Помоги проекту - поделись книгой:
— Не на те ли двести, сэр, — говорит хозяин, — которые вы мне выдаете?
— Вот именно, мой мальчик, на те самые, — говорит милорд, покатываясь со смеху. — Это-то и удивительно: я их не выплачиваю, а ты живешь на широкую ногу. Поделись же своим секретом, юный Трисмегист[11]! Научи старика отца, как творить подобные чудеса, и — клянусь честью! — я буду выдавать тебе твои двести фунтов.
— Enfin, милорд, — говорит мистер Дьюсэйс, теряя терпение, потрудитесь объяснить мне цель вашего визита. Вы предоставляете мне голодать, а теперь вам смешно, что я зарабатываю свой хлеб. Вы видите у меня достаток и…
— Вот именно, мой мальчик. Да ты не горячись. Передай-ка бутылку. Да, вижу у тебя достаток, и такой умница, как ты, еще спрашивает, зачем я явился! Элджернон, где же твоя мудрость? Зачем я явился? Да именно потому, что ты живешь в достатке. А иначе за каким чертом я бы вспомнил о тебе? Разве мы видели от тебя что-нибудь хорошее — я, твоя мать или братья? Разве за тобой водится хоть один хороший поступок? Разве мы когда-нибудь притворялись, что мы тебя любим, а ты — нас? Будто ты без меня не знаешь, что ты — мот и мошенник! Я за тебя и за твоих братьев переплатил долгов на тысячи фунтов. Ты никому долгов не платишь, но мне ты эти деньги вернешь. Не захотел добром в ответ на мое письмо? Я так и знал. Если бы я известил тебя о приезде, ты бы улизнул; вот я и явился незваный, чтобы тебя принудить. Вот почему я здесь, Элджернон; наливай же себе и передай бутылку.
После этой речи старый джентльмен откинулся на софу и выпустил изо рта больше дыма, чем хорошая дымовая труба. Признаюсь, эта сцена мне понравилась, — приятно было видеть, как почтенный и добродетельный старец загоняет своего сынка в угол; совсем как тот — Ричарда Блюита. Хозяин сперва покраснел — потом побелел — потом посинел; ни дать ни взять — мистер Типпи Кук в трагедии «Франкенштейн»[12]. Наконец он вымолвил:
— Милорд, — говорит, — я так и подумал, когда вас увидел, что надо ждать какой-нибудь пакости. Да, я мот и мошенник — так ведь это у нас в крови. Своими добродетелями я обязан драгоценному отцовскому примеру. Вижу, что к другим доблестям ваша светлость добавили пьянство; потому вы и явились сюда с вашими нелепыми требованиями. Когда протрезвитесь, вы, надеюсь, поймете, что не такой уж я дурак, каким вы меня считаете; если у меня есть деньги, они при мне и останутся — все до последнего фартинга, сколько бы вы ни пили и ни грозились.
— Ну что ж, — говорит лорд Крэбс, который, казалось, задремал во время сыновней ретирады и выслушал ее с полным спокойствием. — Не дашь — tant pis pour toi[13]. Я не намерен тебя разорить и ничуть не сержусь. Но мне нужна тысяча фунтов. Лучше дай ее сейчас, иначе это встанет тебе дороже.
— Сэр, — говорит мистер Дьюсэйс, — буду с вами столь же откровенен. Я не дам вам ни фартинга, хотя бы вы…
Тут я решил, что пора отворить дверь; дотронувшись до шляпы, я доложил:
— Я ходил в «Кафе де Пари», милорд, но оно закрыто.
— Bon![14] Молодец, оставь эти пять франков себе. А теперь посвети мне и проводи к выходу.
Но мой хозяин уже сам взял свечу.
— Простите, милорд, — говорит, — зачем слуга, когда здесь ваш сын? Неужели, милый отец, вежливость совсем уж у нас вывелась? — И пошел его провожать.
— Спокойной ночи, мой мальчик, — сказал лорд Крэбс.
— Храни вас бог, сэр, — отвечает тот. — Тепло ли вы одеты? Осторожно, тут ступенька.
Так простились любящие родичи.
Маневры
Наутро хозяин встал угрюмый, — видно, понял, что папашин визит не предвещал ему ничего доброго. За завтраком он ворчал, потом перебирал стофунтовые ассигнации; даже отложил было пачку (я понял зачем — чтобы послать отцу).
— Нет, — сказал он наконец, сгреб все и запихнул назад, в секлетер. — Что он может мне сделать? Он мошенник, но и я не простак. Попробую бить его собственным же его оружием.
Тут Мистер Дьюсэйс выфрантился и — на Пляс-Вандом, приударить за красоткой вдовой и за прелестной сироткой.
Было около десяти, и он предложил дамам множество развлечений на весь день. Покататься в Буа-де-Баллон; или в Тюльри — поглядеть на короля Луи-Дизуита (который в то время правил Францией), а не то — в церковь; а там, к пяти часам, обедать в «Кафе де Пари» и оттуда в театр смотреть новую пьесу под названием «Сусанна и старцы».
Дамы согласились на все, кроме обеда и театра.
— Мы приглашены, милый мистер Элджернон, — сказала миледи. — Взгляните, какое любезное письмо прислала леди Бобтэйл. — И она протянула надушенную записку от самой посланницы.
«Фобур Сент-Онорэ, четверг, февраля 15, 1817.
Дорогая леди Гриффон!
Не видела Вас сто лет. Скучные светские обязанности почти не оставляют мне и лорду Бобтэйлу времени для встреч с близкими друзьями, в числе которых Вы разрешите мне считать и Вас. Прошу извинить меня за то, что приглашаю Вас вот так, без церемоний, отобедать сегодня в посольстве. Мы будем en petit comité[15] и надеемся иметь удовольствие послушать пение Вашей прелестной дочери. Мне следовало бы послать мисс Гриффон особое приглашение, но она, надеюсь, простит бедную „дипломатшу“, которой приходится писать такую уйму писем.
До свиданья, до семи часов. Хочу видеть вас обеих непременно. Неизменно любящая Вас
Элиза Бобтэйл».
Такое письмо от жены посланника, присланное с его курьером, запечатанное его гербовой печатью, могло вскружить голову любой даме среднего сословия. Леди Гриффон была в полном восторге и еще задолго до прихода моего хозяина послала своих лакеев, Мортимера и Фицкларенса, с учтивым ответом в утвердительном смысле.
Хозяину письмо понравилось меньше. Он почуял что-то неладное, какую-то опасность. Не иначе как старый лис папаша начал свои махинации!
Отдав письмо, он пофыркал и дал понять, что такое приглашение обидно и послано только потому, что у леди Бобтэйл оказались за столом два пустых места. Но леди и мисс Гриффон ничего не захотели слушать; не так у них было много знакомых лордов, чтобы отказываться от их приглашений. Они решили быть там непременно, так что бедному Дьюсэйсу придется пообедать в одиночестве. Покатавшись и позабавившись, они вернулись вместе с хозяином; с миледи он высмеивал весь свет; с мисс был нежен и чувствителен; и обе они, в отличном расположении духа, пошли наряжаться к обеду.
Входя в гостиную, чтобы объявить, что кеб подан (я тоже стал в доме своим человеком), я заметил, как хозяин потихоньку сунул свой бумажник под диванную подушку. Это еще что за штуки, думаю я.
А штуки были вот какие. Часа через два, зная, что дамы уехали, он сделал вид, будто хватился бумажника, и вернулся за ним.
— Доложите мисс Кикси, — говорит он лакею, — что я прошу ее выйти ко мне.
И мисс Кикси выходит, очень довольная.
— Ах, мистер Дьюсэйс, — говорит она и старается покраснеть, как подобает девице, — ах, какая неожиданность! Но я, право, не знаю, подобает ли мне принимать джентльмена, — ведь я одна в доме.
— Не говорите так, милая мисс Кикси; ведь я пришел с двойной целью поискать бумажник, который я, кажется, здесь забыл, и просить вас пожалеть одинокого холостяка и угостить его вашим несравненным чаем.
Несравненный чай! Я готов был лопнуть со смеху. Ведь он и пообедать не успел!
Сели пить чай.
— Вам со сливками или с сахаром, дорогой сэр? — спрашивает бедная Кикси нежно, как голубка.
— С тем и другим, милая мисс Кикси, — отвечает хозяин и столько уплетает оладий и яблочных пирожков, что впору хорошей прачке.
Не стану приводить разговор между хозяином и девицей. Читатель, я полагаю, догадался, зачем Дьюсэйс целый час старался занимать ее беседой и пил ее чай. Он хотел вызнать про денежные дела семьи и решить наконец, на которой из дам ему жениться.
Где же было бедняжке устоять против него? Через четверть часа он ее (извините за выражение) вывернул наизнанку и уже знал столько же, сколько она, да только знала-то она немного. Доход составляет девять тысяч в год, как она слыхала; а капитал и в деньгах, и в недвижимости, и в индийских банках. Бумаги на куплю и продажу подписывают обе дамы, так что деньги, как видно, поделены поровну.
Девять тысяч в год! У Дьюсэйса забилось сердце и разгорелись щеки. Не было ни гроша, а завтра, стоит ему захотеть, будет пять тысяч годовых!
Да, но как это сделать? У кого же все-таки деньги, — у мачехи или у падчерицы? Сколько он ни пил чаю, а точно ничего не узнал; и пожалел, зачем нельзя жениться на обеих сразу.
Дамы вернулись очень довольные приемом у посланника; выйдя из кареты, они велели кучеру ехать дальше и доставить домой толстого старого джентльмена, который их провожал; а он на прощанье нежно жал им ручки и обещал часто бывать. Из учтивости он даже хотел проводить миледи по лестнице, но она не позволила.
— Эдвард, — сказала она кучеру, очень довольная, что ее слышит вся гостиница, — доставьте его светлость домой.
Кто же был его светлость? Ну конечно, лорд Крэбс, тот самый старый джентльмен, который накануне показал себя таким нежным отцом. Узнав об этом, хозяин понял, что зря отказался дать папаше тысячу фунтов.
О чем говорили за обедом у посланника — это стало мне известно уже позже, но я приведу весь разговор сейчас, со слов молодого человека, стоявшего за стулом лорда Крэбса.
Как писала леди Бобтэйл, обедали «ан пти комите»; лорда Крэбса посадили между дамами Гриффон, и он с обеими был как нельзя любезней.
— Позвольте, дорогая леди, — сказал он (между супом и рыбным), — горячо поблагодарить вас за вашу доброту к моему бедному мальчику. Вы слишком еще молоды, миледи, чтобы испытать родительские чувства, но с вашим нежным сердцем вам легко понять признательность любящего отца ко всем, кто добр к его сыну. Поверьте, — продолжал он, нежно на нее глядя, — что добро, сделанное ему, сделано также и мне и вызывает в моем сердце ту же признательность, какую чувствует к вам мой сын Элджернон.
Леди Гриффон покраснела и так потупилась, что окунула локоны в тарелку; она глотала лесть лорда Крэбса, точно устриц. А милорд (язык у него был подвешен на редкость ловко) обратился к мисс Гриффон. Он сказал, что ему известны некоторые обстоятельства. Мисс покраснела. Экий счастливчик! — тут она покраснела еще пуще, а он глубоко вздохнул и принялся за тюрбо и соус из омаров. Хозяин и сам был силен по части лести, но до старика ему было очень далеко. Тот за один вечер успел столько, сколько иному не суметь и за год. Вы не замечали ни красного носа, ни толстого брюха, ни нахальных глазок: так сладко он умел говорить, так занятно рассказывать, а главное — такие выражал благочестивые и благородные чувства. Вы скажете, что при таком своем богатстве дамы были очень уж легковерны; но не забудьте — они только что приехали из Индии, лордов еще почти не видали, а на титулах были помешаны, как и положено в Англии каждой порядочной женщине, которая начиталась великосветских романов. Словом, они еще только делали свои первые шаги в свете.
После обеда, пока мисс Матильда пела «Die tanti», или «Фанти-манти», или еще какие-то итальянские арии (как, бывало, начнет этот визг — не остановишь), милорд опять подсел к леди Гриффон и заговорил уже по-другому.
— Экое, — говорит, — счастье, что Элджернон нашел такого друга как вы, миледи.
— Уж будто? Полагаю, милорд, что я не единственный его друг из порядочного общества.
— Нет, конечно; были и другие. Его рождение и, позволю себе сказать, родство со мной доставили ему множество друзей, но…
— Что «но»? — переспрашивает миледи, смеясь его мрачному виду. - Неужели мистер Дьюсэйс потерял их или оказался их недостоин?
— Хочу верить, что это не так, миледи, но он легкомыслен и расточителен и попал в стесненные обстоятельства, а в таких случаях человек не слишком разборчив в знакомствах.
— Стесненные обстоятельства? Боже мой! Но ведь он говорит, что его крестная оставила ему две тысячи в год — и он их даже не тратит целиком; да это и действительно немалые деньги для холостого человека.
Милорд печально покачал головой.
— Пусть только это останется между нами, миледи; мой сын имеет всего лишь тысячу в год, которую даю я, и к тому же — огромные долги. Боюсь, что он играл; вот почему я так рад, что он попал в порядочный семейный дом, где более чистые и высокие радости, быть может, заставят его забыть кости и недостойных собутыльников.
Леди Гриффон сразу сделалась очень серьезной; неужели правда? Как знать? Неужели Дьюсэйс не влюблен, а просто метит на ее деньги? Как не поверить собеседнику? Ведь это его родной отец и вдобавок настоящий лорд и пэр Англии. Она решила проверить. Она и не подозревала, насколько Дьюсэйс ей нравится, пока не почувствовала, как способна возненавидеть его, если он окажется обманщиком.
Вечер окончился, и они вернулись, как мы уже видели: милорд поехал домой в карете миледи, а миледи и мисс поднялись к себе.
Там ждала их мисс Кикси, довольная и сияющая; с ней, как видно, произошло что-то очень приятное, и ей не терпелось поделиться. Она и не утерпела. Приготовляя дамам чай (они всегда выпивали на ночь по чашке), она сказала:
— Ну-ка, угадайте, кто сегодня пил со мной чай? — Бедняжка! Каждое приветливое слово было для нее диковинкой, а чай с гостем — большим праздником.
— Должно быть, моя горничная Ленуар, — сказала миледи строго. — Я просила бы вас, мисс Кикси, не водить дружбу с прислугой. Надо все-таки помнить, что вы сестра леди Гриффон.
— Нет, миледи, не Ленуар, а джентльмен, да еще какой красавец!
— Ну, значит, мсье Делорж, — сказала мисс, — он мне обещал принести струны к гитаре.
— Нет, не он. Он тоже приходил, но у него не хватило любезности доложить о себе. Нет, это был ваш поклонник, достопочтенный мистер Элджернон Дьюсэйс. — И бедная Кикси захлопала в ладоши, точно получила наследство.
— Мистер Дьюсэйс? А зачем он приходил? — спрашивает миледи, сразу вспомнив все, что говорил папаша.
— Во-первых, он забыл здесь бумажник, а во-вторых, хотел отведать моего вкусного чая и пробыл со мной больше часа.
— Позвольте спросить, мисс Кикси, — надменно говорит мисс Матильда, — о чем вы могли беседовать с мистером Элджерноном? О политике, о музыке, об искусстве или о философии?
Мисс Матильда была синим чулком (как большинство кривобоких девиц в высшем обществе) и всегда старалась свести разговор на подобные высокие предметы.
— Нет, ни о чем таком серьезном он не говорил. Я бы тогда не поняла его, вы же знаете, Матильда. Сперва мы поговорили о погоде, потом об оладьях и пышках. Он, оказывается, больше любит пышки. А потом (тут мисс Кикси понизила голос) — о бедном покойном сэре Джордже, какой он был хороший муж и…
— И сколько он оставил денег, не так ли, мисс Кикси? — спрашивает миледи жестким голосом и со злой усмешкой.
— Да, милая Леонора, он с таким уважением отзывался о вашем незабвенном супруге, так тревожился о вашей и Матильдиной судьбе, что приятно было слушать. Ах, как он мил!
— И что же вы ему сообщили, мисс Кикси?
— Я сказала, что у вас с Леонорой девять тысяч фунтов годового дохода и…
— Ну, а он?
— Он — ничего. Я ведь и сама ничего больше не знаю. Мне бы хоть девяносто иметь, — сказала бедная Кикси, возведя глаза к небу.
— Еще чего захотела! А не спрашивал ли мистер Дьюсэйс, на каких условиях завещаны деньги и кому из нас?
— Спрашивал, но этого я не сумела сказать.
— Так я и знала! — воскликнула миледи, стукнув о стол чайной чашкой. — Так я и знала!
— Что ж тут такого, леди Гриффон? — сказала мисс Матильда. — Незачем бить чашки — вопрос был вполне невинный. Элджернон — не какой-нибудь интересант. Он — воплощенная искренность и великодушие! У него и у самого достаточно земных благ; и он не раз говорил мне, что хотел бы, чтобы его избранница не имела ни гроша, — тогда он мог бы доказать ей чистоту своих чувств,
— Не сомневаюсь, — сказала миледи. — А кто же избранница? Неужто мисс Матильда Гриффон? — И она вышла, хлопнув дверью, а мисс Матильда, по своему обыкновению, разрыдалась и принялась изливать свою тоску и любовь на груди у мисс Кикси.
Кажется, клюнуло
На другое утро мы с хозяином явились к Гриффонам; я занялся горничными, а он пошел строить куры дамам. Мисс играла на гитаре, а миледи сидела за кучей бумаг — тут и счета, и чековые книжки, и письма от поверенных. Эх, мне бы ее заботы, особенно при девяти тысячах дохода! Все дела в доме вела миледи. Мисс была для этого чересчур чувствительна.
При появлении хозяина мисс Матильда просияла и грациозно указала ему на место подле себя; он сел. Миледи только подняла глаза, приветливо улыбнулась и опять за бумаги.
— Леди Гриффон получила письма из Лондона, — говорит мисс. — От всяких там скучных поверенных и прочее. А вы посидите со мной, гадкий вы человек.
Он садится.
— Охотно, дорогая мисс Гриффон, посижу с вами тет-а-тет.
— А вчера у посланника, — говорит мисс (после вступительных любезностей), — мы познакомились с одним вашим другом, мистер Дьюсэйс.
— Это, очевидно, был мой отец; он очень хорош с посланником. Третьего дня он навестил и меня.
— Милейший старый джентльмен! И как же он вас любит, мистер Дьюсэйс.
— О да! — говорит хозяин, возводя глаза к небу.
— Он только о вас и говорил и так вас хвалил!
Хозяин вздохнул свободнее.
— Отец очень добр, но он слеп, как все отцы, и чересчур ко мне снисходителен.
— Он говорил, что вы его любимый сын, и сожалел, зачем вы не старший. Я могу оставить ему только скромную долю младшего сына, сказал он, но у него есть талант, знатное имя и собственные средства.
— Средства? О да, да, в этом я не завишу от отца.
— Две тысячи в год, наследство вашей крестной, как вы нам говорили?
Поделиться книгой: