Помоги проекту - поделись книгой:
Наряду с этим есть и различия, которые большей частью основываются на том, что невротик, захваченный своим неврозом, изолирует себя от общества, в то время как человек толпы растворяется в массе. Если говорить о первом, то первый – болезненно асоциален, а второй – гиперсоциален. Невротик, как правило, чувствует себя ущемленным, особенно на поздних стадиях своих душевных проблем, связанных с вытеснением; он страдает, хотя из его страданий могут возникнуть великие достижения культуры (сравните, например, Гете[109]). Первичная толпа не дает своим членам страдать, пока процветает надежда на исполнение желания преодолеть страх и обрести блага, особенно это касается тех людей, которые присоединились к толпе не под давлением извне, а по доброй воле. В то время как невроз навязчивых состояний означает определенное отделение от общества и реальности, нахождение в толпе создает реальную или мнимую тесную связь с обществом и остальной реальностью, и при этом не только в воззрениях, а прежде всего благодаря победам. Человек, который страдает неврозом навязчивых состояний в интенсивной форме, достаточно редко создает значительные возвышенные достижения культуры в качестве ответной реакции на невроз.
Толпа, напротив, именно потому что является толпой и благодаря правящим в ней идеям и подчинению лидеру, часто обретает невероятное прибавление жизненных сил, что может привести к удивительным внешним успехам, – но может повлечь и катастрофу. Революционно настроенная масса иногда может по итогу прийти в состояние, которое своей дезорганизацией, отсутствием идеалов, пассивностью, летаргией гораздо больше производит впечатление патологического. Часто, но далеко не всегда, формирование толпы блестяще отторгает страх на длительный период. Но нельзя отрицать и противоположное – достигнутые успехи надолго не задерживаются, и чудовищная реакция разрушает структуру толпы, и при этом ненависть, жестокость, фанатизм новой толпы, пришедшей на смену старой (здесь мы можем называть ее «контр-толпа»), равны этим проявлениям у предшественницы, если не превосходят их. Впрочем, обычно многочисленные остатки прежней толпы сохраняются и переходят, часто сильно изменившись, в новую систему порядка или беспорядка.
Если сосредоточиться на сходствах, которые мы видим у человека в начале невроза, и убрать болезненные проявления, составляющие суть невроза – как и бывает, когда человека характеризуют словом «невротик», – то можно упростить нашу классификацию теории страха. Вместо того чтобы различать страх у невротиков и нормальных людей и страх как проблему коллективной психологии, мы теперь можем различить теории индивидуального и коллективного неврозов. Однако есть опасения, что здесь могут возникнуть недоразумения.
Значение вождя
Толпе требуется вождь. Часто она проталкивает на эту роль более или менее выдающегося мужчину (реже женщину); в других случаях некая доминирующая личность создает для себя послушную толпу, которая греется в лучах его величия и часто покоряется ему с настоящим воодушевлением. Человек гордится тем, что полностью принадлежит лидеру и принес ему в жертву собственную личность, ведь она тотчас же вернется, обогатившись достоинствами вождя.
Вождь управляет мышлением, управляет инстинктами, даже самыми дикими, используя их по собственному усмотрению, подхлестывает их или укрощает, как сочтет нужным, создает сублимации. В удовлетворении инстинктов, как сексуальных, так и удовольствия от агрессии или стремления к ненависти, а также в открытии пути к сублимациям, доставляющим удовольствие, он создает замену потере личностных ценностей. Он воспитывает толпу в направлении максимальной зависимости и подчинения, однако каждому отдельному человеку в своей толпе он находит такое место, что тому кажется, что в своем росте, в обладании властью, в преуспевании он обрел больше свободы.
Особенно важен следующий факт. Вождь на каждом шагу ограничивает личность человека. Он налагает чувствительные ограничения на свободу, но позволяет ему восстановить ослабленное эго намного более возвысившимся и даже идеализированным благодаря принадлежности к нему, вождю. Вождь принадлежит человеку и заботится о нем как отец. Величие и сияние вождя светит на членов толпы, проникает в их сердца, осчастливливая их. Его отважное мышление, великое сострадание и титаническая воля предлагают богатую замену мыслям, чувствам и желаниям человека, пусть даже свободным, но слишком недостаточным. Отдельная личность проецирует себя на вождя и впускает вождя в свое собственное «Я», так что он в каком-то смысле воплощен в вожде. Он живет в вожде, вождь живет в нем. Хоть эта любовь и не рождает полного отождествления, однако создает разновидность
Вождь толпы должен, как справедливо подчеркивает Фрейд, быть сильным, тираничным. «Власть впечатляет толпы намного сильнее любви, чем любовь, но каждый должен думать, что вождь его любит. Он должен внушать уважение благодаря жестокой воле, суровой власти и успехам. Он не убеждает хитросплетенными аргументами – он, как диктатор, словно вбивает свои идеи и приказы. Для крепости толпы самое большое значение имеет личность вождя и любовь к нему»[110].
Слабые растворения в толпе могут возникнуть и без соединения с личностью вождя, что показывает мода, хотя даже там действует страх – например, стать заметным или показаться отсталым либо бедным. И в моде невозможно не заметить обычные симптомы массовости: снижение интеллекта, чувства стиля, собственных волевых суждений; ослабление или усиление моральных ограничений, вплоть до бесстыдства с одной стороны и ханжества с другой. Здесь стоит упомянуть и студенческие акции. Иногда они подразумевают поразительное подавление личной свободы, а в США заходят даже до проявлений жестокости, и тем не менее они проходят без сопротивления, хотя ими и не всегда руководит вождь-диктатор.
Возникновение толпы: причины и процесс
Как объяснить, что человек в толпе готов терпеть невероятные лишения в отношении личной свободы и унижения своей личной духовной жизни, которыми обычно так гордится?
Прежние исследования уделяли слишком мало внимания одной из предпосылок возникновения толпы – страху. Формирование толпы, как и индивидуальный невроз, предполагает наличие сильного страха и блокировок любви. Люди, благодаря внешним и внутренним бедствиям, должно быть, пришли в такое отчаяние и беспомощность, что они потеряли доверие к собственному разуму, чувствованию и воле. Это происходит тогда, когда в своих поисках и стремлениях личность не находит выхода из своей внутренней или внешней нужды; опять же, это является одним из условий формирования толпы. Человек в своей гордости, должно быть, достиг положения отрекшегося от престола короля, который рад после несчастного правления сложить свое бремя вместе с регалиями. Вождь – это сильный, дельный помощник в страданиях, который из тесноты с ее страхом приведет к свободе. Личность с радостью передает ему все свои скомпрометированные способности, подобно тому, как команда корабля, попавшего в шторм в неведомых опасных водах, охотно передает командование и руль опытному рулевому и подчиняется его приказам. Среди внутренних бедствий нужно прежде всего назвать чувство вины, сомнения и страх наказания.
Фромм упоминает среди мотивов, ведущих к формированию толп, мазохизм. Без сомнения, есть люди, которые с ужасной алчностью ищут себе того, кто может их мучить. И в толпе они также, без сомнения, встречаются. Однако сам Фромм так красноречиво описывает преимущества, получения которых от своей толпы ожидает личность и которые она в удачных случаях действительно получает, что пассивная жажда мучений точно отходит на задний план. С другой стороны, я бы очень хотел подчеркнуть страх опасных последствий отчужденности от толпы после того, как она уже обрела власть.
Еще я считаю очень важным потребность найти объект для ненависти. Там, где преобладает тревога, обычно усиливается ненависть, если только нет мощных (и в большей особенности религиозных) компенсаций. Там, где широкие слои населения страдают в нужде, ненависть к
Фрейд объясняет возникновение толп обезличиванием массы и тесной связью между участниками группы и друг с другом, и с вождем: «Такая первичная масса – множество людей, которые заместили одним и тем же объектом свое идеальное “Я”, и тем каждый из них отождествил свое “Я” с остальными»[111].
К объяснению нужно добавить: согласно Фрейду, отождествление – первейшее проявление чувственной привязанности к другой личности. Маленький мальчик хочет стать и быть таким, как его отец, и во всех областях занять его место. В то же время он испытывает или, возможно, испытывал прежде истинное влечение к объекту любви – матери. Однако вскоре он видит в отце соперника, и его отождествление приобретает оттенок враждебности – оно сливается с желанием занять место отца также и в отношениях с матерью. Поэтому у нас возникает вопрос, можно ли назвать желание «быть как отец» отождествлением. Отождествление означает не только тождественность и замещение, но и возможность думать о себе как о том, с которым человек себя отождествляет. В случае с ребенком дело вовсе не в этом. Будь правдой то, что маленький мальчик отождествляет себя с отцом, как утверждает Фрейд, он возжелал бы убить себя, в то время как он, действуя в рамках эдипова комплекса, хочет убить внешний объект, то есть соперника. Если отец, по Фрейду, принимается за идеал, то это означает осознание пропасти между его величием и собственной ничтожностью и желание эту дистанцию преодолеть. Но это подразумевает не более чем желание быть похожим. Желание быть не тем, кто ты есть, – если предположить, что имеет место враждебное «отождествление», означало бы самоуничтожение, в то время как в похожести на отца речь идет о самосовершенствовании. Когда Фрейд говорит о «частичном отождествлении», при котором «у другого заимствуется только отдельная черта», – это еще более очевидное противоречие. На вопрос Фрейда: «Не может ли отождествление (с объектом) иметь место при сохранении этого объекта?» можно ответить только «нет». Ведь идентичность в логическом смысле и с точки зрения теории познания исключает, что одна сущность и другая сущность являются одной и той же сущностью; и если бы мы сказали, что идентичность существует только для бессознательного, на это можно возразить, что, согласно Фрейду, бессознательное вообще не способно к логической функции, подобной отождествлению. В его «Толковании сновидений» можно прочитать, как плачевно обстоят дела с элементарными логическими способностями бессознательного!
Также трудно признать, что «отождествление» может быть самой ранней привязанностью к другому человеку, если перед этим, как признает Фрейд, субъект испытывал любовное влечение к собственной матери.
Оба замечательных примера, с помощью которых Фрейд описывает особенные виды «отождествления», изображают всего лишь уподобление, интроекцию или замещение. Гомосексуалист, овладевающий матерью или через некий процесс, или же интроекцию, или попытку перенять ее черты и принять ее женскую роль, насколько это возможно для мужчины, так же далек от отождествления, как меланхолик, который в своей болезни относится к себе с тем же жестоким самоуничижением, которое он подсознательно направляет на сознательно любимого, но бессознательно ненавидимого человека. «Я» наказывает здесь без реального отождествления, по правилу: «Чем человек согрешает, тем он и наказывается», – или другому: «Чего не хочешь, чтобы сделали тебе, никогда не делай другому!»
Однако то, что Фрейд в своих примерах аргументированно доказал огромную силу интроекции и уподобления, замещения и самонаказания даже при сохранении собственного «Я» и самости, остается бесспорным.
Это также относится и к влюбленности, при которой объект идеализируется, а субъект ослабевает. Фрейд предполагает, что при этом объект ставится на место «Я» или идеального «Я». – Я бы посчитал правильным говорить о переходе большой, при определенных обстоятельствах очень большой части любви к самому себе в любовь к объекту. Объект любви никогда не должен полностью занимать место «Я», так как нельзя представить себе любви без объектно-субъектных отношений. Скорее справедлив тезис: при влюбленности (идеализированный) объект ставится на место идеального «Я». Разумеется, при этом речь не идет о любой влюбленности. Даже самая сильная влюбленность чаще всего дает и принимает; то есть двойственность сохраняется, даже если объект любви включает в себя высокие ценности и самые прекрасные идеалы. Далее влюбленный ищет в любимой, кроме того, кем он сам хочет быть, еще нечто, что может дать только женщина, то есть то, чем он хочет
Фрейд уже указал на то, что личность вождя может быть заменена руководящей идеей.
У всех в толпе, с одной стороны, царит общее чувство страха, а с другой стороны, привязанность к общему идеалу преодоления страха, к которому они стремятся, к общей ненависти, к общей жажде мести, к общему избавлению от страданий и к одному и тому же новому и прекрасному порядку. При этом любой человек в толпе воспринимает остальных как товарищей, но никоим образом не идентичных себе. Уже уверенность в том, что товарищи (так мы коротко назовем людей в толпе) тебя понимают, одобряют и поддерживают в стремлениях, а посторонние ведут себя более или менее враждебно, создает любовь. Если мы примем во внимание то, к какому ослаблению самостоятельного мышления, чувствования и желания приводит то, что личность становится частью толпы, и подумаем, что создание такого личностного вакуума и наполнение его чуждым содержанием, которое беспристрастные наблюдатели рассматривают как нездоровое, тогда мы поймем, что товарища, который помогает в преодолении этой ненависти и поддерживает тебя, можно интроецировать без отказа от собственного «Я», и человек может представлять себя единым с товарищем с радостью и любовью. Вместо потерянных личностных ценностей, которые в лучшем случае были оставлены в страхе и страдании, человек толпы получает от вождя и товарищей освобождение от страха, уверенность, чувство силы, любовь, веру в победу общих идеалов. Неудивительно, что его переполняет и приводит в восторг бьющий через край энтузиазм.
Отсюда возникает следующее определение: толпа представляет собой множество людей, обращенных к одному предводителю (или идее) ради освобождения от общего страха, страдания или бессилия. Они оставляют свои собственные мысли, чувства и желания, покоряются и предают себя в волю предводителя настолько, насколько тот этого желает. Они чувствуют любовь, связывающую их с теми, кто в одной группе, в то время как внешних они отвергают, даже ненавидят. За принесенные в жертву личностные ценности и потерю самостоятельного управления своей жизнью они приобретают замену, рожденную из наполненной любовью и идеализированной интроекции вождя, а также благих надежд, возложенных на толпу. Среди этих надежд умиротворение страха играет главную роль.
Такое определение понятия, несмотря на свою пространность, ничего не говорит ни о сходстве человека толпы с невротиком, ни о регрессии к инфантильному содержанию и функциям (вождь как идеализированная замена отца), ни о господстве иррационального (символы и лозунги), ни о достоверности защищающих от страха представлений и действий при неврозе, с одной стороны, и в толпе – с другой; ни о навязчивом характере этих механизмов, отражающих страх; ни о магической силе, которая им постоянно приписывается; ни о других характерных свойствах толп и неврозов навязчивых состояний.
Смена толпы. Выход из толпы
Толпа теряет связующую силу и заменяется новой толпой или некой организованной группой, при следующих условиях: вера в силу вождя, которая помогает преодолеть страх и страдания, угасает, особенно если лидер терпит неудачу; вождь теряет уважение своих ведомых, чья уверенность в себе растет, и они начинают стыдиться того, что позволили лишить себя личности. Вера в любовь вождя уменьшается, а вместе с ней и любовь к нему, к толпе и к собратьям по ней. Или ослабление напряжения и избавление от страха достигло таких успехов, что больше нет побудительной причины, чтобы держаться за вождя, ограничивающего личность. Человек снова чувствует себя настолько уверенным и так мало зависимым от вождя и от толпы, что возникает чувство зрелости, о котором он не может не заявить. Прежние принесения в жертву личности и имущества становятся отвратительными. Без фонового страха или какой-либо боязни серьезного ущерба подчинение личности заставляет человека испытывать невыносимое чувство рабства и ограниченности в правах, и борьба за свободу будет проходить с той же яростью и воодушевлением, с какими перед этим велась борьба за преодоление страха и жалкого состояния с помощью вступления в толпу. Или, если присоединение к толпе не привело к ожидаемой цели, человек ищет новую группу и бросается в ее объятья. Можно назвать еще другие причины для выхода из толпы или для ее смены.
Перейти из одной толпы в другую легче, чем оставить толпу и стать полноценным ответственным членом общества. Анархия быстро ведет к формированию скопищ, низших форм толпы.
Очевидно, что процессы вхождения личности в группу, смены группы и выхода из группы имеют большое значение для истории христианства. С психологической точки зрения не понять ни образования Католической Церкви, ни возникновения протестантизма, если не понимать условий, управляющих этими процессами. Однако они развертываются уже на уровне общества.
Массовый психоз и невроз как реакция страха
Напоследок слегка коснемся проблемы диагноза. Когда говорят о массовом психозе или неврозе, чаще всего неясно, что под этим подразумевается. Явно возникает мысль о состоянии толпы, которое создает впечатление душевной болезни и невроза. О понятии «массового психоза» Роберт Вельдер в своей статье «Этиология и течение массового психоза»[112] пишет следующее: «Люди, охваченные массовым психозом, не страдают психозом в психиатрическом смысле. Каждый из них психически нормален, способен на контакт и вне системы, в которой царит массовый психоз, ведет себя нормально. Только внутри поля идей, составляющих массовый психоз, нет места логике, и идеи настолько же невозможно исправить, как при маниях. От личных психозов массовые отличаются тем, что им не нужно длиться всю жизнь. Массовому психозу подвержены только здоровые люди – или те, кто на грани и ищет в нем последнее убежище, чтобы не погрузиться в личный психоз»[113]. Симптомом массового психоза Вельдер считает устранение из жизни сковывающих запретов до такой степени, что той начинают управлять влечения и порывы, прежде всего склонность к агрессии, когда голос совести глохнет, а сама она передается в распоряжение вождя. В то же время принимается идеал, во имя которого человек, в иных отношениях не безумец и не преступник, с чистой совестью убивает других людей. При этом человек перестает быть цивилизованным, что прискорбно для общественной жизни, однако фундаментальные животные силы вырываются на свободу. Далее Вельдер упоминает, что человек теряет чувство реальности и перестает воспринимать логику и факты.
Вельдер не создает представления о надличностной общей душе, способной стать вдохновляющей силой массового психоза. Он проявляется только в отдельных личностях. И потому мое определение звучит так: под массовым психозом и неврозом мы понимаем однородное состояние, напоминающее психоз или невроз у людей в толпе, и именно на том основании, что они в нее входят.
Мы не будем более подробно обсуждать дифференциальную диагностику понятий «психоз» и «невроз»: наши интересы – в области религиозной психологии. Подчеркнем только, что для таких диагнозов должно присутствовать значительное отклонение от нормы в отношении как работоспособности, так и общего здоровья. Мы уже начинаем подозревать, что психотические и невротические состояния внутри группы всегда отличаются от этих состояний в одиночестве, словно земля и небо. И ясно без долгих исследований, что толпа, охваченная коллективным психозом или неврозом, может биться за свои цели с невиданной силой и мастерством, при условии, что лидер обладает достаточным даром; и это правда, хотя отдельные люди при этом, возможно, могут войти в состояние, которое по сравнению с их собственной этикой считается ненормальным. Стоит ли считать переход страхов, характерных для отдельного человека, на толпу желанным или нет, если принять во внимание успехи толпы, которых та может достичь при хорошем стечении обстоятельств, – этот вопрос вне сферы психологии.
Глава 7. Социальная группа
Характерные черты
Характеристики толпы, так блестяще описанные Лебоном, нельзя без оговорок перенести на те социальные образования, которые я называю организованными группами. Мак-Дугалл в свое время занимался проблемой групп, для которых были характерны высокий уровень организации и длительный срок существования, а Фрейд посвятил свой яркий талант рассмотрению таких структур, как армия и церковь. Мак-Дугалл противопоставляет толпу и сборища (согласно Лебону, даже последние всегда обладают некоей организованностью) и расценивает толпу примерно так же, как я[114]. Он особо подчеркивает тот факт, что свободное мышление и чувство ответственности слабеют и что отдельная личность растворяется в толпе. – Организованная группа обладает совершенно иными характеристиками, среди которых Мак-Дугалл называет определенную непрерывность состава; эмоциональную установку на нее как на целое; отношение, основанное на определенных представлениях о ее природе, функциях и действиях; помимо того, характерно соперничество с похожими, но различными в частностях группами, наличие традиций, обычаев и устройства, и, наконец, разделение обязанностей, при котором отдельным людям в группе дают свое задание.
Мое определение «социальных групп» не во всем совпадает с «организованной толпой» Мак-Дугалла. Под «социальной группой» я понимаю четко определенную форму совместной жизни людей, вдохновленных возвышенной идеей, в рамках которой отдельные личности проявляют характеристики, свойственные «человеку толпы». Руководящая идея может выражать национальные, политические, социальные и также чисто духовные задачи, однако непременно должна выходить за пределы только материальных ценностей и инстинктивных целей, и ее возвышенность должна признаваться высокой.
Мы увидим, что революционная толпа может превратиться в социальную группу. Также справедливо будет сказать, что образование таких групп часто начинается с революции.
Изменения, которые происходят с отдельными личностями в социальной группе, в большинстве случаев похожи на те, которые случаются в начале революции, – в том, что касается интеллекта, чувств и воли. Чувство логики, понимание причин, способность к разумной критике, объективности и независимости в приложении к учению толпы очень сильно снижается. Однако если лидер прогрессивен, при определенных обстоятельствах толпа в итоге может вырваться из летаргии – и старые, знакомые, но до сих пор не решенные проблемы наконец находят свое разрешение. Могут усилиться душевные процессы и вне сферы влияния толпы. В качестве примера можно привести развитие японцев, до сих пор признаваемых как ультраконсервативное государство, начиная с 1868 года при поощрении со стороны прогрессивных микадо. При этом отдельные личности менее склонны проявлять странность в поведении и нестабильность, нежели в состоянии изолированности. – В то же время моральное чувство может деградировать до варварского уровня; но может обрести и нравственные ценности, например, возросшую солидарность и альтруизм, хотя в то же время жажда ненависти утоляется ее излиянием на внешних врагов и, тем более, врагов толпы. Однако чаще всего амплитуда маятника не столь сильна, как в революционной или первичной толпе. От малодушия не остается и следа, пока присутствует любовь к толпе и сама толпа не меняется. – Когда любовь направлена скорее на надежду, на вождя обращены более искренние любовь и почитание, чем во время революционного насилия. Любовь, освобождающая от страха, имеет более высокую природу.
Когда «человек толпы» научился думать и ощутил вкус свободы, это возвышенное состояние не позволит ему остаться в толпе, – если только страх и страдания, предшествовавшие образованию толпы, и чувство его собственной беспомощности не были очень сильны и не сохранялись из-за непрестанного порождения страха и боязни и постоянной надежды на их преодоление. Любая угнетающая тирания, сколь бы жестокой она ни была, не сможет продержаться бесконечно. То, что мы говорили о конце революционных групп, относится и к социальным группам.
На данном этапе излишне отслеживать процессы, которые происходят в отдельной личности при создании, преобразовании и развитии организованной группы. Почти все, что было сказано о толпе, относится также к объединению, стоящему на более высоком уровне культуры. Но мы должны особенно указать на один важный принцип исцеления, в высшей степени достойный внимания в отношении борьбы со страхом.
До сих пор наше исследование о действии страха в индивидуальных и коллективных неврозах строилось исключительно на наших наблюдениях за отдельными людьми. И теперь я хотел бы на одном примере показать истоки и протекание растворения личности в массе (в качестве иллюстрации – армия).
Яркое проявление отличительных черт и мотивов такого растворения я обнаружил у одного анализируемого мной унтер-офицера, который при виде войсковых маневров, растроганный, всегда начинал плакать. Он был превосходным солдатом, однако капралом оказался несостоятельным: ему не нравилось отдавать подчиненным приказы. Еще он был интровертом и очень страдал, ибо не мог ни с кем подружиться. Он с радостью погружался в мистику природы и мог часами любоваться стебельком травы, переживая его «чувства» как свои. Но при этом он проецировал себя в травинку, которая качалась в разные стороны на ветру, как он сам, склоняясь перед другими растениями, что он сам так охотно делал перед другими людьми. Она, по его мнению, даже должна была страдать меланхолией, когда ей страдал он сам.
Когда он видел передвижения войск, то всегда бывал очень растроган, ибо все маршировали в ногу – символ единства и сплоченности. «Когда я смотрю или марширую вместе с ними, – говорил он, – приходит гармония, я обретаю цель, все конфликты исчезают, меня словно наполняет сила, и я становлюсь ее частью и позволяю ей увлечь меня за собой. Сначала это вызывало радость. Но потом напряжение во мне между этой радостью и собственным состоянием стало слишком большим. Я боялся того, что меня ведут, я не хотел поддаваться. И это мешает моей религиозной вере».
Мы имеем здесь дело с невротиком, которому его интровертность приносит страх, одиночество и чувство собственной неполноценности. Он искал экстравертность в мистике природы, в чувстве локтя, и нашел ее, но не как любовь, а только как самопроекцию во внешний объект. Потрясенный и осчастливленный бурей в природе, он перестал чувствовать бурю в своей душе, он пережил ее вне себя. В марширующем строю он был уже не одинок со своими страхами и страданиями, но, с помощью чего-то подобного мистицизму толпы, стал частью мощной общности, в чьей власти он, в иных отношениях лишь зритель на сцене жизни, мог играть свою роль. Но как только он должен был отдавать приказы в роли унтер-офицера и противопоставить себя другим как отдельная личность – он не справился. В толпе он терял свою личностную жизнь, но взамен обретал долю в большей жизни толпы. Однако его эгоцентричность все время возвращала его обратно в клеть его одинокой души; он не мог любить и не мог поддерживать свое пребывание в толпе. Интровертность превзошла склонность полностью посвящать себя своей группе. Преимущества, которые он получил от вхождения в группу, очевидны: освобождение от страха, одиночества, чувства беспомощности, осознание силы, уверенность в товариществе и тем самым в счастье. Но мы также видим серьезную причину отказа от пребывания в группе – стремление к возвращению к собственной личности.
Сопротивление страху и неврозам в социальной группе. Принцип прививки
Мы знаем, что слишком далеко идущие неудачи и жертвы, слишком сильные ограничения свободы мышления, чувствования и действий часто вызывают у человека блокировки, следом страх, а как защиту от страха – невротические симптомы, очень часто принимающие форму навязчивости. При этом происходит падение психических энергий в патологическое состояние, а отсюда деформация личности, которая при определенных обстоятельствах доходит до полной гибели.
Принадлежность к организованной группе создает ситуации вытеснения, которые очень близки к тем, в каких возникает опасность неврозов и психозов; порой у отдельных людей даже случаются изменения, которые явно напоминают неврозо- и психозоподобные. Однако человек, тем не менее, остается защищенным от психозов и неврозов, а в лучшем случае даже приходит в такое состояние, которое объективно и субъективно, – несмотря на неимоверное сокращение функций, которое происходит, когда некто становится частью толпы, – в высшей степени превосходит, как в эйфории, так и в динамичности, все предшествующие состояния страха и страдания. Как возможно, что невротическое заболевание может сослужить такую службу и отогнать угрозу ущерба личности?
Причина скрывается во взаимодействии различных механизмов безопасности: сильное прикрепление к группе менее благоприятствует вариациям индивидуального невроза, нежели в более свободных группировках. Социальная группа предлагает пронизанные удовольствием компенсации для воли, которую удерживает; по сути, структура поощряет человека прибегать к ним и усиливает, через влияние, исходящее от толпы, привлекательность такого приложения душевных сил. Предводитель воплощал уверенность в том, что страх и страдания будут устранены, и возникшая оттого любовь к нему таила столь мощную притягательность, что наложенные ограничения и усилия, которые требовались, несмотря ни на что, приковали психическую энергию к действительности, обещающей так много хорошего, и предотвратили падение в темную область бессознательного; прикрепленность к товарищам в группе оказывает похожий эффект.
Даже у тех, кто входит в социальную группу, можно проследить ослабление личностных сил, подобное тем, какие случаются при неврозах, но они компенсируются благодаря притоку жизненных сил и более высокой работоспособности вне, а отчасти также внутри тех сфер, в которых господствует группа. То состояние, которое преобладало до формирования группы, никоим образом не застраховано от неврозов. Сильный страх и отчаяние – условия образования и толпы, и равно так же социальной группы. Но это указывает на опасность гораздо более тяжелых личных неврозов. Опыт показывает, что пренебрежение повредит так же, а то и сильнее, нежели чрезмерное отвержение влечений[115]. Эгоистическая жажда удовлетворить свой порыв неукротимо растет и приводит к гораздо более острым столкновениям с общественными нормами.
Из этого следует вывод: благодаря воспитанию коллектива, принятому внутри своей сферы, социальная группа избегает реального возникновения личностных неврозов, которые угрожают появиться как итог наличия страха; однако в этом процессе она создает симптомы, идентичные симптомам личностного невроза; но они разделяются между всеми, кто входит в состав многочисленной и высоко оцениваемой группы, а потому теряют свой нездоровый характер. Более того, в организованной структуре происходит сверхкомпенсация перенесенных потерь личностных ценностей с помощью увеличения эйфории, как и некоторых жизненных функций и благ (сублимаций). Эту защиту от невроза можно сравнить с прививкой. Она сохраняет свое действие только тогда, когда человек рад быть частью организованной структуры; если принадлежность к ней начинает вызывать раздражение и приобретает оттенок принуждения, защита теряет ценность.
Конец социальной группы
Когда мы говорили об условиях возникновения социальной группы, мы столкнулись с тем, что среди них – воздействие страха и разрушение надежды на то, что человеку удастся справиться со страданиями собственными силами; мы обнаружили уверенность в том, что вождь олицетворяет высшие идеалы, которые принесут спасение. Преданность лидеру, его интроекция означали для отдельных людей возвышение собственной воли, в то время как товарищи в группе давали не только объект любви и, следовательно, облегчение страха, но и источник силы и защиты.
Там, где недостает этих отношений, цели и обещания группы перестают привлекать. Напротив, ограничения свободного мышления и желаний личности, которые налагает группа, начинают отторгаться. И также прекращается умиротворение страха, а сопровождающие его компенсации, которые так восхищали в организованной структуре, теряют свою привлекательность, как только эти условия не выполняются. Это происходит, когда внешние беды, жизненные невзгоды и опасность прекращаются и не поддерживаются искусственно (как это, например, можно сделать путем воспитания до самого конца), или, если вождь показал себя неспособным оправдать возложенные на него надежды, он утрачивает ореол идеала, и помощь товарищей по группе кажется излишней. Когда такое происходит, принесение в жертву самостоятельного мышления и действия, которых требует масса, воспринимаются как тягостное бремя, которое человек в ожесточении скидывает и ломает. Любовь к вождю превращается в ненависть к тирану, потребность в ненависти, которую раньше вождь направлял вовне, обращается против него самого, а потребность в любви ищет объекты за пределами прежнего узкого круга.
Как и при любых больших жизненных изменениях, так и при оставлении или разрушении социальной группы сначала наступает регрессия, прежде всего, как правило, функциональная, принимающая форму примитивных бунтарских проявлений гнева; в политике, например, произойдет возвращение к прежним формам государственности и правления, в религии – реформация, или, в прямом смысле, «ретроформация». Но в то же время начнется формирование нового. Новая форма выстраивается аналогично описанному нами выше, когда человек обретает свободу от страха, рожденного чувством вины, и его губительных последствий после того, как защитные механизмы, используемые прежде для защиты от страха, не справились со своей работой. Но есть и определенные различия. Организованная структура – жесткое формирование и, следовательно, ей нелегко приспособиться к необходимости новых и более эффективных компенсаций и способов избавления от страха. А потому опасность ухода людей является реальной, сколь бы велики ни были силы притяжения, рожденные масштабом группы и содержанием ее компенсаций. В дальнейшем нам придется обратить более пристальное внимание на социологическую возможность. Любое исцеление невроза, то есть, собственно, любое настоящее преодоление страха (в противоположность устранению боязни) является социальным достижением, поскольку происходит освобождение и активизация любви к окружающим людям и другим объектам. В таких обстоятельствах общество, свободное от элементов толпы, может занять место социальной группы, которая в таком случае теряет свою ценность. Исследуем такую возможность.
Глава 8. Защита от страха в обществе без толпы
В толпе удается защититься от страха только ценой личности; среди воли толпы личность претерпевает убыток в мышлении, чувствовании и волевых желаниях, и отчасти также в религиозном и моральном сознании, хотя в этих последних сферах есть и свои компенсации. Личность впадает в примитивизм и инфантилизм такого рода, какого, собственно, некогда было невозможно и представить у культурных людей. В качестве ответной услуги организованной структуры мы назвали умиротворение страха, затем возрастание эйфории и прилив сил у тех, кто чувствует себя в толпе как дома; создание материальных и духовных благ (политическая независимость, духовные ценности в искусстве и религии), призванных приносить счастье. Впрочем, тем, кто не хочет или не может опустошить самого себя ради толпы, грозит усиление страха и боли. Такие люди либо становятся защитниками своих подавленных личностей, отчего подвергаются жестоким преследованиям и истязаниям, либо скрывают свои чувства и страдают от мук и одиночества. В первом случае человек будет больше страдать от боязни, во втором – от страха, если не сможет создать некий вид компенсации, особенно в форме воодушевленной борьбы за свободу. Если вождя больше боялись, чем любили, то появится новая блокировка страха.
Разрушение всех социальных организаций еще отчетливей проложит путь к боязни и страху, к войне всех против всех, к праву сильного и анархии, которые будут поощрять криминальные наклонности и поставят человека в положение постоянной угрозы. Правление, основанное на варварстве и жестокой силе, брутальное насилие приводят к увеличению боязни и страха. Тотчас же возникают новые толпы, призванные дать защиту слабым и господство сильным.
Поэтому возникает вопрос, не может ли существовать такая форма человеческой организации, которая, с одной стороны, защищала бы от страха, насколько на это способно общество, с другой стороны, сохраняла бы личную свободу и давала развитие индивидуальности, чтобы в этом обществе никто не чувствовал рабства. Для этого желаемая форма свободной от массовости совместной жизни должна быть достаточно сильной, чтобы сформировать прочную связь между отдельными людьми, каждому из них предоставить необходимую безопасность, найти наилучшее применение его способностям на благо общества или даже всего человечества и таким образом исполнить справедливые требования индивидуализма и (в самом широком смысле) социализма.
Такую притягательную форму совместной жизни я называю общественным союзом и определяю его как объединенную общей фундаментальной идеей организацию; она пытается совместно преодолеть страх, исходящий из разобщения, формирования банд и возникновения толп, и создать положительные ценности; при этом она предпринимает попытки сохранить личное мышление, чувства, волю, свободу и решения в нравственных и религиозных сферах, а также дать личности право принять участие в управлении.
Это определение требует дальнейшего обсуждения; не в терминах общей социологии, а так, чтобы это вело к преодолению или целесообразному использованию религиозного страха.
В общественном союзе единство достигается не посредством подавления, насилия и угроз, а благодаря свободному волевому решению. Оно должно ориентироваться на любовь между вступившими в союз, а не на честолюбие, стремление к власти или алчность. Оно не может требовать строго аскетического образа жизни, ибо это может повлечь формирование неврозов; однако оно должно поощрять использование человеческих влечений в русле совершенного нравственного развития или полного предания себя Богу и братьям; иначе в результате запущенности могут развиться неврозы и вслед за ними грозят прийти еще большие беды.
Основная идея образования общественного союза должна развивать этическую систему, которая соответствует справедливым требованиям индивидуальной и социальной гигиены, преодолевает эгоизм с помощью братской любви; избегает чрезмерного акцентирования на материальных благах и чувственных удовольствиях путем подчеркивания стремления к идеалу и жизненным радостям, приносящим удовольствие душе; поддерживает сильное чувство долга по отношению к ближним и, открывая пути сублимации, создает максимально притягательные и приносящие максимальное удовлетворение возможности для счастья.
Того, каким образом общественный союз, в основе которого лежит религиозная идея, превращающий благочестивую личность и ее наполненную любовью связь с окружающими людьми в жизненную доминанту, должен преодолеть страх, мы не будем касаться подробно в этой подготовительной части. Мы ограничимся некоторыми признаками, имеющими отношение ко всем общественным союзам.
Для членов общественного союза любовь к его фундаментальной идее, к целому, а отсюда к другим членам союза должна стать главным законом. Девиз «один за всех и все за одного» – главное правило для предотвращения и успокоения страха. Каждый должен чувствовать себя под защитой общества, насколько люди могут защитить, и охотно предоставлять им защиту и деятельную помощь, даже ценой больших личных жертв. То, что настоящая любовь уже чисто динамически, и уж тем более в отношении качества, дает гораздо больше, чем кнут и ежовые рукавицы, знает каждый воспитатель, ибо страх и боязнь отнимают невероятно много сил.
Также и в общественном союзе успех целого сильно зависит от вождя. Но так как руководящая инстанция прежде всего является духовной, вождь никогда не получает того же значения, как в толпе и организованной структуре. Высшим авторитетом обладает лежащая в основе идея или, в христианских общинах, – духовная сила, которая передает любую фундаментальную идею как выражение своей воли, следит за ее осуществлением; первым идет Бог или Христос как воплощение любви и милости духовной власти; исполнительная власть, выраженная в Священном Писании, церквях, таинствах, получает роль значительно меньшую, нежели сама любовь. Любовь к земному вождю мирской общины превышает страх перед ним, – а о том, чтобы страх превосходил любовь или даже равнялся ей, не может быть и речи. Власть вождей небезгранична, в отличие от предводителей толпы. Они являются только исполнителями воли общины и, соответственно, воли Божией, благодаря которой получили свою власть и перед которой несут ответственность. Люди не передают свои личные силы вождю или вождям и не перекладывают на них свои обязанности. Вождь не думает вместо них, а только исполняет волю союза. Поэтому отдельные личности ему подчиняются, даже если для себя лично они считают более правильными другие приказы. Он может с помощью предложений и предупреждений, которые он волен оглашать благодаря своим превосходящим знаниям, обрести большие заслуги перед своим общественным союзом, но он никогда не должен «обезличивать» людей. Напротив, он должен заботиться об усилении каждого человека в отдельности.
В противоположность власти толпы, которая душит личность, и необузданному индивидуализму, высвобождающему эгоистический произвол за счет слабых и тем усиливающий жизненный страх так же, как и деспотичный правитель, общественный союз стремится получить как можно более совершенные личности и находит их только в тех людях, которые как можно лучше развили свои законные черты на лучшем уровне своих способностей, подчиняются своему сообществу из любви к нему и ставят целое выше самих себя. Такое сообщество защищает индивидуализм, одновременно сохраняя социальные отношения и организацию.
Макс Хубер справедливо заметил: «Не только в области политики, но не меньше и в экономике отдельные личности и группы находятся между противоположными полюсами свободы и авторитета и их внешним вырождением, анархией и порабощением. Любая свобода представляет собой функцию порядка. Однако порядок – это не только лишь внешнее властное ограничение пространства, внутри которого личность может добиваться своего, ни с кем не считаясь. Порядок – это органическое объединение, приводящее к появлению рационального целого. В общине исчезает напряжение между свободой и авторитетом. Община – это взаимная ответственность. Чем больше несдерживаемой свободы переходит в решение нести ответственность за других и за всю общину, тем меньше должно вмешиваться государство со своим принуждением, с юридически жесткими стандартами и с неуклюжим бюрократизмом»[116]. В заключительной части мы попытаемся понять, имеет ли это силу также и для религиозных общин.
Религиозный общественный союз получает силы и единство из духовной величины, которая наполняет его душу не как идея, а как высшая реальность, проявляет и порождает любовь, устанавливает братские связи, вдохновляет на свершение нравственно высоких поступков, одаряет радостной силой и уверенностью и таким образом создает на месте связанности высшую личную свободу и единение, достаточно сильные, чтобы вынести и преодолеть любой, даже самый тяжелый страх.
Если удастся создание такой общины, то в ней будет достигнуто наилучшее из возможных преодолений патогенного страха и предотвращение симптомов невроза навязчивых состояний. Такая организация наилучшим способом препятствует подавлению влечений и блокаде совести, так как она не ограничивает стремление к действию сильнее, чем того требуют хороший порядок и права ближнего; она полагает конец одиночеству и страху перед властью и толпой, она гарантирует каждому его права, она открывает там, где необходимо наложить ограничения, более широкие возможности для любви, она дает возможность каждому принять участие в руководстве целым. Она предоставляет «высшее счастье детей земли – личность», но именно внутри пропитанного любовью объединения. Она не держится за амбивалентные «отеческие» отношения, как это происходит в толпе; отношения в ней похожи на уклад гармоничной семьи. Потому что так же, как предводитель представлял собой замену
Сильные, свободные от страха личности, объединившиеся в мощном союзе, находящиеся вместе не принудительно, а благодаря любви, по собственной воле подчинившись признанному авторитету, – без сомнения, так описывается грандиозный идеал преодоления страха и вдобавок по замыслу великолепная методика для получения наиболее возвышенных и делающих счастливым духовных благ, которые основаны на прочных экономических основах. Но мы должны спросить, не порушит ли систему общественного союза слабость человеческой натуры, которая не сможет дать большое число свободных личностей, которые по собственной воле подчинятся социальному и духовному целому в жертвенной любви? И можно ли при наилучшем методе борьбы с вытеснением и страхом достичь и удержать требующийся для развития союза в целом уровень сублимации и нравственности? Без сомнения, описанная община предполагает значительную ступень развития индивидуальной и социальной этики и ее подстерегает множество опасностей: когда идея сообщества теряет свою движущую силу, поднимают голову низкий эгоизм и уродливая слепая приверженность, зараженная самомнением, ненависть к другим партиям, классовая ненависть, раздробление, внутренние распри становятся угрозой для безопасности целого, препятствуя большим общим достижениям, насаждая из-за паралича любви новый страх, создавая новые примитивные массовые образования, затягивая людей, которые возвышаются над серой массой, на более низкий усредненный уровень, внушают дух инертного отрицания и подрывают устройство общины в целом, как и личностную культуру. Только подумайте, что вся система построена на минимуме принуждения и вытеснения, которые, однако, при правильном руководстве создают определенную защиту от понижения уровня сублимации! Ведь известно, что духовность может поддерживаться только при применении усилий.
Неужели по этой причине нужно отклонить свободную от массовости, основанную на личностях, хорошо организованную общину как утопию? Для определенного круга людей – без сомнения, потому что им не хватает черт личности, чтобы стать способными к общинной жизни; а это непременное условие. Однако история показывает, что благоприятные приближения к показанному идеалу имели место в реальности и могли утверждаться в ней веками. Конечно, их не так много, и они не сильно распространены, и их существование постоянно предъявляет к членам общины высокие требования в отношении сознательности, любви к союзу и его идеалам, любви к руководству, доверия к его способностям и благим намерениям, большого смирения, терпимости, принесения в жертву собственных желаний во благо воли общины, послушания авторитету без сбивания в безвольное стадо. При воспитании людей, которым предстоит стать членами общины, нужно очень тщательно формировать личность, обладающую и желающую обладать внутренней и внешней свободой, но лишенную надменности, смиренную и одновременно гордую, и с любовью привязанную к своей общине.
Не случайно существовавшие до настоящего времени общественные союзы большого охвата и длительности были связаны с верой. Швейцария создана как конфедерация на основе религии, как и протестантизм, хотя мы не будем скрывать, что они оба уже подвергались опасности массовости как банальной уравниловки, и эта опасность сохраняется до сих пор. Причины мы рассмотрим в следующем исследовании, посвященном страху и христианству.
Теперь, обладая научной основой, мы осмелимся приблизиться к нашей теме – возвышенному и неимоверно важному предмету во всей человеческой истории.
Часть вторая (историческая)
Возникновение страха и избавление от него в истории иудео-христианской религии
Глава 9. Страх и его преодоление в первобытных религиях
Сегодняшние первобытные религии, а лучше сказать, религии первобытных людей, развиваются многие тысячи лет и потому не могут тотчас же открыть тайну изначального возникновения религии. Впрочем, очень важно отметить, что чем дальше в глубь веков мы можем проследить их развитие, тем сильнее бросается в глаза сходство этих религий с определенными порождениями страха, о которых уже шла речь в первой части.
Самые примитивные религии, без сомнения, связаны с интенсивным преодолением страха. Даже мирской человек, испытывая страх, чувствует, что столкнулся с высшей силой, к которой он адаптирует свои действия и интеллектуальные отношения. Так, даже у невротиков в развитых религиях и у совершенно нерелигиозных людей может возникнуть примитивная частная религия, которая, оставаясь в рудиментарном состоянии, стоит в одном ряду с их церковной религией – что-то вроде суеверия. С вопросами, которые так волновали историков религии прошлого поколения, глубинные психологи сталкиваются при исследовании любых примитивных воздействий страха, которые продлевают свое существование как разновидность особой и частной мирской религии. Страдающий неврозом страха и навязчивых состояний ощущает мощное влияние таинственной высшей силы, точно так же, как первобытный человек ощущает существование маны, сверхъестественной силы, природа которой ему совершенно неизвестна. Макс Халлер в своем изображении примитивных религий одобрительно цитирует Витши: «Жизнь примитивных обществ можно сравнить с человеком, который идет по современной электростанции с ее машинами и кабелями высокого напряжения. Везде желтые таблички с надписями: “Не трогать! Опасно для жизни!” Обычай объединяет все эти предупреждения и правила поведения, а ритуал обозначает меры, которые нужно предпринять, когда из-за невнимательного поведения все же случилось несчастье»[117].
Не анализируя сущность проявляющейся в страхе и навязчивости невидимой силы, человек осуществляет свои защищающие от страха внутренние и внешние действия, которые непосвященному кажутся бессмысленными, но, как мы видели выше, тщательно выстроены по законам облегчения страха и ведут к иносказательному удовлетворению, хотя в их основе не лежит ни один рациональный процесс. Мы видим, как таинственная сила наделяется самостоятельным бытием и отождествляется с разнообразными духами. Галлюцинации многих невротиков, страдающих от страха, и шизофреников очень часто проявляют этот бессознательно произведенный процесс персонализации и отождествления. Но даже без видений и слышания голосов попытки определить пугающую и принуждающую силу более точно встречаются необычно часто, при этом результат этого более близкого определения входит в сознание в форме немедленно пережитого объекта, иными словами, как откровение.
Слова Цецилия Стация: «Страх – вот кто первым богов сотворил»[118], чтобы быть психологически верными, нуждаются в некотором пояснении и исправлении. Не боязнь, а страх – один из главных корней религии. Но он не единственный. Трепет и восторг близки. Как показал мастерский анализ Рудольфа Отто[119],
Я не считаю полезным рассматривать веру в сверхъестественные силы, магию и анимизм как разделенные во времени и последовательные стадии в истории религии. У людей, даже если те никогда не слышали о духах и заклинающих ритуалах, любому развитию магии предшествует видение духов. История первобытного человеческого общества нам слишком плохо известна, чтобы говорить об отдельных фазах развития в смысле поступательного представления об объекте. Привнесенные рационалистические схемы в духе Гегеля и эволюционизма нигде не окажутся столь неуместны, как в истории религии.
И религия родилась не только из страха. Да, религиозные ритуалы определенно могли развиться из навязчивых действий – мы и сегодня можем наблюдать, как люди, испытывающие страх, стучат по деревянному предмету; это и разновидность апотропеического ритуала, отвращающего беду, и элемент суеверных традиций. Магия, с другой стороны, может освободиться от страха и навязчивостей; там, где заговорами сводят бородавки, можно усмотреть и жажду наживы. Таинственные высшие силы, рожденные испуганным воображением страхом, обнаруживаются и в развитых религиях как источники ужаса; но они часто изменяются в объекты веры, приносящие радость и вдохновенную любовь, и почитаются свободно и не по принуждению; они являются инсессиями, а не обсессиями.
При образовании представлений о духах и демонах мы можем четко распознать тенденцию к защите от страха, однако нельзя сказать, что это намерение преобладает сознательно. После того как силы становятся уже не то чтобы абсолютно незнакомыми человеку – и после того как он разработал четкие способы взаимодействия с ними (жертвы, молитвы…), больше не нужно предаваться такому сильному ужасу, как перед лицом полностью неизвестной силы. Но было бы наивным умничаньем предполагать, что религиозные представления и обычаи созданы для этой цели. В гораздо большей степени их развитие происходит при очень сложных, переменчивых условиях за порогом сознания. Здесь сны, галлюцинации, внушения, пророчества, случайные происшествия, которые в светской жизни встречаются с большей или меньшей степенью необходимости, могут приобретать огромное значение. После того как мы признаем важность привязанности человека к родителям, мы уже не станем удивляться тому, что изначально неведомые духи позже идентифицируются с предками, прежде всего с отцом и матерью, и при этом сначала, поскольку являются интеллектуализациями страха, принимают злой и жестокий характер. Также мы не удивимся тому, что в благочестии первобытных людей господствуют вовсе не нравственные прегрешения и не искупительные жертвы.
Духи-покровители – творение интеллекта, тем не менее они воспринимаются как непосредственная данность; с ними можно вести переговоры, а со сверхъестественной силой такое не пройдет. Ее можно успокоить, и ее гнев (субъективно ощущаемый как страх) можно даже обратить на милость: на то и культ, созданный обществом из им же одобренных обязательных действий, призванных успокоить страх. Так разменяться даже выгодно. В страхе человек чувствует себя изолированным, в религиозном ритуале он находит единение с объектом ритуала, который пытается обратить к себе на пользу и чью благосклонность хочет снискать. В то же время человек един с собратьями по культу. Вот так уже в первобытных религиях любовь инстинктивно применена для исцеления от страха[121].
В тотемизме такое единение прежде всего устанавливается с помощью сакральной трапезы – теофагии, поедания бога. Здесь не стоит обсуждать лежащие в подсознании корни причащения. Для убедительных аргументов нужен самый разнообразный опытный материал. Пришлось бы привести ряд наблюдений за детьми и показать, что при многочисленных проявлениях териофобий за зверем, вызывающим страх, скрывается отец, а потом продемонстрировать двойственную природу отношения к отцу, которого ребенок одновременно и любит, и ненавидит, причем вытесненная в подсознание эдипова ненависть при обусловленных страхом обсессиях и инсессиях проявляется гораздо более четко, чем детская любовь. (Также поэтому злые духи раньше стали объектами культа, чем добрые.) В дальнейшем нужно было бы показать, как в поедании – этом «оральном господстве» по Фрейду – выражаются и ненависть, и любовь. (Сравните расхожие выражения: «аппетитная», «так бы и укусил».) Одни только эти исследования займут невесть сколько и выйдут за рамки нашей задачи. Ограничимся основными признаками и постановкой проблемы.
Наряду с верой в духов и демонов первобытные народы чтят верховного бога: здесь в сублимированном и идеализированном виде почитается фигура отца, свободная от любой жестокости и гнева, в которых так часто звучат отголоски сыновней ненависти к отцу. Однако с этим сублимированным богом происходит то же самое, что часто случается с философски и богословски переработанной идеей Бога. Творец мира, созданный первобытными народами, бессилен овладеть человеческой душой, захватить ее с такой же силой и пребыть в ней столь же долго, как «слишком человеческий» бог наивной народной веры. В вопросе противодействия страху верховное божество первобытных народов не особенно принимается во внимание.
Нельзя не заметить, что первобытные религии устраняли страх очень плохо, хотя и не то чтобы совсем безуспешно. Страх калечит жизнь очень многих первобытных народов; причем мирской страх часто превращается в религиозный и столь же часто усиливается из-за пласта религиозных представлений и обычаев. Вспомним о тех же табу[122], о системах правосудия и гигиены, где царят магия и вера в духов, о религиозно обусловленных садистских ритуалах, связанных с совершеннолетием у некоторых племен, о человеческих жертвах… Здесь на религиозной почве встречается распространенная патология: да, симптомы тревожного невроза больше не возникают, но ритуал создает явления, которые усиливают сам невроз. С тем же правом очень часто приходится говорить о религиозном усилении страха, и мы увидим, что оно распространяется и на высшие формы религии.
Наш обзор показал, что некоторые до сих пор необъяснимые особенности первобытных религий прояснит теория страха: это благоговейный трепет при исполнении определенных, вроде как бессмысленных, странных представлений и обычаев, навязчивые страхи при осуществлении некоторых, не имеющих рациональной ценности, действий, бесчисленные повторения магических ритуалов, власть табу… Нам также удалось понять, почему представления и действия, которые изначально служили защите от страха, сами наполняются страхом, так что мельчайшая погрешность в вере и поступках влечет за собой кару в форме страха, при этом действия, не имеющие никакого значения для нравственности, часто наказываются очень жестоко, а достойные порицания – не наказываются вообще. Все это имеет точное соответствие в неврозе навязчивых состояний и в массовых неврозах у людей нецерковных. В дальнейшем мы поймем, почему священное, способное быть интеллектуализацией страха, с одной стороны, превращается в
Глубинная психология в применении к отдельным людям раскрывает многие из этих загадок. Мы об этом уже говорили. Но мы бы пришли к совершенно абсурдным выводам, упустив из вида бессознательные процессы массового страха и его преодоления. Жаль, но я не могу сослаться на итоги наблюдений за людьми и должен ограничиться лишь общими замечаниями.
Глава 10. Страх и избавление от него в истории иудаизма
Развитие иудейской религии, как и в дальнейшем религии христианской, демонстрирует непрерывное чередование: а) стадий ослабления страха и навязчивых состояний и б) стадий их формирования. За освобождающими преображениями, проявляемыми в личностях пророков, следуют длительные периоды преобладания масс, усиливающие страхи и навязчивые идеи. Мы кратко представим эти колебания и, насколько позволит небольшой объем, покажем их причинную взаимосвязь с помощью двух теорий: теории страха и компульсий, а также отчасти теории психологии масс.
Древнесемитская религия до Моисея
Древнесемитская религия до Моисея известна нам лишь в общих чертах. Она отличается полидемонизмом и магией[123]. Умиротворения требуют боязнь смерти, болезней, роковых явлений природы, но прежде всего, как и во всех первобытных религиях, угрызения совести и страх, рожденный чувством вины.
В Ханаане были найдены скелеты – останки принесенных в жертву. Вероятно, людей замуровали живыми в стену дома ради успокоения демона того места, где предстояло построить жилище. Или, как предположил Грессман, духи жертв должны были стать защитниками от злых, демонических влияний[124]. Убивали и мужчин, и женщин, и детей, без сомнения, первенцев. На детском кладбище в Гезере покоятся только останки новорожденных, проживших не больше недели. Только двое дожили до шести; на их скелетах обнаружены следы огня[125]. Хотя недавно предназначение этого детского кладбища оспорил Айсфельдт[126], этим не опровергнуть практику принесения в жертву первенцев и, очевидно, этот ритуал можно понять только как преодоление страха с помощью религиозных представлений. Чуть позже, но еще до Моисея, предки израильтян верили не только в злых духов, но и в добрые божества[127]. Чем чаще появляются такие личные, доступные божества, тем больше отступают демонические и колдовские, переходя в свиту бога[128]. Дум предполагает, что на юге Ханаана перед рождением Моисея процветала вера во многих местных Яхве[129]. Однако все больше сторонников у Штаде, считающего, что Яхве изначально почитали мадианитяне, и обитал Он на Синае[130].
Моисей
Как известно, Эдуард Мейер и Густав Хёльшер оспаривают существование Моисея. Но большинство историков верят, что могут четко распознать историческую личность за мифической ветхозаветной фигурой. С психологической точки зрения они правы: религия семитов до Моисея не проявляла черт, характерных для Израиля, и невозможно поверить, что множество людей, тем более целый народ, создали бы новую веру без сильной, самобытной, гениальной пророческой личности[131].
Моисей, наделенный пророческим даром, был предначертан стать предводителем. Он вывел из рабства родственные племена семитов, до этого жившие в земле Гесем и страдавшие от притеснений египтян, объединил их с родственными племенами мадианитян и дал им Яхве как общего Бога. Ныне невозможно определить и то, сколь многие черты Моисей, зять мадианитянского священника Иофора, заимствовал из религии тестя и перенес на почитание Яхве, и то, и почитал ли Яхве сам Иофор. Разумеется, Моисей не занимался сознательным осмыслением; его переживание было пророческим и чисто психологически, но необязательно с точки зрения теории познания, родилось из бессознательного.
Новое религиозное учение, которое лучше всего выражается формулой: «Израиль – народ Яхве, Яхве – Бог Израилев» содержит «изначальный и неизменный принцип, господствующий на всем протяжении последующей политико-религиозной истории»[132]. Вот его суть:
(1) Яхве избрал израильтян Своим народом, чтобы быть их спасителем и помощником. Так в религии, где до этого момента царил страх, появляется элемент доброты и любви. Из чистого милосердия и справедливости Яхве взял Себе пребывающий в рабстве народ, бессильный себя защитить[133]. Так религиозные отношения приобретают, во-первых, массовый, а во-вторых, этический характер. Моисей направил религию народа на нравственность[134]. Ее обоснование лежит в истории народа.
(2) Яхве в первую очередь Бог войны, помогающий своему избранному народу; Он – не Бог плодородия и уж тем более не творец. Но силами природы Он, конечно, управляет, иначе не смог бы стать спасителем Израиля. Без чуда, которое сделало возможным проход через Красное море (Исх. 15:8), Израиль бы пропал. (Грессман полагает, что причиной чуда стало землетрясение[135].) Но в роли защитника народа Яхве проявляет Себя преимущественно как воин-герой (Исх. 15:3).
Поделиться книгой: