Игра в бары

— Если вам не трудно.

Я ответил, что нет, и покинул ее, заперев дверь на ключ, который принес из кабинета. Зайдя на кухню предупредить Фрица, что у нас гостья, закрытая в южной комнате, я дал ему ключ и попросил отнести ей напитки. Потом отправился в кабинет, вытащил из кармана семь пятидесяток, сложил их и сунул под пресс–папье на столе Вульфа.

2

В одну минуту седьмого, когда послышался шум спускающегося лифта, я был настолько поглощен содержанием своего письменного стола, что при появлении Вульфа даже не повернулся. Все его действия я, однако, определял на слух: вот он шагает к креслу, вот усаживается, поудобнее устраивая свои четыре–тысячи унций, звонит насчет пива, ворчит, потянувшись за книгой, оставленной им здесь двумя часами раньше, с фальшивой десятидолларовой бумажкой вместо закладки. Краем уха я ухватил и вопрос Вульфа, адресованный Фрицу, притащившему пиво:

— Это ты положил сюда деньги, а, Фриц?

Тут, конечно, пришлось вмешаться мне:

— Нет, сэр, это я.

— Разумеется. Спасибо, Фриц. — Он открыл бутылку и наполнил стакан.

Фриц ушел. Вульф дал пене осесть, но не слишком, и сделал два солидных глотка. Потом поставил стакан на стол, постучал пальцем по пачке новеньких пятидесяток, все еще лежащих под пресс–папье, и спросил:

— Ну? Вздор?

— Нет, сэр.

— Тогда что?

Я заговорил, и речь моя потекла плавно, с проникновенной искренностью:

— Я допускаю, сэр, что ваши слова, сказанные в пятницу о моих непосильных трудах и банковском счете, верны, но, боже! Как они обидны. Я почувствовал, что не окупаю своей доли, тогда как вы в поте лица по четыре часа ежедневно отрабатываете свою в оранжерее. Короче, я сидел сегодня здесь, пытаясь все это переварить, когда позвонили в дверь.

Он прореагировал на мои откровения, как я и ожидал: найдя в книге нужное место, принялся за чтение, Я продолжал:

— К нам явилась особа женского пола немногим старше двадцати лет, с не имеющими себе равных глазами, приятной фигурой, с очень блестящим кожаным чемоданом и шляпной картонкой. Еще не переступая порога, она начала хвастаться знаниями дома и его обитателей, почерпнутыми из газет. Я привел ее сюда, и мы поболтали. Она не пожелала сообщить ни своего имени, ни чего бы то ни было другого о себе. Ей не нужны ни совет, ни информация, ни детективные услуги. Единственное, о чем она просит — это об убежище на неделю с питанием прямо в южной комнате, которая, как вы знаете, расположена на одном этаже с моей. Вы с вашим тренированным умом, естественно, уже поняли то, с чем я смирился лишь под давлением неоспоримых фактов. Она, не только прочитав обо мне, но и увидев мою фотографию, не смогла побороть желания провести рядом со мной, по ее выражению, «одну волшебную неделю». К счастью, монета у нее водится, и она заплатила вперед по пятьдесят долларов за день. Вот так. Я объяснил, что беру деньги лишь условно, в ожидании вашего согласия, проводил в комнату, помог распаковаться и запер. Сейчас она там.

Он сидел, развернувшись так, чтобы на книгу падало как можно больше света, то есть практически спиной ко мне. Я спокойно продолжал:

— Она говорила что–то о необходимости где–нибудь скрыться до тридцатого июня, причем так, чтобы ее никто не нашел. Я, конечно, не давал никаких обязательств, но должен заметить, что совсем не возражаю против того, чтобы пожертвовать своими удобствами и привычкой к восьмичасовому сну. Благодаря своим образованности и воспитанности, она, возможно, захочет, чтобы я читал ей вслух, так что мне придется просить вас одолжить несколько книг, например «Странствия пиллигримов» и «Евангелие от Иоанна». Кроме того, она выглядит милой и неиспорченной, а если еще принять во внимание ее отличные ноги, то, если она нам понравится и принесет какую–то пользу, один из нас сможет на ней жениться. Так или иначе, но суть сейчас заключается в следующем: поскольку за появление сей незначительной суммы отвечаю я, вы вправе считать меня достойным чека, первый вариант которого я разорвал в пятницу.

Я вытащил подготовленный чек из ящика, куда заранее его припрятал, и положил перед ним на письменный стол. Он опустил книгу, взял с подставки ручку, подписал документ и протянул обратно, посмотрев на меня взглядом, долженствующим выражать дружеское одобрение.

— Арчи, — сказал он, — представление было впечатляющим. В пятницу я допустил опрометчивость в словах, а ты в поступках, и разорванный чек поставил нас в затруднительное положение. Родилась крайне щекотливая проблема, но ты блестяще разрешил ее. Прибегнув к одной из своих остроумных и чисто ребячьих выдумок, ты сделал абсурдной всю ситуацию и тем самым ее аннулировал. Причем справился в высшей степени удовлетворительно. — Он снял пресс–папье с пачки, взял ее, выровнял и, держа в протянутой руке, продолжил: — Я и не знал, что в нашем резервном фонде имеются банкноты по пятьдесят долларов. Тебе лучше их припрятать. Не люблю, когда деньги валяются там и сям.

— Деньги чужие, — сообщил я, — мы под прицелом.

— Под прицелом?

— Да, сэр. Они не из сейфа, а от той гостьи, которую я описал и которая сидит сейчас в южной комнате. Я ничего не выдумал. Она станет квартиранткой на неделю, если вы позволите. Привести ее сюда, чтобы вы могли решить?

Некоторое время он пожирал меня взглядом, потом сказал: «Хм…», и потянулся за книгой.

— Отлично, пойду за ней схожу.

Я направился к двери, ожидая, что он остановит меня ворчанием, но ворчания не последовало. Он по–прежнему считал, что я его разыгрываю. Тогда я решился на компромисс и двинулся на кухню просить Фрица проводить меня в кабинет. Вульф даже не взглянул на нас.

— Нужна небольшая информация, — обратился я к Фрицу. — Вульф полагает, что у меня нет чувства меры. Наша гостья, которой ты относил напитки наверх, она старая, измученная, бесформенная, уродливая и хромая?

— Нет, Арчи, — с упреком промолвил Фриц. — Совсем напротив. Просто совершенно наоборот.

— Верно. Ты оставил ее взаперти?

— Конечно. Я же принес тебе ключ. Ты говорил, что она, возможно, будет обедать.

— Да, да, мы тебе сообщим.

— Хорошо. — Фриц метнул в сторону Вульфа быстрый взгляд, но не получив ничего в ответ, повернулся на каблуках и вышел. Вульф дождался, пока на кухне хлопнет дверь, отложил книгу и насупился.

— Так это правда, — изрек он тоном, каким, наверное, заговорил бы со мной, напусти я в его оранжерею паразитов. — Ты действительно поселил женщину в комнате моего дома?

— Поселил — не совсем точное выражение, — заметил я, — чересчур оно сильное, да еще таит в себе намек на то, что я имею личный…

— Где ты ее подобрал?

— Нигде. Я уже говорил, что она сама пришла. Я не выдумывал. Я отчитывался.

— А теперь отчитайся подробно. Дословно.

В сравнении с предыдущим объяснением, нынешнее далось мне легко. Я полностью описал ему все, начиная с той минуты, когда открыл входную дверь, и заканчивая тем, как запер гостью в южной комнате. Он откинулся назад, смежив веки, как всегда, слушая мои долгие отчеты. Едва я умолк, он, не задав ни одного вопроса, распахнул глаза и рявкнул:

— Иди наверх, отнеси ей деньги! — Потом посмотрел на стенные часы. — Через двадцать минут обед. Чтобы через десять духу ее здесь не, было. Помоги ей упаковаться.

Честно говоря, тут я замялся. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, что самым естественным и нормальным было подчиниться его приказу. Моя двойная миссия закончилась. Я получил первоклассное подтверждение его разборчивости в работе и клиентах, да еще дубликат чека. Гостья послужила моей цели, так почему бы от нее не отделаться? Но, очевидно, что–то в ней произвело на меня впечатление — возможно, манера паковать чемодан, — ибо я поймал себя на поисках компромисса.

Я объяснил Вульфу, что, действуя как его агент, пообещал ей свидание с ним. Он только хмыкнул. Тогда я сказал, что он бы наверняка сумел убедить ее раскрыть свою тайну: назвать имя и сообщить о грядущих неприятностях. В таком случае полученный гонорар, вероятно, окупил бы мое годовое жалованье.

Еще одно хмыканье.

Я сдался.

— Ладно, — проговорил я. — Пускай попробует бакалао где–нибудь еще. Например, в восточном Гарлеме — там полно португальцев. Не стоило мне о нем упоминать…

— Бакалао?

— Да. Я случайно сказал, что оно будет у нас за обедом. Она спросила, что это такое, и я объяснил. Тогда она заявила, что соленую треску есть невозможно, как бы ее ни приготовили, пусть даже и вы вместе с Фрицем по португальскому рецепту. — Я пожал плечами. — Ничего. Как–никак, она может оказаться убийцей. Пускай проваливает голодной перед самым обедом! Подумаешь, ну уговорил я ее на соленую треску, а теперь выставляю ни солоно хлебавши! Кто я такой? — Я встал и забрал со стола семь пятидесяток. — Ситуация, — с сожалением заметил я, — возвращает нас к исходной позиции. Поскольку деньги необходимо ей вернуть, мне ничего не удается добавить к банковскому счету, и положение с моим чеком становится точно таким, каким было в прошлую пятницу, так что выбора у меня нет. — Я шагнул к своему столу за недавно написанным чеком, взял его за верхний краешек большим и указательным пальцами и…

— Арчи! — проревел он. — Прекрати!

И даже теперь я еще не знал, каким будет решение относительно нашей постоялицы, ибо все повисло в воздухе. Но поскольку Вульфу претила мысль о том, что человек уйдет из его дома голодным, поскольку он инстинктивно желал развеять сомнения относительно съедобности соленой трески и поскольку возникла угроза уничтожения мною второго чека, нашу посетительницу так и не выдворили до обеда, а поднос, приготовленный для отправки в южную комнату, лично обследовал Вульф, прежде чем Фриц отнес его наверх. Но, если не считать приготовления и отправки подноса, ничего определенного, высказанного словами, не было. Вопрос полностью игнорировался. Мы с Вульфом, как обычно, пообедали в столовой.

Покончив с кофе и проследовав за Вульфом в кабинет, я решил первым на повестку дня поставить вопрос о мисс или миссис Икс. Но Вульф даже не заикнулся о встрече. После сытной еды, каковой она была у нас всегда, ему требовалось четыре–пять минут на то, чтобы разместиться в кресле с полным комфортом. Завершив сей труд, он открыл книгу и принялся за чтение.

Мне не на что было роптать, ибо право первого шага, без сомнения, принадлежало ему. Гостья, хотя и накормленная, по–прежнему сидела взаперти, и теперь все зависело от него. Во–первых, он мог молчанием выразить свое согласие на ее присутствие в доме, что казалось маловероятным. Во–вторых, велеть мне привести незнакомку вниз для беседы, что было ему крайне противно. В-третьих, приказать прогнать ее прочь, каковой поступок я бы совершил или не совершил. В любом случае я не собирался давать ему зацепку и, посидев пару минут, глядя на то, как он читает, направился к двери. За своей спиной я услышал его голос:

— Ты не намерен выходить?

Я повернулся и вежливо ответил:

— А почему бы и нет?

— Я имею в виду женщину, которую ты притащил сюда контрабандой. Мы условились, что после обеда ты от нее избавишься.

Он воспользовался неприкрытой ложью, поскольку подобного соглашения в помине не существовало. Вульф явно нападал, сделав первый бросок, и теперь наступила моя очередь. Судьба нашей гостьи, вероятно, решилась бы сразу и бесповоротно, если бы нас не прервали. В дверь позвонили. От того места, где я стоял, до холла было только два шага, и я их преодолел.

В сумерках я никогда не отпираю дверь прежде, чем не включу свет над крыльцом и не рассмотрю посетителя сквозь прозрачное с внутренней стороны стекло. На сей раз хватило одного взгляда. Человек был примерно вдвое старше меня. Высокий и костлявый, с квадратным выступающим вперед подбородком, под мышкой он держал портфель, а на голове его плотно сидела темно–серая шляпа. Я распахнул дверь и вежливо спросил, как он поживает. Проигнорировав мой вопрос, он заявил, что зовут его Перри Холмер и что ему срочно нужен Ниро Вульф. Обычно, когда незнакомцы являются в то время, как Вульф сидит в кабинете, я оставляю их подождать, пока не схожу за инструкциями, но сейчас, получив возможность предоставить течению мыслей Вульфа другое русло, а также предотвратить выдворение нашей гостьи до наступления темноты, я пригласил человека войти, поместил его шляпу на вешалку и проводил в кабинет.

Сперва я решил, что Вульф собирается встать и уйти, не произнеся ни единого слова. Я уже неоднократно наблюдал подобные сцены и слишком хорошо знал такой его взгляд. Однако мысль о бегстве, овладевшая им на секунду, была недостаточно сильна для того, чтобы подвигнуть на усилие оставить кресло: он остался сидеть, глядя на посетителя мрачно и возмущенно.

— Мне следует сразу сообщить, — пустился в объяснения Холмер, — что я обратился к вам, не только зная о ваших успехах и репутации, но и услышав мнение о вас Дика Вильямса. Ричарда А. Вильямса, торговца хлопком. Он говорит, что вы совершили для него настоящее чудо.

Холмер вежливо помолчал, давая Вульфу время согласиться с лестным утверждением. Вульф так и сделал, наклонив голову на целую восьмую часть дюйма.

— Я не прошу чуда, — продолжал Холмер, — но мне нужны быстрота, смелость и проницательность. — Он сидел в кожаном кресле возле письменного стола Вульфа, рукой придерживая портфель на подлокотнике. У него был раздражающий ораторский баритон, жесткий и костлявый, как он сам. — А также секретность. Вот мои требования. Вы перечисленными качествами обладаете. Что. до меня, то я работаю старшим партнером юридической фирмы с самой надежной репутацией, наша контора на Сороковой улице. Молодая женщина, интересы которой я представляю, исчезла. Есть основания считать, что она может совершить нечто опрометчивое и даже попасть в беду. Ее необходимо срочно найти.

Выдвинув ящик стола, я потянулся за записной книжкой и ручкой. Что могло быть приятнее? Исчезнувшая особа и старший партнер уолл–стритской фирмы самой надежной репутации, настолько обеспокоенный, что примчался к нам на ночь глядя, предварительно даже не позвонив! Я посмотрел на Вульфа и с трудом сдержал улыбку. Его губы плотно сжались, выдавая недовольство перед неизбежным трудом. Вульф выглядел мрачным: на него надвигалась работа, для отказа от которой вряд ли удастся найти рациональный предлог. А он так ненавидит работу!

— У меня есть предложение, — говорил Холмер. — Я заплачу вам пять тысяч долларов, если вы, отыскав ее, позволите мне связаться с ней до двадцать девятого июня, — за шесть дней, считая сегодняшний. Но вы получите вдвое больше — десять тысяч, — если доставите ее в Нью—Йорк, живую и невредимую, к утру тридцатого июня.

Я смотрел на него с живым одобрением, заслышав сперва о пяти, а потом о десяти тысячах, но едва он упомянул тридцатое июня, сразу уставился в записную книжку. Совпадение? Нет, предчувствие подсказало мне, что совпадением тут и не пахнет, а опыт научил меня не пренебрегать предчувствиями. Я поднял глаза ровно на столько, чтобы увидеть лицо Вульфа, но не заметил в нем и тени того, что дата поразила его так же, как меня.

Он глубоко вдохнул полной грудью, милостиво сдаваясь перед необходимостью заняться делом, и спросил без особой надежды:

— Полиция?

— Я уже объяснил, что нужна секретность.

— Естественно, иначе бы вы не стали нанимать частного детектива. Выкладывайте свою историю, только покороче. Будучи юристом, вы не можете не понимать, что сперва я должен решить, соглашусь ли на ваше предложение.

— А почему бы и нет?

— Пока не знаю. Рассказывайте.

Холмер выпрямился в кресле и откинулся назад, по не до конца. Похоже, манера сжимать и разжимать кулаки не входила в его привычки, просто он был на пределе.

— В любом случае, — начал он, — наша беседа остается конфиденциальной. Имя исчезнувшей женщины — Присцилла Идз. Я знаю ее всю жизнь, более того, я ее опекун и управляющий имуществом, согласно завещанию отца Присциллы, умершего десять лет тому назад. Она живет в квартире на Восточной Семьдесят четвертой улице, я должен был появиться там сегодня вечером, чтобы обсудить кое–какие деловые вопросы. Приехал я немногим позже восьми, но хозяйки не оказалось, встревоженная горничная ждала ее к обеду, а Присцилла не подавала никаких известий.

— Такие подробности мне не нужны, — нетерпеливо произнес Вульф.

— Хорошо, буду краток. Я нашел на ее письменном столе конверт, адресованный мне. Внутри находилось написанное от руки послание. — — Он открыл портфель. — Вот оно, — заявил он, вытаскивая оттуда сложенный листок голубоватой бумаги и снова опуская его, чтобы достать из футляра очки и надеть их. Потом он опять взялся за письмо. — Слушайте; «Дорогой Перри…» — Он замолчал и, подняв подбородок, взглянул сперва на меня, потом на Вульфа. — Она зовет меня по имени, — объяснил он, — с тех пор, как ей исполнилось двенадцать лет, а мне сорок девять. Такое предложение внес отец Присциллы.

Он явно ждал комментариев, и Вульфу пришлось пробормотать:

— Это не важно.

Холмер кивнул.

— Я решил просто упомянуть об этом. Итак, здесь написано;

«Дорогой Перри! Надеюсь, Вы не будете сердиться на меня за то, что я Вас подвела. Я не собираюсь делать никаких глупостей. Просто хочу побыть одна. Вряд ли мы повстречаемся до тридцатого июня, но потом встретимся обязательно. Пожалуйста, не пытайтесь меня найти. Любящая Вас Прис».

Холмер сложил записку и убрал ее в портфель.

— Вероятно, мне следует объяснить вам смысл даты тридцатого июня. В этот день моей подопечной исполняется двадцать пять лет, тогда же, согласно условию ее отца, опекунство над ней кончается, и она становится полной владелицей своей собственности. Таковы основные факты, но как всегда существуют осложнения. Дело в том, что большая часть ее денег — девяносто процентов — вложена в акции некой процветающей фирмы, управляющие и директора которой считают, что моя подопечная нуждается в контроле — осложнение номер один. А номер два — бывший муж Присциллы.

Вульф нахмурился.

— Живой? — спросил он. Вмешиваться в супружеские скандалы он наотрез отказывался.

— Да. — Холмер тоже насупил брови. — Моя подопечная совершила непростительную ошибку, убежав с ним в Южную Америку в девятнадцатилетнем возрасте. Правда, она оставила его через три месяца и в 1948 году развелась. Никаких трений между ними до сих пор не возникало, но две недели назад я получил от него письмо, в котором утверждается, что, согласно подписанному ею вскоре после замужества документу, половина ее собственности законным порядком переходит к нему. Я сомневаюсь…

Тут настала моя очередь. Я и так достаточно долго томился в неизвестности.

— А ее, значит, зовут Присцилла Идз? — выпалил я,

— Да, она взяла свою девичью фамилию. Имя мужа — Эрик Хафф. Я сомневаюсь…

— По–моему, я ее встречал. Наверное, вы захватили ее фотографию? — Я встал и подошел к нему. — Позвольте взглянуть.

— Конечно. — Ему явно не нравилась роль зависимого человека, но он покорно потянулся за портфелем и погрузил в него руку. — Я взял из ее квартиры три отличных фото. Вот они.

Замерев на месте, я принялся их рассматривать.

Он продолжал:

— Я сомневаюсь в том, что его притязания имеют законную почву, но в нравственном отношении тут могут возникнуть трудности. А они для моей подопечной совершенно не желательны. Его письмо пришло из Венесуэлы, и она вполне могла отправиться туда, чтобы с ним повидаться. Она намеревалась вернуться тридцатого июня, но сколько требуется времени на то, чтобы добраться до Каракаса самолетом? Не более двенадцати часов. Она всегда проявляла исключительное упорство в достижении цели. Таким образом, в первую голову необходимо проверить всех пассажиров, летящих в Венесуэлу, и, если такое в человеческих силах, я бы хотел связаться с ней прежде, чем она встретится с Хаффом.

Я вручил Вульфу фотографии и заметил:

— На нее стоит посмотреть. По–моему, я видел ее не только на снимке. Причем, совсем недавно. Не скажу точно, где и когда, зато помню, что в тот день у нас на обед подавали бакалао. Я не…

— Что, черт возьми, ты там, бормочешь? — сердито перебил меня Вульф.

Взглянув ему в глаза, я ответил:

— Вы слышали. — И сел.

3

То, как Вульф управился с Перри Холмером, узнав от меня, что Присцилла Идз находится наверху в южной комнате, стало одним из его лучших трюков. Проблема заключалась в том, чтобы удалить Холмера из дома в разумно короткий срок, убежденным в необходимости услуг Вульфа, но без конкретных обещаний с нашей стороны. Вульф вышел из положения, заявив, что все обдумает, и если решит взяться за дело, то в десять утра я позвоню Холмеру в контору для дальнейших переговоров. Холмер, конечно, взбеленился. Он жаждал немедленных действий.

— Интересно, что бы вы обо мне подумали, — сказал ему Вульф, — согласись я, основываясь на полученной от вас информации, сразу заняться этим случаем?

— Что бы я подумал? Да я только об этом и мечтаю!