Помоги проекту - поделись книгой:
Но что остается от милости Божией? Там, где в полной мере произведена расплата, нет смысла говорить о добровольном прощении. Бог, а точнее говоря, Бог Отец принимает смертные муки невинного Бога Сына как компенсацию за подобающие грешным людям вечные мучения. Но наказание ничуть не ослабевает, и милость состоит лишь в перенесении. При этом Бог превращается в ужасного судью, который – и это противоречит нашему нравственному чувству – дает до смерти замучить невинного, усиливая страх и обращаясь в ужасающее божество,
С другой стороны, эти основополагающие силы переходят на Иисуса. Спаситель становится милостивым божеством, к которому люди взывают в страданиях и в страхе, вызванном терзаниями совести. Но еще Он – строгий судья в день Страшного Суда, и Он приговорит неблагочестивых к вечным мучениям в аду. Так Он тоже становится зловещей сущностью и начинает порождать страх. Хотя к Нему все еще обращена надежда на спасение, как Судия мира Он повергает в ужас. Так Его изобразил Микеланджело.
Мостом через пропасть становится Пресвятая Дева. Да, в Евангелиях, когда она хочет вмешаться в планы Иисуса, Он обращается с ней явно неласково, – и люди, несведущие в психологии, воспринимают это как резкость (Мк. 3:21, Мк. 3:31, Ин. 2:4: «Что мне и тебе, Жено?»). Но она становится высшей заступницей и, наделенная добротой и милосердием, призвана побудить своего божественного Сына быть столь же добрым и милостивым к людям, когда молвит слово за них перед Ним[372].
Мария, по недвусмысленному свидетельству Нового Завета, была матерью как минимум семерых[373] и только с помощью насильственной экзегезы превратилась в мать одного Иисуса. Ее материнство завоевывает сердца верующих и тем самым изгоняет страх. Приснодева и Богородица являет два высших женских идеала; третий образ, идеал жены, отсутствует: эротическая сфера – табу.
Пропасть, которую католичество установило между Богом и людьми со дней проповеди Иисуса, заполняет легион прославляемых небесных посредников – архангелов и ангелов. Не будем вдаваться в религиозно-исторические источники этой веры (идеи парсов-зороастрийцев). Там, где слабела вера в Троицу или ее первую ипостась как в объект любви и доверия, религиозный страх могли унять ангелы, а именно ангелы-хранители. Впрочем, огромный механизм, воздвигнутый Римской Церковью для преодоления страха, показывает, что успех в этих делах невелик.
Святые также наделены значительной долей благих деяний, которые изначально в христианстве приписывались самому Небесному Отцу. Они также уменьшают страх, вызванный у благочестивых душ отдалением Бога, о котором возглашает догма. Это относится и к земным делам: потерянные вещи помогает отыскать святой Антоний; святой Венделин защищает скот – как, впрочем, и волхвы Каспар, Мельхиор и Бальтазар, и потому их инициалы порой вырезают на стойлах. Спасение от смертельной опасности приписывается не Богу, как в раннем христианстве, о чем свидетельствуют бесчисленные пожертвованные по обету плиты в церквях и капеллах, а тому или другому святому и, в частности, святому покровителю. В итоге на деле устанавливается некий политеизм. Карл Адам уверяет: «Бог не будет нам помогать без соучастия святых, ибо Его сущность и воля являются передаваемой любовью»[374]. Эти слова – иллюстрация страшной удаленности, которая начала препятствовать отношениям людей и любящего Бога Отца. Кроме того, они показывают огромную пропасть между благочестием Иисуса и набожностью католичества. Бог, который проявляет милость только по просьбам других инстанций, а без них обращается со своими собственными детьми менее милостиво, имеет мало общего с Небесным Отцом из учения Иисуса, и тем, что до него могут дойти лишь мольбы святых, только усиливается страх перед Богом, которому неведомы отеческие чувства.
Но даже бесчисленное множество небесных посредников не в силах изгнать страх, и требуется помощь земных. Церковь обладает этой беспредельной властью в высшей степени благодаря тому, что обещает победу над страхом и отчасти действительно добивается ее через действия своих инстанций. Тем не менее этот успех напоминает тот, что достигается формированием невротических симптомов, – их, как мы показали в теоретической части, нужно толковать как попытки исцелиться от страха. Они могут завершиться успехом, но эта победа лишь частичная и длится недолго, поэтому усилия приходится бесконечно возобновлять с помощью стереотипных действий, ибо этот символический метод не в силах по-настоящему разрешить конфликт и устранить блокировку, породившую страх. Благодаря сверхъестественным силам, которые им приписываются, духовные посредники, без сомнения, могут способствовать облегчению страха, особенно когда верующие под влиянием идеализации направляют на них свою любовь и считают их источниками любви. Так, например, можно сказать о папе римском. После того как мистицизм, выстроенный вокруг Христа апостолом Павлом, был утерян и Христос отдалился, папа римский, как представитель Христа на земле, может привлекать к себе любовь и доверие, пока верующие расценивают его как доброго управителя средствами милости, чье право подтверждено Богом, и как «святого Отца», который дарует верным благословение и заботится об их временном и вечном благополучии. Да, при таких раскладах папа римский и весь его клир действительно могут унять страх.
Но нельзя не принимать во внимание то, что многие римские папы этот страх усилили. Немалое их число поощряло бредовые верования в ведьм, предав сотни тысяч невинных женщин и девушек на пытки и костры. Они породили ужасы инквизиции и способствовали тому, что именем Христа творились бесчеловечные зверства. Они стали причиной религиозных войн, и всех, кто мыслил иначе, они клеймили еретиками и убивали – и поодиночке, и массово. Они содействовали грубейшей вере в дьявола и пользовались дикими суевериями, взращивая в верующих страх. Во имя Иисуса Христа они одобряли преследование иноверцев и требовали гонений, и в свирепой ярости и гневе они превзошли даже дикарей, не пощадив даже тех, кто любил Иисуса Христа всем сердцем и с радостью бы умер за Него. Некоторые из них своей порочностью и кровожадным коварством убивали во многих любовь, исполненную веры, – ту любовь, которая является главным условием преодоления страха. Но избегнем ложных обобщений. В целом можно сказать, что благодаря папству у верующих католиков страх все-таки снизился. Речь не о тех, у кого он возрос по каким-то иным причинам, например – из-за переноса на папу римского негативных представлений о собственном отце.
Папство сильно увеличивает страх для всех, чья совесть в понимании отдельных вопросов веры вступает в конфликт с папой римским и Церковью. Даже Фома Аквинский говорит: «Еретики заслуживают не только отлучения от Церкви, но и устранения из мира через смертную казнь. И если земные власти без колебаний предают на смерть фальшивомонетчиков и прочих нарушителей закона, то и еретиков можно с полным правом не только отлучать от Церкви, но и на основании закона казнить»[375]. При этом Фома и на сегодняшний день – один из величайших учителей Католической Церкви. Нетрудно понять, имеет ли его обращение с «еретиками» хоть какое-то отношение к Евангелию любви. Ведь в то, что их, как заверяет иезуит Беллармин, нужно убивать из любви и жалости[376], мог поверить только яростный фанатик. Непредвзятый психолог видит в таких убийствах только прорыв первобытного садизма и атавистическую регрессию к докультурному мышлению.
Благодаря власти прощать грехи священник способен ослабить или полностью устранить страх, рожденный виной, если невроз страха все еще в легкой форме. Этому очень способствует почтение к священнику, связанное со сверхъестественной силой, которую тому дает Церковь. То, сколь высоко над обычными людьми возносят священника его сакральные силы, показывает известное пасторское послание архиепископа и кардинала Качталера Зальцбургского от 1905 года, в котором он обращается к членам общины: «Вы знаете, возлюбленные, что католический священник имеет власть отпускать грехи… Бог как бы в этот момент передает для этой цели Свое всемогущество Своему представителю на земле, священнику в полноте его пастырской власти… Где и на самом небе такая власть?.. Возвышенные духи на небе… могут только просить Господа Всемогущего, чтобы он разрешил наши грехи, но сами они их не могут разрешить. И более того! Сама Мария, Богородица, Царица Небесная этого не может… она может только молиться за нас, чтобы мы получили прощение грехов, сама их отпустить она не может… Давным-давно Мария принесла на землю божественного Сына. И смотрите, священник делает это не однажды, а сотни и тысячи раз, так часто он совершает мессу… Католический священник может даже… ставшего человеком Сына Божия приносить как бескровную жертву за живых и мертвых. Христос, единородный Сын Бога Отца, создавшего небо и землю, который держит всю вселенную, в этом покорен воле католического священника»[377]. Хотя для протестантов такое восхваление может быть непонятным, а психиатру, если тот не католик, оно покажется параноидальным, оно точно соответствует католической догме и может освободить верующих от страха, разумеется, только ценой слепого подчинения догме и соответствующего ей толкования Библии.
Другие таинства, особенно крещение, месса и «последнее помазание» перед смертью, тоже часто снимают бремя с совести и усиливают мотивы, изгоняющие страх. Конечно, если страх засел глубоко, отпущение грехов теряет силу его изгнать, даже если разум верующего негодует на оставшееся чувство вины, считая его еретическим. То же относится и к церковному прощению, причем и тогда, когда оно понимается как снятие церковного наказания, – как, собственно, и должно пониматься при верном толковании церковного учения, – и тогда, когда в нем, согласно грубым народным представлениям, видят отпущение грехов.
Уже наш краткий обзор подтверждает, что католичество стоит на страхе, особенно на страхе, рожденном чувством вины. Но это еще ничего не говорит нам ни о материалах, ни о плане строительства. В высказываниях о дьяволе, о его армии, о злых духах можно легко опознать представления, рожденные страхом. Известно, что на основе легенд о частых битвах святых с дьяволом великие учителя Церкви развили подробнейшую демонологию. Доктор теологии Леонард Фендт, восторженный апологет католичества, справедливо замечает: «Так демонология стала истинной противоположностью теологии – пространной систематизированной псевдорелигией страха (
Усиливает страх учение о первородном грехе, согласно которому каждый человек разделяет грех Адама и Евы. Согласно католическому учению, спасение недоступно тому, кто умер некрещеным, – такие люди несут бремя первородного греха и не имеют доли во спасении, дарованном смертью Иисуса[383]. Церковного учения о судьбе младенцев, умерших некрещеными, пока не существует. Некоторые мыслители верят, что души таких детей отправляются в ад, однако, например, Игнац Клуг не в силах приписать подобное деяние милосердному Богу; другие считают, что такие младенцы сразу достигают блаженного созерцания Бога, что Клуг находит слишком мягким и поэтому безосновательным; а третьи присуждают им в потустороннем мире чисто естественное блаженство, и это Клуг считает справедливым, ибо Спаситель во время своего земного пути проявлял добросердечие по отношению к детям. Противоположность этому – учение Августина о первородном грехе, согласно которому через грехопадение Адама человек стал неспособен к добру и потому обречен на смерть[384].
Усиливает страх и представление о смертном грехе, под которым понимается любое нарушение важных нравственных и культовых требований[385], то есть любой грех блуда; любой пропуск воскресного богослужения без уважительной причины; чтение книг, запрещенных Церковью. Такие деяния влекут за собой вечное проклятие, если божественная заповедь была нарушена осознанно и с четкой решимостью[386]. Но в таинстве исповеди можно получить отпущение даже смертного греха[387].
Возникновение страха. Психологический процесс
Католичество порождает страх двумя путями: оно непрестанно пугает и детские души, и умы взрослых, а еще в высшей степени сковывает все внешние и внутренние проявления жизни; это относится и к влечениям, преимущественно сексуальным (целибат), и к возвышенной деятельности духа, – прежде всего к свободному мышлению и самоопределению. Католичество часто полностью устраняет эти стремления, делая человека частью толпы.
Мы уже говорили об ужасных образах смерти, которые обрушиваются на ребенка во всем, что тот видит и слышит. Часто испугать малыша до дрожи может всего лишь картинка со скелетом, и я часто видел, как напуганные дети даже не могли уснуть; и тем не менее в церквях их заставляют смотреть на черепа и кости, прикрытые лишь отчасти или выставленные на всеобщее обозрение. В «Ave Maria» постоянно напоминается о смертном часе. Частое «miserere nobis!» («Помилуй нас!») на литургии должно пробуждать мучительное чувство того, что человек жалок, и если не вымолит вмешательство Бога или небесных посредников, обречен на гибель. Бесчисленные картины, заполнившие церкви и капеллы, то кое-как, то с талантом, но всегда с большим садизмом живописуют дьявола, злых духов, адские мучения и чистилище – и должны вызывать крайнее беспокойство у молодых. В своей работе аналитика я очень часто встречал детей, предрасположенных к неврозам и уже испытавших, благодаря этим авторитетнейшим картинам, шок с губительными последствиями. Тяжелое потрясение, склонность к страху, проявленный испуг – вот что возникает при виде грубых картин с дьяволом, судом и адом даже тогда, когда предрасположенность к страху не столь сильна. Мои наблюдения за детьми католиков показывают: есть множество ревностных воспитателей, которых нельзя не обвинить в нанесении значительного вреда детским душам с помощью религиозных представлений, вызывающих ужас. Разумеется, умелые католические воспитатели не дадут причинам страха проникнуть так глубоко, чтобы впоследствии этот страх нельзя было унять. Основательные знания теории глубинной психологии в применении к образованию могут помочь в снижении этой серьезной опасности.
В свете теории страха эти представления – дьявол, чистилище, ад, – оказываются порождениями страха и возникают при осмыслении, когда безотчетный страх пытается стать слабее с помощью установления объекта. Эти фантазии – неудачные попытки исцелиться, возможно, приведшие к серьезным и даже пагубным последствиям. Их формы отчасти обусловлены разными предшествовавшими впечатлениями и представлениями. В любом случае, чтобы не быть поверхностными, вернемся от порождения ужаса к созданию предрасположенности к страху, лежащему в его основе.
Психология страха учит тому, что реальные причины страха лежат в мощных блокировках любви и жизненных сил. И она обнаруживает, что огромный корпус запретов и отрицаний, формирующий часть католической веры, на деле создает для вытеснения столь благодатную почву, что если та и уступает в этом буддизму, то самую малость. Уже обычный католик стеснен далеко идущими требованиями аскезы. Протестанты не находят в Евангелиях никаких подобных указаний. Все чувственные деяния, и прежде всего эротические, окружаются резкими запретами, предупреждениями и угрозами. Ранние христиане такого и представить себе не могли. Иисус считал плотский союз мужчины и женщины божественным установлением и велением, данным свыше; католичество, напротив, относится к эротической сфере с подозрением, и половое влечение для него грешно само по себе. Половые органы –
Страх грозит детям католиков еще сильней: с одной стороны, их внимание насильно привлекают к сексу, а с другой стороны, на всю сферу влечений, получающих столь пристальное внимание, налагаются тяжелейшие угрозы. В
То, что было сказано об импульсах, применимо ко многим другим сферам проявления жизненных сил. Наше «Я» воспринимает эти импульсы как потребность, и отказ от них без компенсации грозит появлением страха. Строгость религиозных и нравственных требований Рима распространилась на огромное число подданных и проникла в самые сокровенные центры мыслящей личности. Жизненный идеал католичества – монашеские обеты, хотя и не ожидается, что их примет вся община. Обет целибата означает отказ от жены, детей, семьи; обет послушания – отказ от права на свободное мышление и самоопределение; обет бедности – отказ от собственности, от власти, связанной с обладанием деньгами, от мирского авторитета и от радостей жизни, зависящих от денег. Если расценить масштаб и интенсивность этих отказов, то нужно признать: чтобы те, кто не обладает такой жизненной стойкостью, не пали жертвами страха, должна появиться возможность для мощнейших компенсаций.
Но и миряне должны налагать на себя суровые ограничения по велению Церкви! За пределы евангельских правил с их далеко идущими последствиями выходит требование Церкви во всем, что касается веры, жертвовать любым свободным мышлением. И сегодня католические богословы уверяют, что католик может и даже должен использовать силу своего мышления и в религиозных вопросах, но не преминут добавить, что идея, рожденная в процессе мышления, не должна противоречить догматам Римской Церкви. А история напоминает о пыточных камерах и кострах инквизиции, прекратившей свою палаческую работу лишь после протестов цивилизованных и совестливых людей всего мира. Кроме того, на сегодняшний день самые страшные угрозы вечными муками столь же сильны, как во времена средневековой
Есть повод радоваться тому, что Карл Адам искренне защищает методы светских наук. И все же справедливо будет указать, что его идеи вызывают сомнения у других специалистов по догматике и что такая позиция несовместима ни с церковным учением о богодухновенности Писания, ни с его папским толкованием. По мнению Бернарда Хартмана[393], Ветхий и Новый Заветы написаны под воздействием Святого Духа и сам Бог является их творцом. Лев XIII толкует так: «Сам Бог избрал и определил авторов Библии с помощью сверхъестественных сил, и во время написания пребывал с ними рядом, чтобы они верно поняли все, что Он велел им написать, и ничего больше, и чтобы они вдохновились волей надежно изложить это и выразить подобающим образом и с непогрешимой истинностью. Будь это не так, Он не был бы Творцом всего Священного Писания»[394]. Хартман ясно объясняет, что попытка католических авторов ограничиться верой и моралью, исключив чисто исторические и естественнонаучные вопросы, не нашла одобрения Католической Церкви (S. 21). Авторитетный католический специалист по догматике признает, что возражения современных экзегетов, согласно которым ветхозаветные высказывания об астрономии, физике и других науках показывают уровень развития Древнего Израиля где-то на уровне аборигенов Австралии, чаще всего справедливы (S. 22), и на сегодняшний день сложности больше не устранить аллегорическим толкованием. Несмотря на это, Хартман приходит к выводу, что Священное Писание непогрешимо и что если Церковь устанавливает догму, то именно через провозглашение ее непогрешимости. «Объяснение, как и в какой степени это случилось, Церковь в этом вопросе, как и всегда, предоставляет богословам» (S. 23). Есть некая градация непогрешимости? Непогрешимый, чуть непогрешимей, непогрешимейший? Как может некто послушно верить в сотворение мира за шесть дней, ибо он католик, – и в то же время, как образованный человек, разделять идею о том, что путь эволюции заключал в себе совершенно иной ряд событий? Как может некто, наделенный способностью логически мыслить, осознавать явные противоречия в Библии – и отрицать их, как католик?
Другой наш современник, Франц Дикамп, специалист по католической догматике, тоже провозгласил, что Библия вдохновлена божественным духом и, следовательно, непогрешима, причем эти качества распространяются и на природу, и на историю. Противоречий с научным познанием он не отрицает, он пытается снять их утверждением о том, что Библия должна была отражать «не научную истину, но истину в том виде, как та представала очевидцам». Автору пришлось построить фразу именно так, чтобы его поняли[395]. Дикамп что, своими глазами видел, как мир создавался за шесть дней? Или это видели вдохновленные составители Библии? Такие высказывания в устах ученого говорят о сильных угрызениях совести, которые причиняет верующему и образованному католику столкновение догмы и науки. Везде, где Священное Писание противоречит светским наукам, Римская Церковь должна требовать от своих сыновей смирять логическое и научное мышление, иначе рухнет главная опора ее системы – учение о богодухновенности Библии.
Католичество явно нацелено на «мир иной»[396] и тем обесценивает и отрицает разнообразные удовольствия, доступные обычным людям. И этот запрет не ограничивается теми «радостями», какие считают низменными светская философия и протестантская этика, – сюда входят и другие удовольствия, которые, по мнению светских и протестантских моралистов, несут высокое нравственное значение, та же свобода мысли. И вот, страх уже на пороге, и, очевидно, в католичестве такой итог даже желанен. Совершенно ясно: Римская Церковь радикально пересмотрела этику Иисуса. Мог ли Иисус пытать еретиков до смерти? В Евангелиях говорится, что Он наставлял заблудших. Мог ли он истреблять тех, кто не принимал Его учения или принимал не полностью? Во имя того, кто принес людям религию любви и умер за них, люди создали инстанции, злодейства которых превзошли самые жестокие выходки дикарей! Разве это не показывает, что основу, которую хотел заложить в души верующих Иисус, просто снесли под корень?
Да, Римская Церковь очень много делала для больных и бедных и снискала себе немало заслуг; но несомненна огромная пропасть между ее деяниями и главной заповедью Иисуса – христианской любовью. По мнению Хайлера, «Церковь эта совершенно лишена любви, особенно это касается тех, кто в ней облечен властью, и тех богословов, что ее защищают. Римская Церковь бедна любовью и равнодушна»[397]. И самое удивительное то – объяснение этому даст лишь глубинная психология, – что нарушения нравственных заповедей, вопреки этике Иисуса, наказываются гораздо слабее, нежели проступки против церковной веры! К подлым преступлениям нередко проявляли заметное снисхождение. Бог представляется хитроумным догматиком, который за любое отступление от ортодоксии, для человека нецерковного совершенно маловажное, мстит самым гневным образом, даже если неортодоксальная точка зрения родилась из пламенеющей любви ко Христу, из добросовестного изучения Священного Писания, из честного стремления к истине. Но как только еретик отречется от своих честных религиозных убеждений, пойдет на обман, а возможно, даже солжет под присягой и скажет, что теперь верит в то, чему учит Рим, Церковь снова проявит к нему милость и одарит уверениями в будущем блаженстве, прощением грехов и гарантией вечной жизни. И эти уверения предоставляются без оговорки о том, что вера кающегося должна быть искренней! Они даются совершенно безусловно! Недостаток любви, от которой христиане-некатолики и сегодня страдают в католических странах, никуда не исчез. И ничего не меняет тот факт, что Католическая Церковь породила великих героев любви к ближнему, таких как Франциск Ассизский, Викентий де Поль, отец Дамиан… Типичный образ – святая Елизавета: благодетельница бедных и прокаженных, она не желала видеть своих детей. Она целовала раны прокаженным, но духовником выбрала Конрада Марбургского – чудовищного садиста, церковного инквизитора, в годы своего ужасного шестилетнего правления мучившего и сжигавшего «и виновных, и безвинных»[398], – и позволяла ему бичевать ее до крови; она заставила одну женщину исповедоваться под ударами розог и в 24 года замучила себя постом до смерти. И что, такое саморазрушение в духе Христа? Но Елизавета была причислена к лику святых, как и в 1867 году – Педро Арбуэс, свирепый гонитель и один из страшнейших инквизиторов[399]. С любовью к ближнему такое несовместимо, и если апологеты указывают на его героизм во имя веры, то это точно не вера, действующая любовью, – единственная, что верна во Христе, согласно свидетельству Павла, и, следовательно, единственная верная для христиан (Гал. 5:6). Слова об искажениях любви следует понимать с точки зрения психологии, как простую иллюстрацию и подтверждение того, о чем нам постоянно напоминает учение о неврозах. Изучение христианских методов, призванных совладать со страхом, не позволяет нам об этом молчать.
От свободы личности, если относить к ней самоопределение, в католичестве остается немного. Хотя неоспоримо: в границах, установленных обетом послушания догме, искреннее христианское милосердие часто сияет во всем своем блеске. Очень характерно утверждение Карла Адама: «Богословы единогласно отвергли интеллектуальный подход, при котором нравственное поведение определяется
Почти в каждом неврозе навязчивых состояний, как и во многих истериях, проявляется утрата любви. Часто больной настолько занят своим характерным частным ритуалом, что ни для Бога, ни для мира у него не остается или почти не остается чувств. Часто за проявляемой внешне неуемной любовью и заботой стоит скрытое желание мучить других, и общий итог любви достоин сожаления. Одна невротичка, которую я наблюдал, так замучила супруга гигиеной, что он счел свой легкий невроз тяжелой болезнью, стал следить за собой с чрезмерной тревогой и бросил работу, отчего радости в его жизни стало намного меньше, а может, и вообще не стало. Причина таких искажений, как мы показали – в вытеснении и в блокировке любви. В стремлении проявиться невроз выбирает другую дорогу – путь навязчивых представлений и действий. В любви нет страха, в страхе нет любв и.
Мы уже говорили о недостатке любви к людям и миру, проявленном в католичестве. Согласно Евангелию, стремление к любви может воплотиться в отношениях с Богом. Но мы видели, как Бог превратился в
В части, посвященной теории страха, мы показали, как из невротического и смешанного страха и явно, и тайно развиваются симптомы невроза навязчивых состояний. В них проявляется склонность к защите от страха, даже если они сами при этом рождают новый страх. Нам незачем рассматривать все иные попытки борьбы со страхом. Мы назвали важнейшие симптомы обсессий и инсессий, показали пути и причины их возникновения, их структуру, их биологические функции; рассмотрели преодоление страха у больных и здоровых людей; перешли к изучению того, как пытаются совладать со страхом в массовой психологии, и узнали о сходствах и различиях в излечении страха у отдельных людей и у масс. Теперь мы должны изучить вопрос о том, можно ли доказать наличие таких процессов при формировании и применении католической догматики и рожденных ей ритуалов. При этом исходить мы будем из симптоматики.
Догма и таинство в свете науки о неврозах
Невроз навязчивых состояний, под которым мы, разумеется, понимаем невроз индивидуальный, отличается явной бессмысленностью содержания и неразумностью создаваемых симптомов. Логическими аргументами на него не повлиять. Можно упрекнуть человека, охваченного навязчивым желанием мыть руки, в том, что с точки зрения гигиены и эстетики он ведет себя глупо, но на него это не произведет никакого впечатления, – как и на того, кто должен исполнить бессмысленный постгипнотический приказ. Неважно, считает ли он свои действия добровольными или продиктованными неизвестной силой. Наш пекарь, который верил, что стал виновным в смерти человека, хотя точно знал, что в этом нет его вины, находился под влиянием бессознательного: в нем таилось желание смерти отцу, сочтенное грехом, и подсознание выражало себя в форме навязчивости. Точно так же наказание себя проходит искаженно, и цель навязчивого мытья рук – очищение души, преодоление страха, рожденного чувством вины, которое, однако, происходит только символически.
Католическая догма, включая доктрину о таинствах и ее применение в культе, несомненно иррациональна. То, что хлеб и вино по сути представляют собой плоть и кровь Христову, постороннему кажется по меньшей мере бессмысленным. То, что Христа нужно принять в уста свои и в чрево свое, звучит для него безумно – как порождение духовной болезни. Он не понимает, почему приписывание Христу единой воли вместо двух разделенных есть преступление, караемое смертью, хотя ложным может оказаться и то, и другое. В Евангелии от Иоанна Иисус ясно и точно провозгласил, что учеников Его узнают по любви, исполненной веры и желания помочь, а не по преклонению перед догмами, символическими действиями и инстанциями. И потому христианин, не исповедующий католичество, не поймет, зачем оказывать догме столь огромное внимание. Глубинная психология раскроет эту загадку. Католик, стремясь доказать правоту своего понимания, обращается к сверхъестественным откровениям из потустороннего мира, к библейским словам, толкование которых некатолику кажется ложным, внушенным, иррациональным. Тот, кто познал психологию религии и знаком с теорией неврологии, выведет все эти догмы из глубинного, из того, что лежит по ту сторону сознания – из бессознательного, – и упрекнет католиков в ложной проекции подсознательной душевной жизни на внешнюю реальность и в ложной метафизике.
Если коснуться религиозных переживаний и теорий душевнобольных людей, никто не усомнится в праве психолога раскрыть и бессознательные мотивы, и причины их возникновения, и их становление. И кто тогда осмелится запретить объективно изучать религиозные представления нормальных людей в языческих и христианских странах? Но, к сожалению, такая работа выйдет далеко за рамки нашей книги. Нам пришлось бы выбрать религиозно-исторический подход и охватить великое множество примитивных и высоких религий, в которых высшей точкой благочестия считается теофагия – будь у нее облик тотема, облатки или иной. Мы должны были бы показать, сколь значительную роль для многих невротиков играет поглощение – то же выпивание капель собственной крови при вступлении в кровную дружбу, – и привлечь психологию единения, проявленную в жертвенных ритуалах в том же иудаизме. Это потребовало бы обширной и тщательной работы, в которой потребовался бы и опыт глубинной психологии, и понимание религий. Но только этот трудный способ сможет ясно отразить то, сколь глубоко проникнута чувствами сакральная трапеза.
Патологические навязчивые представления и действия отличаются дотошностью, которую волей-неволей приходится видеть самому больному. Свидетелю, волей случая посвященному в знание бессознательных причин этих обсессий и инсессий, эта дотошность кажется карикатурной, ибо выглядит бессмысленной, глупой и даже идиотской. Но если выяснить скрытые причины, то станет ясно, почему для компульсий неизбежно характерна дотошность.
Один студент, которого я наблюдал, месяцами воображал, сколько у него будет невест и сколько миллионов. Другой ученый, тоже мой пациент, казалось, выстроил всю свою жизнь вокруг четырех курительных трубок. Из истории развития его невроза мы выяснили и значение этих трубок, и подсознательные факторы, определившие его форму, и стало понятно, почему он с таким страхом следил за тем, чтобы не спутать трубки. Другие примеры я приводил выше, говоря о дотошности, диктующей условия при выполнении обсессивных обрядов.
Уже на этой ранней стадии мы указали на поразительное сходство педантизма светских «частных ритуалов» и дотошного внимания к деталям в религиозных обрядах. Мы уже говорили: главный отличительный признак всех ортодоксальных учений – страх перед непонятными, иррациональными текстами Священного Писания, перед церковной догмой или перед мельчайшими деталями церковных обрядов и таинств. Названные представления и действия изначально, как и все навязчивости, стремятся изгнать страх, но и сами могут стать источником сильного страха.
При этом Бог рассматривается не как любящий Небесный Отец, который видит твою душу насквозь, а как фанатичный догматик, которого охватывает гнев, если верующие совершают богословскую ошибку, пусть даже они очень любят Бога, Христа и братьев. Другими словами, Бог сам превращается в невротика высшей степени. В лучших традициях догматического мышления акцент в благочестии переносится с любви на разум в его догматизирующем аспекте и на символический обряд, которому приписывается магический смысл. Это подчеркивание интеллектуального элемента само по себе еще более удивительно, ибо роль разума в иррациональной вере совершенно вторична; он пытается создать понятную форму для того, что по сути превосходит любое понимание. Учение о неврозах проливает свет на то, как невротики, несмотря ни на что, считают жалкие итоги рационализаций неимоверно важными и соблюдают их до мельчайших деталей, а ничтожное отклонение от католической традиции воспринимают как смертный грех. Но к этому прибавляются и другие мотивы, которые нам раскрывает психология масс.
Об истоках неодолимого характера обсессий мы уже сказали всё. Их порождает страх, а если еще точнее, страх перед страхом. Это прямой источник; косвенный лежит в интенсивности влечений, вызывающих блокировку, в порожденном ею конфликте и, следовательно, за ним снова таится страх. Повелительный характер многих компульсий, хоть и не всех, мы нашли отчасти в совести, отчасти во влечениях. Мы обсудили навязчивые идеи, пронизанные страхом и свободные от него, и смогли перенести их смысл и на навязчивые действия.
Католицизм давит извне, ибо принужден к этому внутренне. Он подавлял еретиков, пока имел власть: как мы изложили выше, для него малейшие отклонения от догмы неизбежно казались сверхважными, ведь для католика с уходом страха исчезала и надежда на спасение души. Не стоит думать, что пресловутую нетерпимость Рима питала только жажда власти. Можно говорить и об искренней заботе о спасении грешников от ада. То была благочестивая обязанность, и учение о неврозах объяснит нам, как она возникла. Так или иначе, очень жаль, что католики не понимали: иноверцы не могли обрести желанное успокоение страха, ибо его порождало чувство вины, и потому конфликт, имеющий иную природу, требовал иного разрешения. Догма не могла им помочь. Иноверцы постигали иные идеи и искали спасения в помощи иных символически-религиозных представлений. Эти представления тоже проявляли себя как навязчивые идеи, хотя, разумеется, психология не может дать намеков на то, в каких формах снятия страха, католических или прочих, проявились божественная воля и божественная истина – и проявились ли они. Применение компульсий для укрепления религиозных взглядов с точки зрения психологии чудовищно само по себе, независимо от степени жестокости. Во многих случаях, хотя и не всегда, инквизиция добивалась внешней покорности; она смогла заставить людей притворяться, хоть те и не верили ни в идеи, ни в обряды католичества. И это был предел успеха Церкви. Заглянуть в сердца она не могла, хотя там, где дело касалось прощения грехов, священник бы обрадовался, умей он читать в наших сердцах, – и будь он сам непогрешим, решая, даровать ли прощение.
Нет, конечно же, неверно считать все католические верования и обряды обсессиями, при которых человек чувствует себя под действием неодолимой внешней силы. Мы говорили об инсессиях: в отличие от обсессий, они воспринимаются не как навязанные, а как совершаемые добровольно. Тогда мы упомянули о распространенных ритуалах, сопровождающих прогулки, и о приметах. Мальчик, бегущий вверх по лестнице с мыслью: «Добегу до верхней ступеньки до того, как дверь закроется – сдам экзамен, а иначе – нет», верит, что делает это по доброй воле. Но если он захочет отказаться от таких инсессий, то заметит, что не может этого сделать – и на самом деле подчиняется мощной навязчивой идее, сила которой варьируется. Обсессии и инсессии легко сливаются, и причины их возникновения почти одинаковы. В одном случае человек полностью принимает свое поведение, а в другом – чувствует, что побежден некоей силой, внешней по отношению к его «Я». Совесть очень часто совершает такую смену субъекта. Человек говорит себе: «Так, сделаешь вот что…» или «Поступлю так!» Опять же, достойный поступок, который нужно совершить, воспринимается не как внешнее повеление, а как цель собственной воли. При этом его моральная ценность не уменьшается и не возрастает. Здесь важнее всего содержание этического сознания личности, и за исключением небольших отклонений, этого можно достичь всегда с помощью одних и тех же шагов. Решающей является динамика «Сверх-Я» по отношению к «Я».
Теперь мы понимаем, как католические догмы и обряды, в том числе и там, где они изначально не воспринимались как обсессии, в своем содержании, возникновении и действии могут с ними совпадать. Этот навязчивый характер, в том смысле, который придает ему теория компульсий, может быть почти одинаковым и у того, кто внутренне подчиняется Церкви как высшей инстанции, требующей покорности, и у того, кто принимает ее догму с радостным сознанием свободы.
То, что великое множество обсессий и инсессий обладает чертами стереотипов – необходимый итог их иррационального характера. Они – навязчивые идеи, и дотошное исполнение в мельчайших деталях – их атрибут. А еще с их помощью достигается только символическое, а не реальное успокоение совести и влечений.
Создание стереотипов – одна из самых бросающихся в глаза черт католического обряда. Создаются формальные тождества, призванные представлять относительные достоинства стереотипных молитв. Чем больше прочтете «Отче наш» или «Аве Мария», тем больше вам отпустится грехов. Иисус предостерегал и от ненужной болтовни, и даже от многословных молитв (Мф. 6:7), и от языческой веры в то, что многословие помогает быть услышанным: «Ибо знает Отец ваш, в чем вы имеете нужду, прежде вашего прошения у Него» (Мф. 6:8). И «Отче наш», сколь бы кратка ни была эта молитва – это не шаблон. Иисус не сказал: «Молитесь этими словами!», а только: «Молитесь так!», то есть «в этом духе», и, если в контексте, «столь же кратко». В отличие от этого Католическая Церковь устанавливает полностью противоположные предписания, так же как она, вопреки Иисусу, запретившему демонстративные молитвы в синагогах и на углах улиц (Мф. 6:5), дает особые льготы молитвам в церквях (привилегированные алтари) и у храмов (крестные ходы и торжественные общие молебны). Как согласовать это с Ин. 4:21, где говорится, что важно не место, а дух и искренность молитвы?
Однако я должен решительно защитить католичество от часто слышанного упрека, что совершенно невозможно сосредоточенно произносить такие длинные серии стереотипных молитв с искренним рвением. Там, где господствует невротическая навязчивость, может совершаться многочасовое повторение одних и тех же слов и жестов с одинаковым усердием, так как речь идет о символическом успокоении страха. На самом деле такие действия могут становиться все более необходимыми, ибо это создает сублимированное удовлетворение. То есть когда Лютер в монастыре ежедневно от четырех с половиной до пяти часов в будние дни, а в воскресные дни и в праздники дольше, предавался литургическим упражнениям[404], есть вероятность, что он почти всегда делал это в молитвенном настроении духа. Неортодоксальный и благочестивый верующий воспринял бы такую трату времени как грешное забвение обязанностей по отношению к ближним, а значит, и к Богу, который хочет, чтобы мы поддерживали весь мир покорным воле Его, и не только в день воскресный. Молитва по принуждению для свободных христиан подобна насильному поцелую, не говоря уже о многих таких молитвах.
Чрезвычайно важная черта католического обряда, его важнейшая часть – магический характер, пришедший в христианство при Павле. Мы уже говорили о заразной магии культа мощей[405]. То же относится и к облаткам. Именем Иисуса Христа часто, точно заговором, отгоняют беду. Хайлер пишет о том, что уже в схоластико-догматическом понимании действенности таинств «ясно видно примитивное представление об автоматической (сверхъестественной) силе “священных” действий»[406]. Они действуют
В части, посвященной теории страха, мы говорили о магическом характере обсессий. Мы показали его на примере пекаря, десятилетиями страдавшего от уверенности в том, что он повинен в смерти человека, которого проклял, хотя он
Стоит заметить, что такие позитивные и негативные навязчивости, проявленные как часть болезненной частной магии, – другими словами, обсессии, – отличаются от католического обряда. Бертолет считает очень важным, что в истинной магии действует машинальная и чисто вещественная сила, а в религии, которую он четко отделяет, ритуал оказывает влияние на личную (божественную) волю, свободную решить так или иначе[408]. Но он сразу же соглашается с тем, что магическое мышление, иными словами, мысль о магической неодолимой силе, часто входила в религиозные верования. Некоторые больные, страдающие от навязчивой идеи хранить молчание, временами приписывали это повеление то божественной, то дьявольской силе, а иногда – силе безликой, действующей через волшебство или магию. Здесь все так же, как и в случае с личными повелениями, продиктованными компульсией. Психологически условия возникновения этих трех случаев схожи, и их симптомы склонны соединяться.
Как бы там ни было, католические воззрения гласят, что формула, которую священник произносит при освящении во время мессы, действует без вмешательства Бога, словно бы машинально, магически. Карл Адам отрицает магическое действие таинств, ибо благодать исходит от Христа[409]. Но спор превратился в пустую болтовню о формулировках, ибо и Адам подчеркивает вещественный и безликий элемент в католическом понимании таинства[410]. Ведь «благодать Христа порождена не нравственно-религиозным деянием священника или восприемника таинства, но объективным полаганием знака благодати». Именно это и составляет сущность магического, «планомерный вызов неких последствий с помощью таинственных, обрядов, действующих сверхъестественным образом». В чуде претворения, происходящем во время мессы, хлеб превращается в Тело Христово, а вино – в Кровь
Магия таинств может доставить высочайшее блаженство. Музыкант-невротик, послушник монастыря, признался мне, что при прослушивании симфоний Моцарта или Бетховена мог испытать экстаз, но и он уступал перед тем экстатическим блаженством, которое охватывало его в миг пресуществления на мессе. Но и личное навязчиво-невротическое успокоение страха, и умиротворение или радость после таинства долго не длятся.
На исповеди католик получает отпущение грехов:
С точки зрения терапии страха исповедь приводит ко многим благоприятным итогам. Но возникают и сомнения, усиливаемые тем, что немало католиков, которым срочно требуется избавиться от страха и которых духовник желал бы освободить, не могут достичь желанного исхода. Причина в том, что на исповеди грехи перечисляются, можно сказать, для галочки, и эта исповедь слишком кратка для освобождения через разрядку – абреакцию. Тем более страх, рожденный из чувства вины, очень часто исходит из вытесненных проступков против совести; они не осознаны, и обязательность исповеди осложняет любую попытку вывести эти неосознанные грехи в сферу сознания[412]. Более того, устная исповедь влечет перенос, способный легко привести к рабской зависимости от священника. А там, где для исцеления души применен анализ, перенос воспринимается как явление, подлежащее научному изучению, и устраняется любая форма сковывающей привязанности.
Благочестивого католика, благополучно проведенного Церковью через все страхи Суда, ждут вечная небесная слава и блаженство. Это обещание имеет огромную силу для преодоления страха. Одна крестьянка мне однажды сказала: «Если б на том свете не обещали воздать добром за все здешнее горе, тут вся жизнь бы адом была». Так часто говорят. Благословенный мир иной – надежное убежище, когда любви к Богу и надежде на Него грозит опасность. Это утешение для католиков, иначе они были бы обречены сделаться добычей страха.
Возникает только один вопрос: стоит ли перспектива вечности обесценивания земной жизни, ее даров и задач? Не слишком ли много она забирает любовных и жизненных стремлений? Столь ли значительны ее плоды, чтобы мера одного страха, изгнанного, превысила меру другого, обретенного? Можем ли мы одобрить страх адских мук и стремление к награде?
Конечно, всю систему католических обрядов в схему коллективного невроза не встроить, но большую их часть, самую важную – вполне. Наряду с этим существуют и свободные личные проявления благочестия – молитвы, стихи, песни, в которых душа возносится над страхом.
К этому можно добавить уже упомянутые дела милосердия и благотворительность, которая вызывает восхищение, уважение и благодарность. Только досадно, что их часто оказывают ради награды в вечности, следовательно, их исток – эгоизм, а он не обретает достоинства лишь потому, что нацелен на мир иной. И добровольное милосердие никогда не заменит социальный порядок, направляемый любовью и справедливостью, который провозглашал Иисус.
Католичество против страха
Уже само слово «католицизм» указывает на центральное значение в этой религии фактора коллективной психологии. Поэтому продолжим наши рассуждения о психологии масс с того момента, на котором остановились, спросим, подтверждает ли их пример Католической Церкви, и обратим внимание на нормальные и невротические черты. Но будем помнить: невроз, как и месса, нацелен преодолеть страх, хотя часто ничего и не выходит, а временами страх даже заменяется чем-то худшим. В каждой болезни можно отследить намерение излечить и защитить: при той же лихорадке жар призван убить бациллы, однако при этом разрушает весь организм.
Общепризнано: и в толпе, и в социальной группе у человека снижается личное мышление. Он отказывается от критики; он слепо верит; он без рассуждений принимает любой бред, который ему впаривают, и даже наделяет его высочайшим кредитом доверия, он отказывается от логики, – но только в рамках доктрины. В других ситуациях, и даже в осмыслении той же доктрины, он может проявлять величайшую проницательность и самой последовательной аргументацией. – Именно такую картину демонстрирует католик. Там, где начинается его вера, он подчиняется церковному учению. Если, будучи ученым, на основании тщательного изучения он обрел некие научные убеждения, а Церковь сочтет их еретическими и, не беспокоя себя попытками опровергнуть его аргументы, категорически потребует от него отречься от них под угрозой отлучения, то – при условии, что его вера и религиозная потребность сильнее научной совести, – веление Церкви подвигнет его не только к «похвальному» лицемерному смирению, но и к внутренне одобренному некритичному отказу от научных познаний, добытых с таким трудом. Очевидно, что такая слепая вера подобна регрессии в инфантилизм. Снижая личное мышление, католик взамен обретает усиление коллективного. С самого детства он учит катехизис, посвященный церковной догматике, над которым столетиями мучились самые проницательные мыслители. Он не может знать, что грандиозная догматическая структура – всего лишь рационализация. Он должен принимать догму как непогрешимую божественную истину и делает это с заметным рвением, ибо ее отрицание или исправление приведут к ужаснейшим наказаниям в вечности. Навязанное Церковью коллективное представление превращается из компульсии, явленной неведомо откуда, в спасительное божественное откровение, из обсессии оно становится инсессией, и личность полностью сливается с церковной организацией, с радостью принимая «познание истины». Боль обращается в милость.
То же происходит и с чувствами: личность беднеет, коллективный аспект усиливается. Личные ценности – семья, жена, ребенок, профессия – теряют значимость; ценности Церкви – Бог, правоверие, догма, сама Церковь – возносятся до небес. Все, сказанное выше о толпе и социальной группе, полностью совпадает с эмоциональным настроем католиков, в том числе и любовь к братьям по вере и дичайшая, жесточайшая, опьяненная массовыми убийствами вековая ненависть к иноверцам. Готовность католиков к самопожертвованию ради Церкви заслуживает восхищения, даже если та в сильнейшей степени обусловлена ожиданием награды на том свете.
Но мы должны придать особое значение изменению сути чувств. В толпе и в Церкви страх личности в какой-то мере устраняется и превращается в чувство безопасности, сознание собственной слабости становится ощущением силы, комплекс неполноценности – уверенностью в величии, склонность к изолированности – связью с братьями по вере, дарующей наслаждение. Но еще важнее то, что все черты, воспринимаемые нами как невротические, теряют печать болезненности, как только община признает их и объявляет высшим достоинством. Толпа пребывает в эйфории, хотя у невротика такие процессы символизации, как правило, не снимают страх, а только рождают боль.
То, сколь много страха таится в глубинах души, видно из повсеместных защитных ритуалов, сопровождающих нас всю жизнь, – взять хотя бы те же апотропеические формулы или крестное знамение.
Явления, сопровождающие растворение в толпе, овладевают и совестью, ибо в Церкви личность отказывается от собственной ответственности в нравственных суждениях и действиях и препоручает их духовному отцу, которому подчиняется, веря в его авторитет и нуждаясь в нем. При этом часто ослабление откликов личной совести несет благо – например, болезненно дотошным людям. Если совесть слаба, в толпе она может усилиться, и это мы должны счесть преимуществом.
Похожее ослабление личных черт и усиление черт коллективных, происходящее в сфере волевых желаний, мы обсуждать не будем; это лишнее. Можно вспомнить невероятные жертвенные подвиги католиков во имя Церкви, и грандиозные достижения Церкви как целого, проявления ее политической и меценатской деятельности. В этом подвиги ее приверженцев явлены с впечатляющей силой.
Когда человек растворяется в толпе – ибо, как мы предположили, бессилен одолеть страх собственными силами, – роль спасителя от страданий и опасности играет вождь. Ему люди приписывают способность совершить то, чего не достичь им самим; в нем находят власть освобождать от боли, от которой самим не спастись; на него большей частью переносят отчаянный нарциссизм; его любят и идеализируют; ему подчиняются почти безусловно. Чем сильнее были страдания и страх, чем лучше община и ее вождь устраняют этот страх и заменяют его блаженством – и тем глубже любовь к вождю и полнее отдача себя ему.
То, что говорит психология масс о вождях всех организаций и об их мотивах, психология католичества подтверждает во всех мелочах. Вождь христиан – Христос, ибо в Боге слишком много страшных черт, – кстати, в отличие от Его образа в религии протестантов. Именно Христос преодолел страх этого мира, вместе со всеми его несчастьями, грехами, дьяволом и геенной; Он даже на кресте избавил умирающего разбойника от страха; Он предстает чистым и великим и, что превыше всего, с любовью зовет к Себе несчастных грешников и отдает им Себя. Христос становится идеалом, обладающим огромной притягательной силой, и она, эта сила, освобождает любовь в верных, рушит узы страха, направляет высшие стремления и окрыляет их своим примером и даруемой любовью.
Но у нас уже есть повод указать: представ с развитием церковной догмы как Второе Лицо Пресвятой Троицы и Судия мира в дни Страшного Суда, Иисус Христос утратил многое от силы спасать людей от страха, которой обладал в образе спасителя грешных. Абсолютное доверие людей – атрибут Вождя. Но добавление многих посредников между Богом и людьми – прежде всего Девы Марии, римского папы и священников – доказывает, что, в отличие от раннего христианства и протестантизма, католичеству для преодоления страха недостаточно только Иисуса. Посредники остались в подчинении Верховному Вождю, и Его образ сохранил свое единство.
Психология лидерства объясняет нам монархическое устройство Католической Церкви, возникшее в послеапостольские времена, возраставшее столетиями и достигшее завершения только в 1871 году, после I Ватиканского Собора. Одним только Священным Писанием этого никогда не обосновать. Оно лишь предоставляет ряд неадекватных аргументов сомнительного происхождения, в которых видны попытки осмыслить постулаты бессознательного.
Превосходство священника большей частью основано на страхе, исходящем из чувства вины. Его власть самолично прощать грехи ослабляет страх у покорных и усиливает его у тех, кто противится священнику и его велениям. Бог и вечность столь таинственны и порой жутки, что собственными силами их ужас не преодолеть.
Во имя этой власти священник сам должен подвергнуться тяжелейшим ограничениям, – речь прежде всего о требовании целибата и отказе от многочисленных земных радостей, доступных для мирян. Ему бы грозили сильное чувство неполноценности и обездоленности, если бы не огромные силы в этом мире и в мире ином. Он один осуществляет пресуществление, превращая обычные хлеб и вино в Тело и Кровь Христа. В этом отношении его превосходит только брахман, ибо тот своей молитвой создает Брахму – Абсолют, самого Бога: Брахма означает силу молитвы, отождествляемую с Абсолютом. С другой стороны, священник также присваивает себе власть над душами людей, что влечет серьезные последствия. Характер исповедей создает трансфер, и влияние этого трансфера очень сильно. Пастор-протестант, в согласии с аналитиком, предпринимает меры для устранения трансфера и тем возвращает верующему твердую почву под ногами; католический священник этот трансфер удерживает, стремясь добиться влияния на прессу, политику, школу… Но неверно сводить это стремление к компенсирующей жажде власти; если не всегда, то часто проявляется и альтруистический идеализм. Мы не оцениваем и не судим, а лишь констатируем то, что католичество, в отличие от протестантизма, не приписывает верховную власть одному только Богу и не начинает движения к высшей свободе, если верующий наслаждается свободой через покорность Богу. В итоге, особенно когда некто негативно относится к отцу, а особенно если это отношение господствует в подсознании, это может легко привести к яростному отступничеству и усилению страха или к полному равнодушию к религии.
Уже в основополагающих заповедях христианства дана основа для братской любви в самом широком понимании. Нужно любить всех, даже врагов – и такая любовь требует немалых жертв. О евангельской заповеди любви к ближнему, одной из самых тяжелых для понимания и ныне вызывающей ярые споры, мы поговорим в заключительной части. Сейчас только отметим, что в реальности католичество как минимум проводит границы – любовь к братьям по вере усилена, «еретиков» не любят и даже ненавидят. Ужас инквизиции – одна из самых страшных жестокостей, когда бы то ни было происходивших в цивилизованных народах. То, что в течение столетий во имя Иисуса Христа инквизиция обрушилась на сотни и тысячи невинных людей, честно выступавших за свои убеждения, наполняет стыдом и болью нормальных христиан всех времен. Фома Аквинский, фанатично призывавший убивать еретиков, по сей день остается непререкаемым авторитетом в Католической Церкви. Один из его титулов –
Жестокость всегда усиливает страх. Ненависть вызывает его неизменно. Но следует ясно сказать о том, что в своей благотворительности – в уходе за больными, в заботе о бедных, в миссионерстве, – католичество явило великую любовь к ближним и изгнало страх, и преданность и самоотверженность католиков при этом достойны восхищения. Любовь, которой учил Иисус, действовала и в толпе, где растворилась личность.
Католическая Церковь стремится избавлять от страха не только как организация, – тогда она бы просто убрала с невротических черт личности их патологический характер, преобразила бы эти черты в величайшие достоинства, и этого бы хватило. Она стремится делать это еще и как инстанция, призванная исцелять, воспитывать и возвышать. То, что при этом она переносит святость объекта своей веры на себя и сама претендует на святость, увеличивает действенность ее средств дарования благодати и, конечно же, усиливает весь ее аппарат, предназначенный для защиты от страха в целом. Пытаться объяснить огромную систему душепопечительства в Церкви только спекуляцией властью или, в более широком смысле, хитрыми расчетами – просто глупо. Нет, эта система рождена из переживаний и опыта, основанных помимо прочего и на глубочайших инстинктах, выявляемых в душевной терапии. Я говорю чисто эмпирически, не пытаясь предвосхитить или же, более того, приостановить дальнейшее исследование этих вопросов в философском или религиозном ключе. Изучение глубинной психологии наполняет благоговением перед Создателем, наделившим наши души возможностью хранить себя и исцеляться самопроизвольно, независимо от нас, – это подобно чудесной инстинктивной защите наших тел, дарованной Им же. А вот рационалистический абсурд, – тот же заумный
Католическая Церковь уверяет, что является инстанцией, призванной спасать души и распределять божественную благодать во имя спасения человечества. Власть эта принадлежит лишь ей и непогрешима.
В некотором смысле как институт воспитания католицизм развил блестящую деятельность. Он пробудил благоговение перед евангельскими идеалами, о которых говорил Иисус, и защитил людей от нравственного упадка, превращавшего жизнь в зловонную трясину – упадка, который сулил гибель, рушил высокие ценности и угрожал утопить человечество в пороках, жестокости, вероломстве и тираническом стремлении к власти. Но в то же время Церковь установила суровые нравственные и религиозные запреты; с самого детства она внушала людям ужасные образы; она направила жизненные влечения на путь невроза и тем повредила любви, которую Христос назвал единственным мерилом всего. Так Церковь создала условия, неизбежно приведшие к новому, еще более сильному страху, после чего породила непрестанную борьбу с ним через символы и обряд. То, что мы в главах 2 и 4 признали причиной первичного возникновения страха и вторичного образования навязчивости, при психологическом рассмотрении оказывается ключом к пониманию формального преобразования изначального христианства в систему с коллективным неврозом навязчивых состояний. Травмы, нанесенные любви в ее импульсивном, нравственном и религиозном аспектах, и еще более мощное чувство вины создают страх и предрасположенность к страху, которые усиливаются пугающими представлениями (смерть, дьявол, ад). Мы видели немало неврозов навязчивых состояний, и нас ничуть не удивляет, что из смешанного страха, в финале необычайно сложного пути развития, должна возникнуть некая форма ортодоксии. Только учтем еще и уроки психологии масс (гл. 6 и 7) – и тогда сможем понять и отклонения от личностного невроза, хотя, конечно же, это применимо лишь к формальным соображениям. Теперь нам ясно, почему за успехи в социальной и личной этике, достигнутые компульсивным типом воспитания, практикуемым в Церкви, пришлось платить потерей свободной личности в сфере господства Церкви и отказом от самостоятельного мышления, чувствования, желаний и нравственных инициатив – с далеко идущими последствиями. Любовь, которую Иисус возвысил до главной силы, правящей Его учениками, после воцарения догматического мышления и культовых действий была низложена, и высшим долгом и условием для спасения души стало обязательное подчинение Церкви, взявшей в свои руки все религиозные и нравственные деяния. Иными словами, утвердилась коллективная навязчивость в форме инсессии. Говорят, вся система Католической Церкви – не что иное, как деятельная любовь[414], но, к сожалению, история не подтверждает истинности этой фразы. Если бы так, то в Церкви, согласно 1 Ин. 4:18, не возникло бы страха.
Как часть стремления к сублимации Церковь заслуживает высочайшего признания и восхищения. То, что она прямо или косвенно создала, способствуя развитию церковной архитектуры, живописи, скульптуры, поэзии, музыки, невероятно обогатило нашу культуру и стало неизмеримо великим подарком человечеству. Я не могу себе представить, что нормальный образованный человек покинет римские храмы или собрания Ватикана без чувства теплой благодарности Церкви, побудившей гениев создать многие из этих чудес и наделившей эти творения своим духом. И не стоит забывать, сколь необозримая сила, предохраняющая от страха и одолевающая его, исходила от этих произведений, создаваемых великими на протяжении столетий, в титанических усилиях! Если другие католические достижения в области сублимации, прежде всего культовые и этические, лишь с оговорками можно назвать действиями, направленными на преодоление страха, то за поощрение искусства и предоставление его гениальных плодов в том числе и иноверцам католичество заслужило глубокую вечную благодарность всего мира, и его заслуги в избавлении от страха громадны. Могут возразить, что Иисус поощрял не искусства, а другие ценности, но немало духа Христова вошло в человеческие души именно благодаря искусству, даже если пуританские борцы с образами так ожесточенно протестуют против этого и не без оснований яростно нападают на избыточный эстетизм в христианском благочестии.
То, что Римская Церковь создала необычайно строгую, в последние десятилетия еще гораздо теснее сплотившуюся организацию, – это необходимая и важнейшая мера против жуткого страха, рожденного компульсивным и эсхатологическим элементами католичества. И еще обилие подчиненных организаций, орденов, конгрегаций и молодежных объединений с точки зрения учения о неврозах крайне целесообразно.
Мы установили, что все религии, конфессии, догмы, обряды и церкви заняты защитой от страха. Разумеется, это не значит, что этим их роль исчерпана. Причиной страха могут быть и блокировки любви и жизненных влечений, и различные фобии, но особенно важное значение неизменно отводится греху. Исследуем, какие конфликты, порожденные страхом, играют ведущую роль в католичестве, и как они в нем решаются.
Как и всегда, мы должны отказаться от попыток рассмотреть проблему во всем ее впечатляющем разнообразии, в полноте ее определений и на всех бесконечных этапах ее исторического развития. Я ограничусь несколькими случаями из собственной практики, когда католическая вера, как духовная и религиозно значимая, невероятно сильно манила тех, от кого этого меньше всего ожидали, а именно – протестантов, воспитанных в евангелической вере и преданных ей довольно долго, до тех пор, пока они – без давления со стороны католической пропаганды – к собственному изумлению, а возможно, и к ужасу, не чувствовали, что непреодолимо захвачены католичеством и будто одержимы то ли внутренней навязчивой идеей, то ли высшей силой. Если излагать подробно, этих случаев хватило бы на целую книгу, и потому я приведу лишь некоторые примеры, ясные и очевидные, и дополню их замечаниями и общими фразами. Надеюсь, неизбежная краткость этого метода не заставит читателей подозревать меня в поверхностном подходе. Свои психологические выводы я подтвердил на примере многих католиков, проходивших у меня анализ.
И с самого начала примем во внимание, что фоном для всех этих случаев выступает, с одной стороны, воспитание в евангелической вере, а с другой – вся история Католической Церкви с ее внушительной и грозной силой, с ее грандиозной пышностью, с ее великолепным искусством и располагающим к себе милосердием. Психологические причины всего нам, конечно же, неизвестны. Мы ограничимся конфликтами, вызванными страхом и нашедшими характерное решение в католичестве. Хотя остается широкий спектр иных важных факторов, которые у нас нет возможности затронуть.
Молодой человек лет двадцати страдал от жизни и хотел покончить с собой. Он чувствовал сильное желание перейти в католичество. Решение он принял, но препятствовали внешние обстоятельства. Вот отрывки из его письма, в котором он просил о помощи:
«В средней школе я побывал за границей и провел там какое-то время… Там я тайно ходил в католические церкви, участвовал в шествиях верующих, пел вместе с ними. Этим летом все было так же. Я еще никогда не был так… даже не знаю, счастлив я или нет! Когда в полумраке я узрел на стене Деву Марию, взгляд ее черных глаз словно пронзил меня, проник в сокровенные глубины моей души и словно пленил; я не в силах выразить то, как это случилось. Я должен был покориться этим глазам. Они заставили меня склониться перед великой мощью Католической Церкви. И это явно свершилось вопреки моему рассудку: он ясно осознает недостатки этой мощи. Но внутри я испытываю чувство, совершенно иррациональное, что закрываю на них глаза и глубоко оскорблен, если о них упоминают в моем присутствии.
После конфирмации я никогда больше не видел голых стен нашей церкви. Я не пел и не слышал, как другие поют: «Господь мой – крепость моя». Зачем? Для чего? Я покидаю Церковь точно так же, как вошел в нее. Ни проповеди, ни слова почтенного пастора, который меня конфирмовал, ни цитаты из Библии не смогли меня поразить или, как говорят, пробудить «божественные чувства». Моя Библия – это Сикстинская Мадонна над моей кроватью. Мой пастор – Рафаэль, ибо глубина его творений, его образы святых доказывают: он знаком с высшими силами лучше всех.
Почему так? Я не могу назвать причину. Не знаю, почему Католическая Церковь меня впечатляет, а наша – нет. Это уже стало причиной моих страданий, но, выходя из католического храма, я чувствую, что стал в нем чище и лучше».
Поделиться книгой: