Дверь была обита черным дерматином, в котором утопали гвозди с золотыми шляпками; Сергей потянул на себя блестящую золотом ручку, понимая, что за дверью должна находиться приемная — она там и находилась. В приемной за столом с неизменной пишущей машинкой, отодвинутой, однако, в сторону, сидела секретарша, посаженная на это место явно не за внешние данные — ей было хорошо за тридцать, и волосы, стянутые сзади в строгий пучок, делали ее еще старше. Как и охранник на входе, она пресекла попытку вошедших представиться и сделала приглашающий жест в сторону двери уже непосредственно мэрского кабинета.
Просторный кабинет, некогда, несомненно, принадлежавший еще царскому городничему, сохранял остатки антикварной роскоши, изрядно разбавленные, впрочем, советским убранством. Центр его занимала классическая Т-образная конфигурация столов (впрочем, ножка у Т была намного короче, чем в высоких начальственных кабинетах крупных городов). У столов стояли стулья, живо вызывавшие в памяти роман Ильфа и Петрова (Сергей пересчитал — их и впрямь оказалось 12). За креслом мэра находилась стойка для знамен — саму ее за столом не было видно, но видны были два торчавших рядом знамени — трехцветное российское и красное с желтой бахромой советское. В книжном шкафу слева Сергей заметил небольшой бюстик — по всей видимости, Ленина; переведя взгляд на стену позади мэрского стола, он не увидел на ней ожидаемого портрета, однако невыгоревший прямоугольник показывал, что портрет был. «Неужто ради нас сняли?» — изумился Коржухин.
В кабинете находились двое. Сам мэр, поднявшийся из-за стола при появлении гостей, был невысокого роста, плотный, но не сказать чтобы толстый, с одутловатым, идеально-овальной формы лицом. Венчик седых волос обрамлял желтоватый купол его лысины. Его глаза под практически отсутствовавшими бровями казались выпученными и в целом производили неприятное впечатление — в голове у Сергея промелькнуло когда-то прочитанное сравнение с пуговицами от кальсон. Возможно, то был лишь эффект обстановки, но Сергей подумал, что, встретив этого человека хоть на улице, хоть на пляже, хоть где еще, моментально признал бы в нем советского чиновника средней руки — никем иным обладатель такой внешности быть просто не мог.
Второй, сидевший по другую сторону стола, справа от перекрестия Т, и также повернувшийся, а затем поднявшийся навстречу вошедшим, был крупным мужчиной, наверное, почти на голову выше Дробышева. Его большой костистый череп был совершенно лыс. Очки с толстыми стеклами в мощной роговой оправе цеплялись за мясистые оттопыренные уши, не придавая, впрочем, своему обладателю ни намека на интеллигентность; внешность этого человека был подходящим ответом на вопрос «как выглядит полная противоположность аристократизму и утонченности». Он был, вероятно, чуть моложе Дробышева — лет пятьдесят или около того, но выглядел, однако, заметно хуже. Несомненно, некогда он был весьма силен физически, но сейчас в его облике чувствовалась не столько сила, сколько обременяющая тяжесть. Похоже, этот человек был болен, и, скорее всего, серьезно.
— Здравствуйте, — сказал Сергей («Здрасьте», — кивнул Алекс), — мы не помешали? — он покосился на крупного мужчину.
— Нет, все в порядке. Мы с Кузьмой Емельянычем как раз все обсудили, — ответил Дробышев. — Проходите, пожалуйста.
Они двинулись к мэрскому столу, рефлекторно выбрав левую сторону Т, подальше от Кузьмы Емельяныча. Тот, в свою очередь, молча окинул оценивающим взглядом сперва одного, затем второго. Странный это был взгляд, совсем не подходящий к ситуации. Так смотрит опытный донжуан на молоденькую девушку.
— Да, некрасиво получилось, — продолжал говорить Дробышев. — Вы уж, товарищи, на весь город из-за какой-то шпаны обиды не держите. Отыщем, непременно отыщем. Вы присаживайтесь, — несмотря на лучившееся радушие, руки подошедшим к его столу он так и не подал. — Ну зато погостите у нас, воздухом подышите.
— Воздух у вас, конечно, замечательный, — ответил Сергей, — но вообще-то мы спешим. Мы ведь к вам случайно заехали, — он счел нужным подчеркнуть последнюю фразу, ибо этот внезапный прием в мэрии наводил на мысль, что их принимают за кого-то другого.
— Случайно, конечно, случайно, — закивал мэр. — Кто ж в нашу глушь специально-то поедет. И захочешь — не доедешь, дороги сами видели какие.
— Как вы только сами по ним ездите, — закинул удочку Сергей.
— «КАМАЗ» проходит, и ладно, — не обманул его ожиданий мэр. — Хотя и то летом в основном. Зимой тут снега по три метра, весной и осенью грязи по пояс.
— Что ж, вы так и живете, отрезанные от мира?
— А что делать, если область денег не выделяет? Да, впрочем, нам и не привыкать. Вы историю Черной Топи-то, небось, не знаете?
— Какой Черной Топи? — Сергей и Алекс спросили это одновременно и с усмешкой посмотрели друг на друга, Дробышев тоже улыбнулся.
— Черная Топь — это название нашего города до революции, — пояснил он. — Игнатьевым он в 25-ом году стал. А основали Черную Топь беглые каторжники, в XVIII веке еще. Забрались поглубже в леса и болота и построили здесь село. У них и женщины были, какие с воли к мужьям добрались, какие — шалашовки каторжные, а потом уж и в других таежных селах невест сватали, и пробирались к ним сюда целыми семьями всякие обиженные да от властей пострадавшие… Но правительство долго про Черную Топь ничего не знало, чуть ли не полвека. Потом, конечно, прознали, прислали солдат, с ними — чиновников, жителей переписали, беглых, кого дознались — в колодки (не первого поколения, тех уж, почитай, в живых не осталось, а кто недавно прибился), остальных податями обложили, в общем, обычное дело. Перед революцией уже город был, каменные дома, лесопилка, пушная торговля — вот только дорог нормальных никогда не было. При Сталине было провели шоссе, а потом все опять все в запустение пришло. А Игнатьевым город в честь товарища Игната назвали, он тут первым советскую власть устанавливал. Да вы, небось, видели ему памятник.
— Нет, — удивился Сергей.
— Ну как же, на площади перед клубом.
— Там Савицыну. С.Д.
— Так это он и есть! Товарищ Игнат — его партийная кличка. Как, значит, он в 25-ом помер от язвы, так и переименовали. Несгибаемый был человек, истинный большевик. Ни себя, ни других не щадил, вот здоровье и не выдержало. Он сам-то не местный, его из губернии прислали.
— У вас тут, наверное, и краеведческий музей есть? — осведомился Алекс не без ехидства.
— Нету, — развел руками Дробышев. — Был, как раз в мемориальном доме товарища Игната. Но несколько лет назад случился пожар, такая жалость… Все экспонаты сгорели. Дом-то деревянный был.
— Действительно печально, — согласился Алекс. — Извините, а у вас тут буфета нет часом? А то мы не завтракали.
— Сейчас организуем! — воскликнул Дробышев и нажал кнопку селектора: — Леночка, нам четыре чая. И бутерброды.
— Видите ли, какое дело, Егор Михалыч, — Сергей сплел пальцы и устремил взор на полированную поверхность стола, — мы, конечно, благодарны вам за радушный прием, но проблема в том, что мы действительно спешим. Если мы не сможем уехать в ближайшее время, позвольте от вас позвонить? Понимаю, что межгород, я готов заплатить…
— Увы, — развел руками Дробышев, — я бы рад, но не работает телефон. Обрыв где-то на линии, весь город без связи. А линии у нас тут сами понимаете на сколько километров тянутся… Местный вот только, — он кивнул на свой троекратно телефонизированный стол. — Так что быстрее ваша машина починится, чем телефон.
— Ну хорошо, тогда бы мы в райцентр съездили и оттуда позвонили, — не сдавался Сергей. — Ваш «КАМАЗ» берет пассажиров?
Мэр коротко переглянулся с Кузьмой Емельянычем, на протяжении всей беседы сидевшим молча.
— Это можно, — согласился Дробышев, — только тоже подождать придется. Летом мы хоть и часто туда машину гоняем — считай, на весь год закупки делаем — однако ж не каждый день. Денька через три-четыре наш водитель поедет.
— А пораньше никак? — гнул свое Сергей. — Мы бы заплатили за бензин и вообще…
— Да что вы все — «заплатить», «заплатить», мы ж не в Америке, — как будто даже обиделся мэр. — Мы ж понимаем. Но увы — раньше не получится. Машине профилактика нужна, потом, торф с заготовок перевезти надо…
«Врете, торф вы на лошадях возите», — подумал Сергей, а Алекс в это время как бы между прочим поинтересовался:
— А что, у вас на весь город одна машина?
— Вот видите, какой у нас тут медвежий угол, — принужденно рассмеялся мэр. — Кстати, тут и впрямь медведи водятся.
— А что со второй случилось? — не успокоился Алекс. Сергей пихнул его ногой под столом, но было поздно. — Той, что на шоссе? — закончил хичхайкер.
— А, это целая детективная история, — ответил Дробышев. — Только эта машина не вторая, когда она еще бегала, она единственной была. Тогда у нас в городе убийство произошло… Вы, пожалуй, решите, что у нас тут прям Чикаго какое-то. Но нет, это уникальный случай был. Хулиганство, конечно, бывает, но чтоб такое… В общем, парня одного убили, его же приятель и убил. То ли они там девушку не поделили, то ли просто по пьянке… Короче, убийца, когда понял, что натворил, решил бежать. Грузовик угнал. Водитель помешать пытался, так он его сбил. Спасибо нашему доктору, вытащил, можно сказать, с того света мужика… Так вот, выскочил убийца из города, гонит по шоссе, а наш сержант Сермяга на мотоцикле — за ним. Обогнал, знаки подает — сдавайся, дескать, в воздух выстрелил — а тот мало того что жмет вперед, так и Сермягу протаранить попытался. Пришлось стрелять на поражение…
— И что же, застрелил? — осведомился Алекс.
— Да, от полученной раны преступник скончался на месте.
— А грузовик что же? Почему на шоссе бросили?
— Так первая пуля в радиатор попала, аккурат что-то там в моторе попортила… А грузовик старый был, его все равно уже списывать собирались. Так и списали, не стали чинить.
— Ну а что ж в сторону хотя бы не оттащили?
— А кому он там мешает? Движение у нас тут не очень оживленное, — улыбнулся мэр. Внезапная улыбка возникла и на мрачном лице Кузьмы Емельяныча, словно Дробышев отпустил какую-то шутку, понятную им двоим.
— Давно это было? — спросил Сергей.
— Да уж лет пятнадцать, почитай.
Вошла секретарша с чаем и бутербродами. Бутерброды были без особых изысков — сыр и ветчина, по всей видимости, и то и другое — местного приготовления. Чай, разлитый по стаканам с подстаканниками, словно в поезде, оказался теплым и не более чем, но, по крайней мере, сладким. Очевидно, в мэрии сахар все-таки был.
— Как там в Москве? — поинтересовался Дробышев, глядя на Сергея и ритмично жуя бутерброд.
— Не знаю. Я оттуда в 96-ом уехал. Только по телевизору и вижу. Вы тут телевизор-то смотрите?
— Ну, не совсем же мы дикие, — усмехнулся мэр. — Первый канал принимаем. Хотя все равно сигнал слабый, помехи большие.
На этом разговор как-то выдохся. В молчанье допили чай. Дробышев поставил свой стакан и откинулся в кресле, благодушно поглядывая на приезжих. Молчаливый Кузьма Емельяныч тоже смотрел на них сквозь очки, и Сергей заметил, что левый глаз у него как-то странно косит — не просто даже вбок, а вбок и вниз. Меж тем солнце поднялось уже высоко, и в кабинете становилось душно. «Почему в мэрском кабинете нет кондиционера? — мелькнуло в голове у Коржухина. — Или хотя бы обычного вентилятора.»
Пауза затягивалась, и гости чувствовали себя все более неуютно.
— Ну мы пойдем, пожалуй, — приподнялся наконец Сергей. — Спасибо, что приняли, я, честно говоря, еще ни разу не разговаривал с мэром города.
— У нас тут не Москва, — ответил удовлетворенный Дробышев, — у нас тут к каждому человеку внимание. Вы уж не обижайтесь на нас из-за этих хулиганов. В ближайшие дни все будет в норме.
— Спасибо, — еще раз сказал Сергей.
— До свиданья, — сказал Алекс.
Они вышли, чувствуя спиной тяжелый взгляд Кузьмы Емельяныча.
— Врут они про грузовик, — убежденно заявил Коржухин, едва они вышли на улицу.
— Очень может быть, — согласился хичхайкер.
— Не может быть, а точно. Допустим, первая пуля и впрямь повредила мотор. Настолько, что дальше машина ехать не могла. Наверное, это так и было, раз они не пригнали машину обратно в город. Тогда зачем было стрелять в водителя? Деваться ему было уже некуда — только выходить с поднятыми руками. Ну, допустим, он выскочил и побежал в лес — тогда бы его шлепнули уже на улице. Но его застрелили в кабине. Стало быть — Сермяга и не собирался брать его живым. Без вариантов.
— М-да, — не нашел что возразить Алекс.
Полные мрачных размышлений, они дошли до дома #36. Капот «Фронтеры» был открыт; вокруг автомобиля с деловитым видом прохаживался Сермяга, заглядывая то в салон, то в недра выпотрошенного двигателя. Чуть в стороне, возле мотоцикла сержанта, стоял Лыткарев, скрестив руки на груди и наблюдая за происходящим.
— Здравия желаю, — приветствовал подошедших Сермяга. — Вот, провожу осмотр места происшествия.
Сергей в этом сильно сомневался. Однажды ему приходилось видеть, как работает милиция на выезде — тогда у них во дворе взорвали машину одного бизнесмена. Милиционеры фотографировали, что-то замеряли, укладывали какие-то предметы в полиэтиленовые пакеты — в общем, сразу было видно, что люди заняты делом. Сермяга же просто прохаживался вокруг. С того момента, как Коржухин его увидел, сержант уже несколько раз смотрел под капот, потом отходил в сторону, потом подходил и смотрел снова.
— Ну и как? — осведомился Сергей, делая вид, что верит этому спектаклю. — Есть какие-то зацепки?
— Следствие покажет, — туманно ответил Сермяга. — Из салона у вас ничего не пропало?
— Нет, — ответил Коржухин. Накануне он забрал из машины все мало-мальски ценное, включая свой газовый пистолет. Не то чтобы он предвидел то, что случилось, но просто чувствовал себя спокойнее, имея эти вещи под рукой.
— Ну тогда здесь я закончил, — Сермяга направился к мотоциклу. — Поехали, Николай Кондратьич.
— Он что же, причастен? — спросил Алекс.
— Бог с вами, товарищ Ситников, что ж вы человека обижаете? Просто свидетельские показания снять надо.
Лыткарев молча забрался в коляску. Звучно затарахтел мотор. Сергей и Алекс гуськом прошли через калитку.
— Интересно, Лида дома? — спросил Коржухин, когда они вновь оказались в своей комнате.
— Наверняка. Не могли же они оба бросить дом, оставив нас тут хозяйничать.
— В таком случае, самое время тебе вспомнить свои навыки по очаровыванию девушек. Постарайся выманить ее на разговор куда-нибудь на крылечко.
— Так-так, — ухмыльнулся Алекс, — что я слышу от поборника пуританских нравов?
— Не ерничай. Ты прекрасно понимаешь, что я хочу осмотреть дом. Заодно, может, вытянешь наконец из нее что-нибудь интересное.
— А если вернется Лыткарев?
— Не знаю, зачем его увезли, но это наверняка надолго. Если бы нужно было просто еще раз его припугнуть, это можно было сделать и в доме. Думаю, как минимум полчаса у нас есть. Да и звук мотоцикла я услышу.
— А если он вернется пешком? Это даже скорее всего.
— Попытайся как-нибудь его задержать. Задействуй Лиду, а сам предупреди меня. Импровизируй.
— Если Лыткарев нас с ней застукает — и импровизировать не придется, — мрачно заметил Алекс. — Шум будет покруче, чем от мотоцикла.
— Ну устройте ваше романтическое свидание где-нибудь в саду, где вы заметите его раньше, чем он вас. Короче, Алекс, я на тебя надеюсь.
— Легко сказать, — пробурчал хичхайкер, но больше, видимо, для порядка.
— Если Лида спросит — скажи, что у меня разболелась голова, и я отлеживаюсь, — дал последнюю инструкцию Сергей.
— Плавали — знаем, — отмахнулся Алекс, приглаживая волосы рукой. — Я как, нормально выгляжу?
— Для автостопщика ты просто красавец, — заверил его Коржухин, укладываясь на кровать и возлагая ноги в туфлях на железную спинку.
Хичхайкер вышел. Прошло всего лишь минуты три, прежде чем его переговоры увенчались успехом — за дверью скрипнули половицы, и Сергей услышал тихий голос дочери Лыткарева, что-то отвечавшей хичхайкеру. Затем стукнула входная дверь — Алекс, кажется, хлопнул ею нарочито громко. Сергей подождал еще пару минут, на случай, если девушка передумает, а затем встал, прихватил на всякий случай фонарь и, машинально стараясь двигаться беззвучно, вышел в сени.
Первым делом он направился в комнату Лыткарева. Обе тумбы стола оказались заперты; Сергей, впрочем, и не рассчитывал на обратное. Он подошел к книжному шкафу. Русская классика, Горький, Маяковский, Шекспир, Бальзак, Дикенс… довольно большое собрание Жюля Верна… отдельная полка с математическими справочниками… плотные ряды томов Большой Советской Энциклопедии… в общем, ничего необычного, если не считать отсутствия хотя бы одного современного глянцевого переплета и более-менее современных имен авторов. Коржухин вынул наугад несколько книг. 1939, 1948, 1954, 1951, 1957, 1940… Самая новая из попавшихся ему книг была издана в 1965 году.
Нельзя сказать, чтобы это открытие стало для Сергея неожиданным. Он еще раз окинул придирчивым взглядом корешки книг. Возможно ли, что какая-то из них скрывает внутри совсем не то, что написано на обложке? Воображение рисовало самые разные вещи — от вложенного в книгу тонкого листка, исписанного убористыми строчками, до прорезанного в страницах углубления под пистолет. Но, чтобы проверить это, надо было вынуть и перетряхнуть каждую книгу — а на это у него, скорее всего, не было времени.
Платяной шкаф тем более не преподнес сюрпризов: вверху — одежда на вешалках, внизу — постельное белье. Сергей подошел к кровати Лыткарева, приподнял покрывало, заглянул под матрас. Ничего. Он еще раз окинул взглядом комнату. В потолке был люк на чердак. Вот бы где интересно побывать, но где лестница, неизвестно, да и быстро убрать ее в случае опасности не получится. Коржухин разочаровано хмыкнул и направился к двери.
В большой комнате осматривать было явно нечего, за исключением люка в полу. Значит, погреб здесь все-таки был. Сергей подумал, услышит ли он сигнал опасности, если спустится, но, взглянув на часы, решил рискнуть.
Из темноты открытого люка пахнуло влажной прохладой. Прежде чем спускатья, Коржухин пошарил в темноте лучом фонаря. Свет пробежался по деревянным полкам, отразился от банок с солениями. Сергей полез вниз. Изнутри погреб тоже выглядел вполне обыденно. Картошка, морковка, соленые огурцы. Ни трупов, подвешенных на крюках для туш, ни покрытых слизью когтистых рук, высовывающихся из кадок. И все же здесь Сергей чувствовал себя особенно неуютно. Словно… словно в разрытой могиле. «Какая чушь!» — сердито сказал он себе и полез наверх.
Следующей на очереди была кухня. Сергей обвел взглядом уже знакомый антураж, и взгляд его снова задержался на холодильнике. В прошлый раз мысль о том, что там может быть что-то
В холодильнике с мягким щелчком зажегся свет, озарив почти пустое белое нутро. Лишь на второй полке стояла початая банка томатного сока. В морозилке Сергей обнаружил большой завернутый в бумагу кусок масла.
— Идиотизм, — сказал Коржухин вслух. — Я — трезвомыслящий человек. Что еще за фантазии в духе тупых ужастиков?!
Он прошел мимо плиты, заглянув на всяких случай в духовку, и подошел к стенным шкафчикам. В одном, как и следовало ожидать, была посуда, в другом — водка. «А действительно ли это водка? — усомнился вдруг Сергей. — Я знаю лишь, что это прозрачная жидкость, разлитая в водочные бутылки.» Однако стоявшая с левого краю початая бутылка — очевидно, уже новая, а не та, что в прошлый раз — развеяла его сомнения: достаточно было лишь снять крышку и приблизить нос к горлышку, чтобы почуять густой алкогольный дух.
Повернувшись направо, Сергей обнаружил дверь, которую не видел раньше. Она вела в узкую кладовку, расположенную между кухней и комнатой Лиды по другую сторону от соединявшего их коридора. Внутри, как и положено, оказалась всякая всячина: колченогий табурет, стул с треснувшей спинкой, прислоненный к стене старый ржавый велосипед, стоящие носами врозь болотные сапоги, старинная ножная швейная машина, похоже, сломанная, сваленная в кучу старая одежда, пара поставленных в угол удочек, ящик со столярным инструментом, большой бумажный змей и бог весть какой еще хлам. Все это основательно заросло пылью и паутиной. Сергей несколько раз громко чихнул. «Дурацкая планировка, — подумал он. — Куда логичней было прорезать дверь из коридора, а не из кухни. Представляю, как они затаскивали сюда велосипед.» Некоторое время он пытался откопать что-нибудь любопытное во всем этом барахле, опрокинул банку с краской, к счастью, давно засохшей, уронил на себя тяжелый лист многослойной фанеры, порвал рукав рубашки торчавшим откуда-то ржавым гвоздем и, в конце концов, чертыхаясь и отряхиваясь, выбрался из кладовки. Оставалось последнее помещение — комната Лиды. Коржухин прислушался, все ли спокойно снаружи, а потом потянул на себя дверную ручку. Дверь издала уже знакомый ему негромкий скрип.
Как и ожидал подсознательно Сергей, комната девушки выглядела уютней, чем апартаменты ее отца. Помещение Лыткарева казалось каким-то нежилым: слишком много пустого пространства, голый стол, голые стены, строгие ряды академических изданий в шкафу. Жилище Лиды было меньше, и уже одно это создавало совсем иное ощущение — не пространства, а убранства, хотя меблировка не отличалась особым богатством: у левой стены — узкая металлическая кровать с неполированной тумбочкой в изголовье, у правой — ближе к окну небольшой стол с прибитыми над ним двумя книжными полками, а ближе к двери — трехдверный платяной шкаф, плюс один стул, придвинутый к столу, а другой — у стены рядом с тумбочкой; вот, собственно, и все. Однако на стене между полками и шкафом задорно тикали ходики, чей циферблат изображал забавную усатую физиономию, с каждым тик-таком поводившую глазами влево-вправо, стол был накрыт цветастой клеенкой, на которой стояли какие-то вырезанные из дерева безделушки и лежала раскрытая книга, на тумбочке, покрытой вышитой салфеткой, стояла фотография в украшенной резьбой деревянной рамке. Сергей взял фотографию в руки. Черно-белый снимок изображал счастливую семью — мужа, жену и между ними девочку лет тринадцати в венке из одуванчиков, которая весело хохотала, обнимая за плечи родителей, улыбавшихся дочке и друг другу. Не требовалось проницательности Шерлока Холмса, чтобы понять, кого изображает фото. Судя по возрасту Лиды, снимок был сделан лет пять назад; Лыткарев, однако, выглядел на нем моложе лет на пятнадцать. Как видно, смерть жены сильно подкосила его.
Дверца тумбочки легко открылась; внутри оказалась всякая женская дребедень, включая и полупустой флакон советских еще духов, которые унюхал Алекс. Сергей совершенно не разбирался в подобного рода вещах, однако с удивлением отметил, что Лида, очевидно, пользуется косметикой. По ее облику это не было заметно. Выходит, связи Игнатьева с внешним миром все же не столь призрачны, раз здесь можно достать столь необязательные предметы.
Больше в тумбочке ничего не было, к разочарованию Коржухина; он надеялся обнаружить что-нибудь вроде дневника. Его не особо смущала мысль, что он роется без спроса в чужих вещах: во-первых, в городе творилось нечто странное и, весьма вероятно, опасное, так что не до условностей, а во-вторых… во-вторых он был просто любопытен. Сергей лукавил, говоря Алексу, что романтические тайны его не интересуют; он был достаточно рассудителен, чтобы не впутываться ради них в неприятности специально, но раз уж все равно впутался…
Он подошел к столу и поднял книгу, почти уверенный, что это окажется какая-нибудь муть про любовь. Удерживая пальцем раскрытые страницы, перевернул обложкой к себе. Эдгар Алан По. Однако. Книга, разумеется, была старой, изданной в 1960 году. Наследие оттепели, стало быть — вряд ли ненужные советскому человеку упаднические буржуазные ужастики издавались при Сталине… Лида читала «Маску Красной Смерти». Сергей хорошо помнил этот рассказ. Впервые он прочитал его в возрасте 11 лет, вечером один в пустой квартире. Родители ушли в театр, а старший брат, член астрономического кружка, был в Ленинграде — тогда это был еще Ленинград — на конференции школьных научных обществ. И вот Сережа, усевшись на диван и включив бра — ибо уже темнело — читал о замке, где посреди умирающей от страшной эпидемии страны веселились гости принца Просперо, о жуткой черной комнате, где гулко били часы эбенового дерева, наполняя страхом сердца самых рассудительных, и о безмолвной фигуре в саване и маске мертвеца, появившейся неизвестно откуда ровно в полночь, с последним ударом часов, и размеренной поступью движущейся между пятящимися от ужаса гостями… «Раздался пронзительный крик, и кинжал, блеснув, упал на траурный ковер, на котором спустя мгновение распростерлось мертвое тело принца. Тогда, призвав на помощь все мужество отчаяния, толпа пирующих кинулась в черную комнату. Но едва они схватили зловещую фигуру, застывшую во весь рост в тени часов, как почувствовали, к невыразимому своему ужасу, что под саваном и жуткой маской, которые они в исступлении пытались сорвать, ничего нет…» Сережа обладал живым воображением, и ужас, охвативший его, лишь ненамного уступал ужасу гибнущих придворных. Ему показалось, что в соседней комнате что-то скрипнуло; складки занавески на окне словно обрисовывали стоявшую за ней фигуру; к тому же в сети скакнуло напряжение, и бра стало светить тусклее… Все оставшееся время до прихода родителей Сережа провел, забившись с головой под одеяло, сжавшись в комок и закрыв глаза. Ни до, ни тем более после ни одно произведение не вызывало у него такого безраздельного ужаса. Конечно, сейчас вспоминать об этом было смешно, но тогда…
Но в чем Сергей был уверен, так это в том, что он бы никому не позволил оторвать себя от чтения подобной вещи на середине. Тем паче что рассказ невелик, и другие дела могут немного подождать. Значит, или Лида в действительности не любит литературу ужасов и читала По только от скуки — что было весьма вероятно — или же, черт побери, Алекс действительно успел ей понравиться. Что ж, в нынешних обстоятельствах это, пожалуй, и не худший вариант…
Поделиться книгой: