам придется одеться. Вульф хочет, чтобы вы спустились к нему в кабинет.

— Сейчас?

— Сейчас.

— А почему бы ему не подняться сюда?

Я огорчился: при таком обороте дела она начинала представлять для меня угрозу — подобное отношение к себе в своем собственном доме Вульф бы посчитал образцом наглости.

— Потому что здесь не найдется достаточно вместительного для него кресла. Я подожду в коридоре.

Я вышел, закрыв за собой дверь. Причин для восторгов у меня не было. Правда, в дело, которое обернулось перспективой десяти тысяч, влез именно я, но мне даже в голову не приходило, каким образом ими завладеть и какую линию поведения изберет Вульф. Я сообщаю о своей позиции, а он хихикает!

Одевание, не занявшее у гостьи много времени, принесло еще одно очко в ее пользу. Появившись передо мной в давешнем персиковом платье, она спросила:

— Он очень сердится?

Я постарался ее не пугать.

Лестница, достаточно широкая для двоих, позволила нам спускаться бок о бок, причем ее пальцы лежали на моей руке. Лишнее доказательство того, что я становился «своим». Я заявил Вульфу, что она — моя, дабы подчеркнуть значительность своих деловых качеств и заявить о своем приоритете в данном вопросе. Возможно, когда мы входили в кабинет, я и выпятил грудь, но не намеренно.

Она подошла к письменному столу, протянула руку и сердечно произнесла:

— Вы точно такой — ужасно странно, — но именно такой, как я думала! Я бы…

Она замолчала, потому что ее обдало холодом. Он не шевельнулся, а выражение его лица было если и не враждебным, то далеко не дружеским. Она отступила назад.

Он заговорил:

— Я не стану пожимать вам руку, ибо потом вы наверняка посчитаете мой порыв обманом. Давайте подождем. Садитесь, мисс Идз.

По–моему, она держалась молодцом. Мало приятного, когда тебе отказываются пожать руку, какими бы объяснениями отказ не сопровождался. Она вспыхнула, открыла рот, снова закрыла его, посмотрела на меня, потом опять на Вульфа и, решив, очевидно, что ей следует проявлять выдержку, шагнула к красному кожаному креслу, но внезапно подалась вперед и спросила:

— Как вы меня назвали?

— По вашей фамилии, Идз.

Пораженная, она молча перевела взгляд на меня.

— Как? — спросила она, спустя добрую минуту. — Почему вы ничего не сказали? Каким образом?..

— Послушайте, — взмолился я, — вас щелкнули по носу, и не все ли равно кто — он или я? Садитесь и успокойтесь.

— Но не могли же вы… — Конец фразы повис в воздухе. Она опустилась в кресло. Ее замечательные глаза обратились на Вульфа. — Разницы, конечно, никакой. Теперь мне придется заплатить вам больше, но я так и собиралась сделать. Мистер Гудвин в курсе.

— Да, он объяснил вам, что берет от вас деньги условно, на случай моего согласия. Арчи, достань их, пожалуйста, и отдай.

Я, естественно, ожидал такого поворота и решил не разыгрывать трагедии. Когда бы и где я ни садился на мель, мне всегда хотелось выглядеть при этом максимально эффектно. Я встал, подошел к сейфу, открыл его, вынул деньги и предложил их Присцилле. Она дажа пальцем не шелохнула.

— Возьмите, — посоветовал я. — Иначе вам придется искать место получше. — Я бросил пятидесятки ей на колени и вернулся к своему креслу.

Когда я сел, Вульф заговорил:

— Ваше присутствие здесь, мисс Идз, нелепо. Тут не меблированные комнаты и не лечебница для истеричных женщин. Это мой…

— Я не истерична!

— Прекрасно. Допускаю. Тут не убежище для неистеричных женщин. Это моя контора и мой дом. Ваш нахальный приход, ваше желание остаться на неделю, есть и спать в комнате, расположенной прямо над моей, и отказ при этом сообщать о себе что бы то ни было — по меньшей мере чудовищны. Отлично все понимая, Гудвин непременно выгнал бы вас, не реши он использовать ваше фантастическое предложение для того, чтобы подразнить меня… Правда, тут следует еще учесть вашу молодость и привлекательность. Благодаря перечисленным фактам, вас доставили в комнату, помогли вам распаковать вещи, подали еду… и в моем хозяйстве в‘се полетело вверх дном. Затем…

— Мне очень жаль. — Лицо Присциллы покрылось хорошим ярким румянцем, никаких слабеньких расцветок. — Просто очень. Я немедленно уйду. — Она привстала.

Вульф поднял руку.

— Позвольте мне закончить. Возникли новые обстоятельства. У нас был посетитель —человек по имени Перри Холмер.

Она встрепенулась.

— Перри! — Она снова упала в кресло. — Вы сообщили ему, что я здесь?

— Нет. — Вульф был краток. — Он посетил вашу квартиру и нашел там записку от вас. Вы действительно ему написали?

— Я?.. Да.

— Узнав из нее, что вы сбежали, он моментально направился сюда, желая нанять меня для ваших розысков. Он рассказал мне о том, что скоро вам исполнится двадцать пять лет, а также об известии, полученном им от вашего бывшего супруга, проживающего сейчас в Венесуэле. Известие касается подписанного вами документа, который дает экс–мужу право на владение половиной вашего имущества. Вы на самом деле подписали такую бумагу?

— Да,

— Разве не глупо вы поступили?

— Исключительно. Но тогда я была дурой и, естественно, совершала глупости.

— Так. Когда Гудвин посмотрел на фотографии, которые принес с собой мистер Холмер, он, конечно, вас узнал и умудрился сообщить об этом мне, оставив Холмера в неведении. Однако тот уже успел сделать мне твердое предложение: уплатить десять тысяч долларов, не считая покрытия расходов, если я доставлю вас в Нью—Йорк, живую и невредимую, к утру тридцатого июня.

— Меня? — Присцилла засмеялась, хотя и невесело.

— Именно так он сказал. — Вульф откинулся на спинку кресла и потер губу кончиком пальца. — С той минуты, как Гудвин узнал вас на снимке и проинформировал об этом меня, я попал в трудное положение. Я зарабатываю на жизнь и содержание дорогостоящего штата трудом частного детектива и не могу заниматься донкихотством. Когда мне обещают достойный внимания гонорар за работу, лежащую в пределах моих возможностей, я от нее не отказываюсь. Деньги мне нужны. Короче. Совершенно незнакомый человек предлагает мне десять тысяч за то, чтобы я нашел и доставил ему некое лицо к некоему числу, а по счастливой случайности это лицо находится в одной из комнат моего дома. Существуют ли какие–нибудь причины, мешающие мне обо всем сообщить и получить вознаграждение?

— Понимаю. — Она плотно сжала губы. — Вот откуда ваши сведения. Вам просто повезло, что мистер Гудвин узнал меня, так? — Взгляд ее обратился на меня. — Думаю, вас следует поздравить, мистер Гудвин?

— Об этом говорить еще рано, — проворчал я. — Подождите.

— В том случае, — продолжал Вульф, обращаясь к ней, — если бы я или Гудвин, действуя от моего лица, взяли у вас задаток, не ставя определенных условий, мне бы, наверное, пришлось соблюдать ваши интересы и никоим образом не соглашаться на предложение мистера Холмера. Но ничего подобного не случилось. Я никак с вами не связан. Не существовало никаких законных, профессиональных или этических препятствий, мешающих мне открыть ему место вашего пребывания и потребовать вознаграждение. Однако у меня есть самоуважение. Я не могу так поступить. Да еще Гудвин… Я уже отругал его за самоуправство и велел избавиться от вас, и потому должен быть последовательным, ибо, сославшись на выкуп, я лишусь возможности жить с ним и работать, — Вульф покачал головой. — Итак, выбор вами в качестве убежища моего дома никак нельзя считать счастливым, и не столько для вас, сколько для меня: отправься вы куда–нибудь еще, я бы непременно сговорился с мистером Холмером и, конечно же, получил бы вознаграждение. Если самоуважение не позволяет мне воспользоваться вашим присутствием здесь, которому способствовали случайность и мистер Гудвин, то своекорыстие мешает потерпеть убыток. И весьма ощутимый. Поэтому у меня возникли два предложения на выбор. Первое очень простое. Уславливаясь с Гудвином относительно проживания в моем доме, вы заявили, что готовы уплатить любую сумму. Поскольку вы говорили с ним, как с моим подручным, ваши слова можно отнести и ко мне. И сейчас я называю свой вариант: десять тысяч долларов.

Она изумленно вытаращила на него глаза, брови ее поползли вверх.

— Вы хотите сказать, что я заплачу вам десять тысяч?

— Да. Позволю себе следующее замечание: я подозреваю, что в любом случае деньги будут исходить от вас, прямо или косвенно. Если у мистера Холмера, как управляющего вашей собственностью, широкие полномочия, то гонорар за вашу поимку составится из ваших же средств, так что в действительности…

— Это шантаж!

— Вы не правы.

— Нет, шантаж! По–вашему, если я не заплачу десять тысяч, вы все расскажете Перри Холмеру и получите их от него?

— Ничего подобного я не говорил. — Вульф был терпелив. — Я просто объяснил, что имею два предложения на выбор. Если вам не нравится первое, существует и второе. — Он посмотрел на стенные часы. — Уже десять минут двенадцатого. Гудвин помог вам распаковать вещи, он поможет и запаковать. Вместе с багажом вы вполне успеете уйти отсюда через пять минут, и никто не увидит куда. Мы не станем подглядывать из окна, в какую сторону вы повернете. Мы забудем о вас на десять часов сорок пять минут. По истечении этого времени, в десять утра, я позвоню Холмеру, соглашусь на его условия и начну за вами охотиться. — Вульф махнул рукой. — Мне было неприятно предлагать вам заплатить, но, по–моему, вы заслуживаете подобного предложения. Я рад, — что вы отнеслись к нему с презрением, назвав шантажом, поскольку мне нравится делать вид, будто я честно отрабатываю то, что получаю. Однако мои слова остаются в силе до десяти утра, если вы решите предпочесть их игре в кошки–мышки.

— Я не собираюсь платить вам! — Она вздернула подбородок.

— Хорошо.

— Это смешно!

— Согласен. Хотя подобная альтернатива смешна прежде всего для меня. Уйдя отсюда, вы можете отправиться прямо домой, по телефону сообщить Холмеру о своем появлении, назначить ему встречу и спокойно лечь спать, оставив меня свистеть в кулак. Но я вынужден рисковать подобным образом, другого варианта нет.

— Я не намерена ехать домой и тем более не намерена ничего говорить.

— Как вам будет угодно. — Вульф опять взглянул на часы. — Сейчас четверть двенадцатого. Вам следует поспешить. Арчи, помоги даме отнести вниз багаж.

Я поднялся на ноги. Ситуация сложилась в высшей степени неудовлетворительная, но как бы я ее изменил? Присцилла ждать не собиралась. Она уже встала с кресла со словами: «Благодарю вас, я справлюсь сама», и теперь направлялась к двери.

Понаблюдав за тем, как она пересекает холл и взбирается по лестнице, я повернулся к Вульфу.

— Происходящее напоминает мне одну игру, в Огайо мы ее называли «Разбегайтесь, овцы!». Такие слова выкрикивает «пастух». Игра иной раз получается исключительно увлекательной и забавной, но, по–моему, мне следует сообщить вам прежде, чем гостья уйдет, что я не уверен в том, захочу ли я в нее играть. Возможно, вам придется меня уволить.

Он лишь пробормотал:

— Гони ее прочь.

Я поднялся по лестнице не спеша, ибо думал, что она ни в коем случае не пожелает воспользоваться моей помощью при упаковке вещей. Дверь в южную комнату была открыта. Я спросил из прихожей:

— Можно войти?

— Не беспокойтесь, — послышался ее голос, — я почти готова.

Она деловито сновала взад и вперед. Заполненный на три четверти чемодан стоял на ковре. Эта девушка могла бы стать отличной спутницей жизни. Даже не взглянув на меня, она быстро и аккуратно закончила укладку чемодана и принялась за шляпную картонку.

— Присмотрите за своими деньгами, — посоветовал я, — У вас их много, нельзя, чтобы ими распоряжались чужие люди.

— Отправляете младшую сестренку в далекий путь? — спросила она, не подымая на меня глаз. Такая фраза могла быть и добрым подшучиванием, но все равно звучала не слишком приятно.

— Угу. Вы еще внизу сказали, что меня следует поздравить, а я попросил подождать. Я очень сомневаюсь, что заслужил поздравления.

— Похоже па то, беру свои слова обратно.

Она застегнула молнию на картонке, надела жакет и шляпку и шагнула к столу за сумочкой. Потом потянулась за багажом, но он уже был у меня. Она вышла первая, я следом. В холле, проходя мимо кабинета, она даже не взглянула в его сторону. Зато я взглянул: Вульф с закрытыми глазами сидел за письменным столом, откинувшись на спинку кресла. Когда я открыл входную дверь, она попыталась забрать у меня багаж, но я воспротивился. Она настаивала, но поскольку я весил больше ее, то одержал победу. Спустившись по ступенькам, мы свернули к востоку, немного прошагали по Десятой авеню и перешли па другую сторону.

— Я не стану записывать номер такси, — пообещал я. — А если и запишу, то никому его не назову. Однако я не уверен, что навсегда забуду ваше имя. Как только у меня выдастся свободная минута, я обязательно подумаю над вопросом, который лишь вы сумеете разрешить. На тот случай, если я не увижу вас до тридцатого июня, — счастливого дня рождения!

На том мы и расстались — не сердечно, но и не враждебно. Проследив, как ее такси скрылось за поворотом, я вернулся домой, предвкушая продолжительную беседу с Вульфом, впрочем, без особой радости. Ситуация сложилась интересная, но я, собираясь довести свою роль до конца, не был уверен в том, что она мне нравится. К своему удивлению я обнаружил, что мне позволено лечь спать: когда я пришел, Вульф уже отправился в постель.

Таким образом, все получилось очень удачно.

Конфликт разгорелся на следующее утро, во вторник. Я, как обычно, в кухне поглощал апельсиновый сок, лепешки, поджаренную по–джорджиански ветчину, мед, кофе и дыню, когда, отнеся в комнату Вульфа поднос с завтраком, вниз спустился Фриц и сообщил, что меня требуют. Все текло согласно заведенному распорядку: Вульф никогда не появлялся прежде, чем поднимался в девять в оранжерею, и всегда посылал за мной в случаях, если имел утренние инструкции, не подходящие для передачи по телефону. Поскольку Фриц заявил, что о срочности сказано ничего не было, я без особой спешки допил вторую чашку кофе и только потом поднялся на один этаж в комнату Вульфа, расположенную точно под той, где так и не переночевала Присцилла. Он уже выбрался из постели, покончив с завтраком, и теперь, облаченный в два акра желтой пижамы, стоял возле окна, массируя пальцами скальп. Я пожелал ему доброго утра, и он оказался настолько добр, что ответил мне тем же.

— Сколько времени? — спросил он.

В комнате было двое часов — одни на ночном столике, вторые на стене, — но я потешил его, посмотрев на свои.

— Ровно в десять позвони, пожалуйста, Холмеру, а потом соедини меня. Посещать его ни к чему. Но прежде не мешало бы позвонить на. квартиру мисс Идз и узнать, дома ли она. Или ты уже узнал?

— Нет, сэр.

— Тогда попытайся. Если ее там нет, мы должны все подготовить, чтобы потом не терять времени. Свяжись с Саулом, Фрэдом и Орри, пускай по возможности приедут сюда к одиннадцати.

Я покачал головой — с сожалением, но твердо.

— Нет, сэр. Я предупреждал вас, что вы вправе меня уволить, но я не стану способствовать недобросовестным действиям, хотя и не отказываюсь играть. Вы пообещали забыть о ее существовании до десяти часов сегодняшнего утра. Так я и делаю. Я понятия не имею, о чем вы говорите. Вы желаете, чтобы ровно в десять я выслушал от вас какие–то распоряжения?

— Нет! — огрызнулся он и направился в ванную, но дойдя до нее, рявкнул через плечо: — То есть да! — И исчез.

Чтобы поберечь Фрица, я захватил с собой поднос из–под завтрака.

Обычно, если отсутствует срочная работа, я не спускаюсь в кабинет до того, как принесут утреннюю почту, иными словами, до времени от без пятнадцати девять. до девяти. Так что, когда немногим раньше девяти в дверь позвонили, я еще сидел на кухне, обсуждая с Фрицем «Гигантов» и «Доггеров». Пройдя через холл и приблизившись к входной двери, я остолбенел, ибо увидел через стекло нашег-о посетителя.

Я всего лишь отчитываюсь. Насколько мне известно, никакие электрические заряды не пронзали мой мозг при первой встрече с Присциллой Идз. За время нашего общения я ни разу не испытывал ни слабости, ни головокружения, но факт остается фактом: два самых точных моих предчувствия связаны именно с ней. Не успел Холмер в понедельник вечером произнести о своей подопечной и десятка слов, как я сказал себе: «Она наверху», уверенный в том, что не ошибаюсь. А едва завидев во вторник утром инспектора Кремера из манхэттенского отдела по расследованию убийств, подумал: «Она мертва», нисколько не сомневаясь в этом. Секунды три мне понадобилось для того, чтобы решиться открыть дверь.