Из «Записок Желтоплюша»

— Вот именно, — кивает мой хозяин, — а этого вполне достаточно, милая мисс Гриффон, при моих скромных привычках.

— Кстати, — прерывает его леди Гриффон, — раз уж речь у вас зашла о денежных делах, пособили бы мне, бедной! Подойдите сюда, скверный мальчик, и помогите мне подсчитать.

Он, конечно, со всех ног! Садится около миледи, а у самого глаза так и горят.

— Вот, взгляните, — говорит она. — Мои агенты сообщают, что получен перевод на семь тысяч двести рупий, а в рупии два шиллинга девять пенсов. Сколько это будет в фунтах и шиллингах? — Хозяин ей старательно высчитывает. — Девятьсот девяносто фунтов. Допустим. Не стану проверять — чересчур утомительно. А теперь другое. Чьи это деньги — мои или Матильды? Понимаете, это — проценты с некоего капитала в Индии, которого мы еще не трогали, а из завещания сэра Джорджа я никак не пойму, что делать с этими деньгами, кроме как тратить. Что же нам делать, Матильда?

— Ах, мама, вы уж сами решайте.

— А вы что скажете, Элджернон? — Тут она кладет ему руку на плечо и заглядывает в лицо, этак завлекательно.

— Но я не знаю, как сэр Джордж распорядился деньгами, — говорит он. Для этого вам нужно показать мне его завещание. — О, с удовольствием!

Хозяин точно на пружинах подпрыгнул — даже схватился за стул.

— Вот смотрите: у меня здесь только копия, я ее сняла с бумаги, которую собственноручно написал сэр Джордж. Военные ведь редко обращаются к адвокатам; это он написал в ночь перед сражением. — И она прочла: «Я, Джордж Гриффон и т. д. и т. п. — ну, обычное начало — будучи в здравом уме м-м-м-м — назначаю своими душеприказчиками Томаса Абрахама Хикса, полковника на службе Ост-Индской компании, и Джона Монро Мак-Киркинкрофта (торговый дом „Халф, Мак-Киркипкрофт и Добс“, в Калькутте), а все мое имущество завещаю моей жене Леоноре Эмилии Гриффон (урожденной Кикси) и моей единственной законной дочери Матильде Гриффон. Проценты с капитала завещаю им поровну. Самый капитал хранить неприкосновенным вплоть до смерти моей жены Леоноры Эмилии Гриффон, после чего он переходит к моей дочери Матильде Гриффон, ее наследникам, душеприказчикам или правопреемникам».

— Ну вот, — говорит миледи. — Дальше мы читать не будем — дальше пустяки. Теперь, когда вы все знаете, скажите нам, как поступить с этими деньгами.

— Они должны быть поделены между вами.

— Tant mieux[16]. А я думала, что они все Матильдины.

* * *

После чтения завещания наступила пауза. Хозяин встал из-за секлетера, где сидел с миледи, прошелся по комнате, потом подошел к мисс Матильде. Наконец он произнес тихим, дрожащим голосом:

— Я готов пожалеть, миледи Гриффон, зачем вы прочли мне завещание; теперь меня можно заподозрить в корысти, раз предмет моей любви столь щедро наделен земными благами. Мисс Гриффон!.. Матильда! Я знаю, что могу объясниться. Я читаю дозволение в ваших милых глазах. Незачем говорить вам или вам, милая мама, — как давно и пылко я люблю. Моя прекрасная, нежная Матильда! Не стану притворяться — я читал в вашем сердце в видел, что вы отдаете мне предпочтение перед другими. Скажите же «да», дорогая; из ваших милых уст, в присутствии любящей матери, я хочу слышать решение, которое осчастливит меня на всю жизнь. Матильда, милая Матильда, скажите, о, скажите, что вы меня любите!

Мисс М. задрожала, побледнела, закатила глаза, упала на грудь моему хозяину и очень явственно прошептала: «Да, люблю».

Миледи смотрела на них, скрипя зубами, сверкая глазами, тяжело дыша и побелев как мел, — ну прямо мадам Паста[17] в опере «Медея» (помните, когда она убивает своих детей), а потом молча вышла из комнаты, по дороге опрокинула меня — я случайно оказался у самых дверей — и оставила моего хозяина наедине с кривобокой возлюбленной.

Его речь я привел в точности. Дело в том, что у меня побывал в руках черновик; сейчас всякий, кто пожелает, может видеть его у мистера Фрэзера. Но только в черновике вместо «Мисс Гриффон! Матильда!» написано «Леди Гриффон! Леонора!».

Хозяин считал, что рыбка наконец-то поймана, но на этом его злоключения не кончились.

Глава V

Когти Гриффона

Итак, хозяину удалось поймать рыбку, правда, малость кривобокую, да зато золотую, а для Дьюсэйса это было самым главным; он знал толк в драгоценных металлах; ему подавай новенький золотой; где уж тут побывавшей в руках медяшке вроде леди Гриффон!

И вот наперекор отцу (теперь Дьюсэйс мог плевать на старика), несмотря на долги (на них, по правде сказать, он плевал и раньше), несмотря на безденежье, безделье, мотовство, распутство и мошеннические проделки (которые обычно не помогают молодому человеку выйти в люди), он подцепил большое состояние и дуреху-жену. Что еще надо человеку? Теперь он небось воспарил в мечтах очень высоко. Замок в Шотландии, ложи в опере, деньги в банке, охота в Мелтоне, место в палате общин. Что еще — одному богу известно. Откуда знать бедному лакею? Он описывает только то, что видит, а в душу ведь не влезешь.

Треугольные записочки пошли к нам от Гриффонов целыми косяками. Мисс и прежде на них не скупилась, а сейчас слала их утром, днем и вечером, к завтраку, к обеду и к ужину, так что наша буфетная (хозяин их не читал и приказывал мне выносить) насквозь пропахла мускусом, амброй, бергамотом и другими духами, которыми она их поливала. Вот три образца, — я их двадцать лет храню у себя как скурьезы. Фу, и сейчас еще в нос шибает, пока списываю.

Билье Ду № 1

«Понедельник, два часа ночи.

Волшебная ночь! Селена заглядывает ко мне в окно, освещая мое бессонное ложе. При ее свете я пишу тебе эти строки, мой Элджернон. Мой прекрасный, мой отважный, властитель моей души! Когда же придет время и нас не разлучит ни долгая ночь, ни ясный день? Двенадцать! Час! Два! Я слушаю, как бьют часы, и не перестаю думать о своем супруге. Мой обожаемый Перси, поверю тебе девичью тайну: вот здесь я поцеловала письмо. Прикоснись губами к этому месту, которого касались губы твоей

Матильды».

Таково было первое; бедняга Фицкларенс принес нам его часов в шесть утра. Я подумал, что дело касается жизни и смерти, и решился разбудить хозяина в этот неурочный час. Никогда не забуду, как он скомкал письмо и осыпал и ту, что писала, и того, кто принес, и меня, который вручил письмо, такими эпитафиями, какие услышишь только на Биллингсгете[18]. Надо сказать, что для первого письма мисс немного пересолила по части чувств. Но такая уж она была; вечно читала чувствительные романы: «Тадеуша Варшавского», «Страдания Мак-Виртера»[19] и тому подобные.

После шести таких писем хозяин больше их не читал, а отдавал мне посмотреть, не требуется ли ответ, чтобы все-таки соблюсти приличия. Вот следующее письмо:

№ 2

«Любимый! На какие только безумства не толкает людей страсть! После твоего вчерашнего объяснения леди Гриффон перестала разговаривать с твоей бедной Матильдой, объявила, что никого не принимает (даже тебя, мой Элджернон), и заперлась у себя в туалетной. Кажется, она ревнует и вообразила, что ты был влюблен в нее! Ха-ха! Я давно могла бы ее разубедить, n'est ce pas? Adieu, adieu, adieu![20]

Тысяча, тысяча и миллион поцелуев.

М. Г.

Понедельник, 2 часа дня».

К ночи еще одно; мы с хозяином побывали у Гриффонов с визитом, но нас не приняли. Мортимер и Фицкларенс подмигнули мне: мол, как, породнимся? А хозяин, кажется, не слишком огорчился, что не повидается с предметом своей любви.

Во вторник и в среду то же самое. Но тут — кто бы вы думали нам повстречался, когда мы явились? Папаша, лорд Крэбс. Он сделал ручкой мисс Кикси и обещал вернуться к семи обедать. А нас не приняли.

— Ну ничего, ничего, — сказал милорд, ласково взявши сына под руку. — Признайся-ка, ведь ты их обеих обхаживал, а, Элджернон? Вдова ревнует, мисс тоскует. Но ничего, все обойдется. Миледи посердится и перестанет. Обещаю тебе, что завтра ты увидишься со своей милой.

Говоря это, милорд спускался по лестнице и уж так-то ласково глядел на сына, так ласково говорил. Хозяин не знал, что и думать. Он никогда не знал, что у отца на уме; но чуял что-то неладное, хотя в воскресенье одержал такую победу. Зато я сразу догадался, стоило мне увидеть взгляд старика и его усмешку — то ли ангельскую, то ли дьявольскую.

Однако на следующий день опасения хозяина развеялись; и все как будто обошлось. К завтраку пришло письмо с вложением. Привожу и то и другое:

№ 9

«Четверг, утро.

Победа! Победа! Маменька наконец-то согласилась — не на наш брак, а на то, чтобы ты у нас бывал, как прежде, и обещала забыть прошлое. Глупая женщина! Как могла она видеть в тебе что-либо иное, кроме возлюбленного твоей Матильды? А я полна радости и нетерпения. Всю долгую ночь я не спала, думая о тебе, мой Элджернон, и призывая блаженный час свидания.

Приходи!

М. Г.»

Сюда же была вложена записка от миледи:

«Не стану отрицать, что в воскресенье я почувствовала себя глубоко оскорбленной. Я имела глупость лелеять иные планы и не думала, что Ваше сердце (если оно у Вас есть) будет отдано той, которую Вы часто высмеивали вместе со мною и которая не может Вам нравиться, во всяком случае внешностью.

Полагаю, что моя падчерица хотя бы для формы будет просить моего согласия на брак; сейчас я еще не могу его дать. Я имею основания сомневаться, чтоб она нашла счастье, доверившись Вам. Но она — особа совершеннолетняя и может принимать у себя кого захочет, а тем более Вас, раз Вы помышляете о союзе с ней. Если я смогу убедиться, что Вы питаете к мисс Гриффон искреннюю любовь и через несколько месяцев не измените своего решения жениться на ней, я, конечно, не стану дольше этому препятствовать.

Итак, Вы можете снова посещать нас. Не обещаю принимать Вас, как прежде, — Вы сами стали бы презирать меня за это. Обещаю только забыть обо всем, что было между нами, и пожертвовать своим счастьем ради счастья дочери моего дорогого мужа.

Л.-Э. Г.»

Ничего не скажешь: письмо прямое и честное, а ведь мы поступили с этой женщиной довольно-таки подло. Так подумал и хозяин; он поговорил с леди Гриффон весьма нежно и почтительно (что стоит немножко польстить). С печальным видом приложившись к ее ручке, он тихим и взволнованным голосом призвал небо в свидетели, как горько он сожалеет, что дал повод к недоразумению. И предлагает ей уважение и горячую преданность, надеясь, что она таковые не отвергнет — ну и так далее, причем кидал на нее томные взгляды и поминутно пускал в ход носовой платок.

Он считал, что все уладил. Дурак! Он попался в сети, как не попадался еще ни один мошенник.

Глава VI

Дуэль

Шевалье Делорж, тот самый молодой француз, о котором я писал, редко показывался, пока мой хозяин был в силе, а теперь занял свое прежнее место подле леди Гриффон; только теперь он был с хозяином на ножах, хотя и получил обратно свою даму, а Дьюсэйс занялся своей кривобокой Венерой.

Шевалье был маленький, бледный, скромный и неприметный; с виду — мухи не обидит, не то что такого тигра и бретера, каков был мой хозяин. Но уже через несколько дней стало ясно, — из того, как он разговаривал с хозяином, как на него глядел, как поджимал губы и сверкал глазами, — что он ненавидит достопочтенного Элджернона.

А почему? Да потому, что его ненавидела леди Гриффон — а она его ненавидела хуже чумы, хуже черта и даже больше, чем свою падчерицу. Вы, может быть, подумали, что ее письмо было написано от души? Или что с завещанием вышло случайно? Все это было подстроено; и этакий умник, как мой хозяин, угодил в ловушку, все равно что браконьер в охотничьем заказе.

Леди Гриффон настроила и Делоржа. Когда Дьюсэйс отступился, Делорж возвратился к ней с прежними пылкими чувствами. Бедняга! Он-то в самом деле любил эту женщину, а это было все равно что влюбиться в боа-конструктора! Он до того был ослеплен, что считал бы черное за белое, если бы так она велела; прикажи она убить человека, он и на это был готов; а она именно нечто подобное и задумала.

Я уже рассказывал, что хозяин любил высмеивать английский язык Делоржа и его смешные повадки. А у этого человечка их было множество. Будучи мал ростом, да еще француз, он вызывал у хозяина добродушное презрение, как у всякого истого англичанина. Он его считал скорее за умную обезьянку, чем за человека, и помыкал им, как лакеем.

Прежде, до ссоры хозяина с леди Гриффон, мусью принимал все очень кротко; но тут миледи заставила их поменяться ролями. В отсутствие хозяина и мисс Матильды (так рассказывали мне слуги) она подзадоривала шевалье — зачем столько терпит от Дьюсэйса. Удивлялась, почему дворянин позволяет обращаться с собой точно со слугой; и как это мужчина может сносить пренебрежение от другого мужчины; говорила, что Дьюсэйс постоянно строит насмешки за его спиною, что он бы должен его ненавидеть и что пора бы этому положить конец.

Бедняга всему верил; он бывал сердит или доволен, кроток или задирист как того хотела миледи. Между ним и хозяином начались стычки; то они перекоряются за столом, то не поделят, кому вперед другого выйти из комнаты, кому подать дамам нюхательную соль или подсадить в карету, словом, из-за всякого пустяка.

— Ради бога, — говорила в таких случаях миледи со слезами на глазах, — ради бога, успокойтесь, мистер Дьюсэйс. А вы, мсье Делорж, простите его, умоляю вас. Мы все так любим, так уважаем вас обоих, что ради покоя в доме и вашего собственного вы не должны ссориться.

В тот день ссора началась, когда шли обедать, а разыгралась уже за столом. Как сейчас, помню глаза бедняги Делоржа, когда миледи сказала: «Вас обоих». Он уставился на нее, покраснел, побледнел, обвел всех безумным взглядом и, подойдя к хозяину, так пожал ему руку, точно хотел ее оторвать. Мистер Дьюсэйс поклонился, усмехнулся и с важностью отошел; мисс простонала: «О-о!» — и посмотрела на него — так бы, кажется, и задушила его в объятиях; а французик сел за стол счастливый и чуть не плакал! Он решил, что вдова объяснилась ему в любви и готова за него идти; так подумал и Дьюсэйс; он взглянул на нее с горечью и презрением, а потом заговорил с мисс Матильдой.

Вот поди ж ты: сам не захотел жениться на леди Гриффон, а взбесился — зачем думает идти за другого! Прямо в ярость пришел, когда она вроде как бы призналась в своей склонности к французу.

А мой опыт жизни вот чему меня научил: если мошенника хорошенько разозлить, он уж не мошенник. Потому что тут он сразу себя обнаружит, каков он есть. Наступи ему на ногу — и увидишь чертово копыто. Так, по крайней мере, бывает с молодым мошенником — потому что много надо хладнокровия и большую практику, чтобы отучиться показывать свою злость и скалить зубы. Старый Крэбс — тот сумел бы. Тот как в анекдоте про одного вельможу, что рассказывал герцог Веллингтон (я тогда как раз стоял за стулом его светлости); дай ему пинка сзади — спереди никто не заметит, он все будет улыбаться. Ну, а молодой хозяин этой науки еще не превзошел, и когда злился, то скрыть этого не умел. И еще надо заметить (замечание весьма глубокомысленное для лакея, но ведь и у нас есть глаза, хоть мы и носим плюшевые панталоны) — еще надо заметить, что мошенника куда легче разозлить, чем иного: честный человек уступает другим, мошенник же — никогда; честный человек любит других, а мошенник — одного себя; чуть что не по нем, он уж и бесится. Игрок, шулер, распутник — откуда тут взяться добродушию и терпению?

Итак, хозяин мой разозлился; а разозлившись, он бывал таким лютым зверем, что не приведи бог.

Миледи только того и надо было: ведь до тех пор, сколько она ни старалась поссорить его с французом, она сумела добиться только, что они друг друга возненавидели, но до драки дело не доходило.

Дьюсэйс, как видно, не разгадал ее игру; так умно она ее вела, что в их постоянных стычках оказывалась вроде как бы ни при чем; напротив, она их вечно мирила, — так и на этот раз, в столовой. А они, хоть и рычали друг на друга, но драться им было неохота. И вот почему. Оба они, как принято в светском обществе, проводили утро за бильярдом, фехтованием, верховой ездой, пистолетной стрельбой и другой подобной полезной работой. На бильярде хозяин всегда брал верх (и немало денег выиграл у француза, но это к делу не относится или, по-французски, «антр ну»); в стрельбе хозяин выбивал из десяти очков восемь, а Делорж — семь; зато когда фехтовали, француз мог проткнуть достопочтенному Элджернону хоть все пуговицы на жилете. Обоим случалось драться на дуэлях; у французов так уж положено, а хозяину приходилось по роду занятий, так что, зная один другого за людей храбрых и способных за тридцать ярдов всадить сто пуль в шляпу, они не имели большой охоты подставлять для этого собственные шляпы, да еще на собственной голове. Вот они и не давали себе воли, а только скалились друг на друга.

Но в тот день Дьюсэйс был мрачнее тучи; а когда на него находило, он не боялся самого черта. Он отвернулся от француза, когда тот на радостях жал ему руку и, кажется, полез бы обниматься с медведицей, до того был доволен. А хозяин бледнел и хмурился; усевшись за стол, он только фыркал в ответ на все угождения мисс Матильды, клял то суп, то вино, то нас, лакеев, и ругался, как солдат; а разве это к лицу благородному отпрыску британского пэра?

— Позвольте, миледи, — говорит он и отрезает крылышко цыпленка под бешамелью, — позвольте вашу тарелку.

— Благодарю вас, я попрошу об этом мсье Делоржа. — И поворачивается к тому с самой обольстительной улыбкой.

— Как это вам вдруг полюбились его услуги! А прежде вы предпочитали мои.

— О, вы, конечно, весьма искусны, но сейчас, с вашего позволения, мне хочется чего-нибудь попроще.

А француз рад стараться; так рад, что разбрызгал подливку. Попало и хозяину на щеку, а потом потекло по воротничку и по белоснежной жилетке.

— Черт вас возьми, Делорж! — говорит он. — Это вы нарочно. — Швыряет нож и вилку, опрокидывает бокал прямо на колени мисс Гриффон, и та с испугу едва не плачет.

А миледи громко и весело смеется, словно все это очень забавно. И Делорж туда же — хихикает.

— Pardong, — говорит, — meal pardong, mong share munseer[21].

Извиняется, а видно, что готов повторить все сначала.

Французик прямо себя не помнил от радости: наконец-то и он вышел в герои; в кои-то веки посмеялись не над ним, а над его соперником. И он до того разошелся, что на английском языке предложил миледи вина.

— Не угодно ли, — лопочет, — не угодно ли, миледи, выпийт зэ мной бокал мадера? — И оглядывается этак гордо — вот, мол, как мы умеем.

— С большим удовольствием, — отвечает леди Гриффон, приветливо ему кивает, пьет и при этом на него смотрит. А перед тем отказалась выпить с хозяином. Он и это приметил и помрачнел еще пуще.

Что дальше, то он больше рычит и злится и, надо сказать, ведет себя как настоящий грубиян; а миледи все старается его разозлить, а французу польстить. Подали десерт. Мисс Матильда сидит ни жива ни мертва со страху; француз прямо ошалел от радости; миледи так и сияет улыбками, а хозяин зеленеет от злости.

— Мистер Дьюсэйс, — говорит миледи игриво (после того как еще чем-то его поддразнила), — передайте мне немного винограда. Он выглядит очень аппетитно.

Тут хозяин берет блюдо с виноградом и толкает через стол к Делоржу, а по пути опрокидывает стаканы, бокалы, графины и все что попало.

— Мсье Делорж, — говорит он громко, — угостите леди Гриффон. Было время, когда она хотела моего винограда, да только он оказался зелен!

* * *

Тут наступает мертвая тишина.

* * *

— Ah! — говорит наконец миледи. — Vous osez m'insulter devant mes gens, dans ma propre maison — c'est par trop fort, monsieur![22] — Встает и выходит. Мисс — за ней.

— Мама, — кричит, — мама, ради бога! Леди Гриффон! — И дверь за ними захлопывается.

Хорошо, что миледи сказала это по-французски. Иначе Делорж не понял бы; но теперь он понял. Когда дверь закрылась, он встал и при мне, и при обоих лакеях миледи, Мортимере и Фицкларенсе, подошел к хозяину и ударил его по лицу.

— Получай, — говорит, — Prends ça, menteur et lâche! — то есть «лжецитрус». А это для разговора между джентльменами очень сильные выражения.

Хозяин отпрянул и поглядел удивленно, а потом как вскрикнет, как кинется на француза! Мы с Мортимером бросились его удерживать, а Фицкларенс держит француза.

— A demain![23] — говорит тот, сжимая кулачки, и уходит: видно, рад унести ноги.

Когда он сошел с лестницы, мы отпустили хозяина; тот выпил воды, достал кошелек и дал Мортимеру и Фицкларенсу по луидору.

— Завтра получите еще пять, — говорит, — если сохраните все в тайне.

Потом он идет к дамам.

— Если б вы знали, — говорит он, подойдя к леди Гриффон (тут мы, конечно, прилипли к замочной скважине), — если б вы знали, как я ужаснулся, когда слишком поздно понял свою дерзость, вы сочли бы мое раскаяние достаточной карой и простили меня.

Миледи, слегка поклонившись, отвечает, что объяснения не нужны. Мистер Дьюсэйс — не ее гость, а дочери, а сама она никогда больше не сядет с ним за стол. И с этими словами опять уходит из комнаты.

— Ах, Элджернон, — плачет мисс, — что за страшные тайны? Из-за чего эта ссора? И где шевалье Делорж?

Хозяин улыбается.

— Не тревожьтесь, прелестная Матильда. Делорж ничего не понял в наших пререканиях, он для этого слишком влюблен. Он просто отлучился на полчаса и вернется пить кофе.

Я, конечно, понял, чего хотел хозяин; если бы мисс дозналась о ссоре между ним и французом, она завопила бы на весь отель, и тут бог знает что началось бы. Он пробыл еще несколько минут, успокоил ее, и тут же отправился к своему приятелю, капитану стрелкового полка по фамилии Курок; должно быть, переговорить об этом неприятном деле. А дома мы нашли записку от Делоржа, сообщавшую, где можно встретиться с его секундантом.

Через два дня в «Вестнике Галиньяни»[24] появилась заметка, которую я здесь привожу.