Христианство и страх

Больная, которую я наблюдал, каждую ночь ложилась в кровать с расставленными в стороны руками и просила приколоть ее булавками к простыне. Так она каялась в невольном сексуальном самоудовлетворении и исключала возможность его повторения.

Мы должны подчеркнуть важную разницу между навязчивыми фантазиями и действиями: действий можно избежать силой. Когда навязчивые фантазии, свободные от страха, возникают с трудом, например, мешает логика (там, где у нее еще сохраняется сила), тогда страх, от которого защищает обсессия, возникает снова. Однако чаще всего разумные возражения не одерживают верх. – Если же удается предотвратить навязчивое действие, на котором делается акцент, снова возникает страх невероятной интенсивности и тем подтверждается тесная связь между навязчивым компенсаторным действием и страхом.

Один из моих пациентов трогал все электрические провода, до которых мог дотянуться, стоя на полу и чаще всего удалив изоленту. Он постоянно подвергал свою жизнь опасности, и после долгой и полной слез борьбы отец заставил его поклясться, что тот оставит это занятие. Однако больной стал испытывать столь мучительный и непереносимый страх, что через месяц отец, снова пролив немало горьких слез, взял свои слова обратно и готов был рискнуть жизнью сына, лишь бы не видеть его в таком состоянии.

При насильственном препятствовании навязчивому поведению его обычно заменяет другое, еще более мучительное.

От рассмотрения дальнейших различий между навязчивыми фантазиями и действиями для наших целей мы можем отказаться.

Магический характер обсессий

Под магией мы понимаем планомерное произведение определенных действий с помощью таинственных сил, которые мы считаем сверхъестественными. Иными словами, человеческие действия приводят сверхъестественные силы в движение. Навязчивые фантазии или действия, намеренные или нет, часто связаны с верой в их магическую силу (ее еще неверно описывают как «веру во всесилие мыслей»).

Вспомним о пекаре, который, несмотря на протесты разума и веры, не мог отделаться от мысли о том, что высказанное им проклятие стало причиной смерти клиента.

У подростков неимоверно часто присутствует безобидная навязчивость – вера в приметы. Причиной всегда является страх – например, перед сложными вступительными экзаменами. Подросток говорит себе что-то вроде: «Если добегу до угла раньше трамвая, то сдам экзамен» или: «Не успею до верхней ступеньки, пока не закроется дверь – не повезет».

Сверхъестественное действие может ожидаться как во внешнем, так и во внутреннем мире.

Юноша испытывал беспокойство – за которым таился безотчетный страх, – каждый раз, когда проходил мимо стены и задевал ее рукой. Страх прекращался только тогда, когда он касался стены другой рукой. Он страдал от мысли, что ему не хватает «внутреннего равновесия». Благодаря навязчивому действию – прикосновению к стене сначала одной, а потом другой рукой – он символически восстанавливал нарушенное равновесие и испытывал удовольствие. Если он усилием воли заставлял себя отказаться от этого компенсаторного акта, то испытывал сильный страх.

Поистине, стоит исследовать истоки этой навязчивой магии – из которой, без сомнения, возникло магическое искусство, в связи с чем она может претендовать на большой интерес со стороны религиозной психологии. Тот, кто чувствует неодолимое побуждение к психическим или физическим навязчивым действиям, даже несмотря на самое активное сопротивление, чувствует, что испытывает действие чужеродной силы. Сперва он не обращает на нее внимания; она совершенно загадочна и таинственна. Но она навязывает себя душе и реагирует на душевные действия людей, и вывод о том, что она сама представляет собой духовную сущность, лежит на поверхности. Однако, когда речь идет о магии, этот вывод часто не делается – в отличие от религии. Там, где произвольные движения обычно являются навязчивыми – или им препятствует некая навязчивость, – больной часто списывает все на «нервы». Именно «нервы» вызывают странные движения, тот же нервный тик, или вводят в ступор, или склоняют к бессмысленным действиям, цель которых неизвестна или кажется почти отсутствующей.

Если страдающий позитивными или негативными навязчивостями заметит, что его симптом проявляется регулярно в одних и только одних действиях, то, возможно, его вера в «больные нервы» будет подорвана. Или если он спокойно берется за определенные предметы, но совершенно не может прикоснуться к другим или боится их трогать, тогда он поймет, что речь не только о нервах и мышцах, а действуют и духовные факторы.

Один из моих прихожан страдал от судорог при письме, которые начались с тех пор, как он завел роман на стороне. Анализ показывает, что сексуальные мысли у него вызывает именно ручка, а не само перо. Причина легко обнаружилась, как только он обратил внимание на символизм. Еще он не мог без труда взять кошелек. Стоило коснуться денег, и он больше не чувствовал затруднений, но если он отпускал деньги, пока пальцы находились в кошельке, он не мог вынуть руку. Писчий спазм исчез после нескольких консультаций, после того как он распознал в судорогах символическое предупреждение самому себе и самонаказание. Но потом, когда он уже спокойно писал, его кисть иногда сама собой разворачивалась, так что перо смотрело вверх, и писать было невозможно. Сны подтверждали, что у него в глубине души все еще скрыто желание супружеской измены. Только после его преодоления с помощью анализа компульсии отступили.

До исцеления больной, пытаясь справиться со спазмом, яростно тряс пальцами – только так он мог с ним совладать, а на работе это обычно было невозможно, ибо над ним смеялись. Этот защитный «ритуал» помогал только на время и таил смысл: «Отбрось эти безнравственные отношения!» Конечно, он не знал значения судорог и способа, которым их преодолевал, как не знал и о том, что пантомиму требовалось заменить нравственным решением конфликта.

В то время как изначально царящая в навязчивостях сила кажется безличной, механической и действующей как природная, при ближайшем рассмотрении становится понятным, что навязчивые действия управляются определенными повелениями и запретами, то есть порождены духовными, личными стремлениями, ибо намерения не представить без устанавливающего их личного духа. Иные отождествляют неодолимую силу с демоном. Фриц Ройтер приписывал навязчивое желание напиться раз в квартал воздействию древнего змия, сатаны. Когда навязчивая идея преодолеть злодеяния, противоречащие намерениям «Я», одерживает верх, больной все реже делает вывод о присутствии божественных сил, что, между прочим, происходит и при истерических симптомах, которые предотвращают запретные действия, например – при импотенции.

Чаще всего больной не особенно размышляет о метафизической природе силы, принуждающей его к свершению тех или иных поступков. Некоторые просто позволяют себе обмануться – нервишки, мол, шалят. Можно было бы ожидать, что переживание навязчивостей, которые совершенно точно состоят на службе у нравственного порядка, станет толчком для размышлений о силе, тайно действующей в человеке; вытеснение этому препятствует, и потому достичь удается лишь примитивной метафизики. Схожесть защищающих от страха навязчивых действий с некоторыми непонятными церемониями заставила Фрейда сказать: «Невроз навязчивых состояний – карикатура на личную религию, одновременно и шутливая, и трагическая»[91].

При определенных обстоятельствах навязчивости встречаются вместе с галлюцинациями, как у вышеназванной «ведьмы XX столетия».

Когда речь идет о «магии», где сверхъестественная сила воспринимается как безличная, или о «волшебстве», где подразумевается личная сверхъестественная сила (однако различия нельзя провести последовательно), тогда неважно, обозначается ли первая как неизменно предшествующая во времени, даже если в целом это так[92].

Невроз навязчивых состояний и искусство магии предпочитают действовать иносказательно. При навязчивых симптомах «одержимый» чувствует, что находится во власти неодолимой силы, и часто невыносимо страдает. Мы видели, как при компульсивно-невротической защитной церемонии, воображаемой или драматизированной, одержимый с большим или меньшим успехом возносится над страхом и страданиями. Часто ему удается полностью снять проклятие. Тогда он становится господином неизвестной силы, прежде его угнетавшей. Раб таинственных воздействий превращается в победителя. Если до этого его понуждала к действиям некая разновидность потусторонней магии, то теперь он возвысился и сам принуждает к действиям неодолимую трансцендентную силу.

Для психологов очень увлекательно наблюдать, как при обсессии человеческая, мирская магия инстинктивно противопоставляется волшебству, действующему через трансцендентальные силы, и оба вида работают по одинаковым методам, а главный смысл действия искажается. Здесь речь идет обо всех видах магии, которые встречаются как при неврозе навязчивых состояний, так и в магической практике, в том числе и в тактильной магии, и в имитационном или «гомеопатическом» волшебстве.

Леди Макбет неодолимо жаждет вымыть руки. В состоянии бодрствования, как это следует из аналогии, она не знает (как нам приходится думать по аналогии), что пытается совершить, однако совершает это в состоянии сомнамбулы. – Магический путь удаления бородавок: на веревке завязывают узелки – столько, сколько нужно удалить бородавок, – и опускают ее в родник. Вода должна смыть в одном случае кровь, а точнее вину за убийство, а в другом – бородавки.

Черную магию сглаза удавалось отвести, когда мать мальчика, который боялся дьявола, провожала сына взглядом, или когда человек, боявшийся числа 13, смотрел на церковную колокольню.

В этой связи Фрейд справедливо замечает: «Основные навязчивые действия невротиков на самом деле имеют полностью магическую природу»[93].

В защитных обсессиях страдающий навязчивостью реагирует в точности на те же методы, как и те, которые послужили причиной страха. Здесь себя проявляют символизм, иносказание и психическая гомеопатия, как в народной магии или во многих обрядах, связанных с жертвоприношением.

Как это возможно, ведь невротик не знает об этих методах и явно не может их распознать? И как практика магии начала сознательно совершать то, что инстинктивно совершает отвращающий беду навязчивый ритуал? Ответ таков: защита от невроза навязчивых состояний не изобретается сознательно, а порождается инстинктивно, как и мучительная навязчивость; и более того, защита от страха развивается при тех же условиях, что и все остальные невротические симптомы, рожденные в подсознании – то есть при вытеснении и цензуре. Здесь нам не хватит места, чтобы показать это в подробностях.

Там, где есть страдание от навязчивой идеи, магию совершает неодолимая сила; там, где навязчивость удается изгнать, магию совершает «Я», – однако обе магии принадлежат одной и той же личности. Можно сказать и так: там, где имеет место защита от невроза навязчивых состояний, «Я» занимает место неодолимой силы и узурпирует ее оружие.

Влияние этой компульсивной силы, переживаемое субъективно, в воображении предстает как распространение во внешний мир, и то же самое объяснение приписывается человеческим защитам от принуждения, с помощью невротико-магических средств. В этой связи мы можем понять так называемую «веру во всесилие мыслей». Выражение, которое Фрейд перенял у одного из своих больных, не особенно удачно. Речь не о всесилии; на деле другие лишь узнают мысли пациента, а сам он – мысли других, причем таинственным, необъяснимым с естественных позиций и, следовательно, магическим образом; имеют место и соответствующие эффекты, которые хоть и ограничены в сфере действий, все еще считаются достаточно сильными, чтобы убить человека. Эта вера невротиков, а точнее, суеверие, – особый случай компульсивной магии. Но мы не должны упускать и то, что вера в магический перенос фантазий и сил имеет место, когда такие мысли или действия происходят лишь один раз; им незачем становиться стереотипными сериями.

Вот пример того, как мыслям других приписываются магические свойства. Девушку в двух магазинах охватывали страх и беспокойство, когда там горел свет. То же самое происходило на вечерне в церкви. Эти симптомы проявились у нее уже после того, как множество других, более важных, благодаря душепопечительскому анализу исчезло. Болезнь была вызвана эротическими конфликтами, восходившими еще ко времени ее конфирмации. Многие годы она поддерживала сексуальные отношения с одним женатым родственником. Теперь она их прервала и хотела обрести мир с Богом. В магазинах она только тогда испытывала страх, когда ее могли видеть стоящие на улице люди. Странным образом она боялась того, что они увидят ее нечистую совесть. Совесть мучила ее больше всего, когда вместе с матерью она посещала вечерние службы и концерты в церквях, тогда как вне церкви она успешно убеждала себя, что у нее есть право на свою «чистую и благородную» любовь. Страх на вечерних богослужениях был бессознательной регрессией к тем ситуациям, во время которых она не могла сдержать свою совесть. В освещенных магазинах она по необходимости была на виду. Прежде она не придавала значения тому, что о ее поведении думают люди. Но теперь она наказывала себя тревожной фантазией.

Теперь понятно, почему невроз навязчивых состояний напоминает магию: он старается через отношение к образу или имени повлиять на обозначаемый ими объект. При компульсии человек, например, не может коснуться зонтика или ручки подвального люка, ибо те приобретают фаллический смысл, что ясно видно из множества подобных случаев. Страх прикосновения на самом деле обращен не на запретный предмет, а на нечто иное – на объект, который остается вытесненным, чтобы избавить сознание от страха, рожденного чувством вины.

Один из моих пациентов, молодой человек, пошил себе весьма широкие брюки, опасаясь, что иначе, наклонившись, он может испытать греховное сексуальное возбуждение. Он не производил никаких аутоэротических действий, и совесть его была спокойна, но позднее у него развился страх подвальных люков и зонтов, открывание которых сильно его возбуждало и создавало впечатление запретного. Однако он не осознавал, что те символизировали эрекцию и мастурбацию.

Прежде чем совершить убийство, преступник пытался прикончить ненавистную жертву так: он вбивал гвоздь в сердцевину молодого дерева и произносил имя жертвы. Лишь после того, как это не принесло результатов, преступление было совершено в действительности.

Навязчивые действия, подобно магии, стремятся к цели, которой не достичь в реальном мире без помощи неких неведомых сил, которым приписывается метафизическая значимость, хотя за ними, конечно, скрывается бессознательное. Здесь незачем рассматривать возникающие при этом регрессии в инфантилизм и примитивность.

Компульсии и педантизм

Многие навязчивые действия только тогда оказывают успокоительный эффект, когда осуществляются с дотошной точностью. Малейшая оплошность не только делает навязчивый ритуал бессильным, но часто даже усиливает страх. Это тем более странно: ритуалы практически бессмысленны, и только во время анализа удается найти причину, по которой точнейшему осуществлению навязчивой церемонии придается такое большое значение.

Один невротик, принимая ванну, обязательно должен нырнуть и сосчитать до 39, чтобы успокоиться. Если он считает слишком быстро, его охватывает страх, что он мог пропустить число, и он должен начать сначала. Он еврей, а ритуал несет смысл самонаказания – у евреев допустимы только 39 ударов плетьми (2 Кор. 11:24). Погружением под воду больной выражает стремление к очищению (ср. крещение Иоанна), счетом – раскаяние, и оба действия принимают форму самонаказания.

Один католический священник, страдающий навязчивым страхом, обратился ко мне за душепопечительской помощью. Уже лет десять он не мог выполнять свои обязанности: после причастия ему неодолимо хотелось вытереть блюдце для гостий, а его мучил вопрос, являются ли непропеченные места гостий истинным Телом Христовым или нет. Он молился, желая обрести ответ, и получил его, но покой продлился недолго. Его охватил страх, и ему пришлось снова молиться о том, чтобы получить уверенность в ином ответе, однако страх опять утих лишь на короткое время. Та же тревога терзала его и в связи с переводом Библии. Он знал греческий и замечал ошибки в официальном переводе святого Иеронима. Чему верить: оригинальному тексту или переводу, принятому Церковью? Одно время он молился и так, и так, не сумев обрести мир в душе. Так он страдал от противоречащих навязчивых идей. (Это случается часто. Иногда больной обходит камень справа, но навязчивая идея заставляет его свернуть, обойти камень слева, и он боится, что все же должен был обойти справа). Священник держался высоких нравственных стандартов, и невроз навязчивых состояний покинул его лишь тогда, когда мы вывели в сознание конфликты, восходящие к раннему детству, и нашли для них решение, удовлетворяющее его совесть.

Мы помним, что во многих религиях церемония должна совершаться с дотошной точностью. Жрецы Заратустры считали, что мельчайшего отклонения от литургического порядка или малейшей оговорки достаточно для того, чтобы объявить всю церемонию недействительной. И Лютер боялся того, что самая незначительная ошибка, забытое слово, неправильное движение сведут на нет истинность Тела Христова[94]. Для каждой ортодоксальной религии поразительно характерен страх перед таинственными, иррациональными писаниями священной книги, перед церковной догмой или деталями церковной церемонии (таинства), которые мы столь часто встречаем в ритуале невротиков. Эту загадку решает лишь глубинно-психологическое обоснование невроза. Но уже сейчас стоит отметить: есть очень значительные различия, возникшие в связи с коллективностью культа, и до сих пор им придавали слишком мало значения. Мы обратимся к ним позднее.

Очень важно то, что навязчивая фантазия или действие, призванные снять страх, сами могут быть наполнены сильнейшим страхом. Именно это перенесение страха заставляет человека дотошно цепляться за тексты, догмы и церемонии и фанатично и беспощадно гневаться на скептиков. Жестокость к еретикам большую часть своей злобы получала из страха: ведь под угрозой были способы его умиротворения!

Обсессии и инсессии

Под обсессией мы понимаем представление или действие, которое нам навязывается или пытается навязаться. Оно в прямом смысле «наседает на нас», как говорится в его названии, или мы чувствуем себя «одержимыми» им. Кроме того, мы его отвергаем.

Но есть обилие представлений и действий, которые мы одобряем и считаем своими произвольными свершениями, когда на самом деле, несмотря на кажущиеся принципиальные различия, они по истокам и структуре являются близкими родственниками обсессий и даже легко в них переходят. И такие фантазии, и такие действия призваны отгонять страх.

В качестве примера приведу очень частые и разнообразные привычки при гулянии по улице: в определенном возрасте их формируют почти все, не воспринимая их как навязчивость. Некоторые тщательно избегают линии, соединяющей два бордюрных камня на тротуаре, многие с такой же обязательностью на эти камни наступают, иные время от времени делают и то, и то. Если они при этом обратят внимание на свои странно длинные или короткие шаги и постараются этого избегать, то вдруг поймут, что у них это или вообще не получается, или получается лишь на короткое время, и тогда начнут воспринимать эту привычку как навязчивость, хотя обычно она не приносит особого неудобства. При внимательном исследовании обнаруживается, что упомянутыми стратегиями управляет символизм выражений «преступить черту» и что речь все время идет о некоторой, пусть даже незначительной, попытке отогнать страх и часто уклониться от него.

Один юноша, за которым я наблюдал, следовал этой привычке перед домом пастора, который проводил его конфирмацию. Он преодолевал свой страх, исходящий из чувства вины, и с помощью пантомимы выражал мысль, что не виноват ни в каких «преступлениях». Другой, который в определенных местах бордюрной дорожки делал определенное число шагов по каждому камню, независимо от того, короткими те были или длинными, и считал при этом шаги, во время анализа заметил, что таким образом отвлекался от непристойных рисунков на противоположной стене[95].

Условия возникновения таких мнимо произвольных привычек, которые легко переходят в навязчивые действия, одни и те же, только в одном случае «Я» их поддерживает и совершает с чувством свободы, а в другом – отвергает как тягостные и навязанные. Случается, человеку удается наладить компромисс с навязчивостями, и те действия, которые до этого осуществлялись с чувством внутреннего сопротивления, он производит по собственной воле. Инсессия дает иллюзию свободы.

Навязчивости называют обсессиями (первый слог подчеркивает положение «Я»), а инсессиями я называю любые фантазии, чувства и действия, такие же по истокам и сути, но рожденные по воле самого «Я».

Иногда все поведение человека заморожено в состоянии компульсивной строгости и устремлено в особом направлении силами, действующими в его подсознании. Таковы люди с компульсивным характером. Они не чувствуют навязчивых идей, ибо ассимилировали со своим «Я» невроз навязчивых состояний и предали себя не обсессии, а инсессии. Их состояние также не считается патологическим. И, тем не менее, силы, действующие в глубине их душ, могут привести их в самые необычные жизненные ситуации – «заставить, но не покорить», как говорили во времена Кальвина. Часто они гораздо радикальнее уродуют свою жизнь, чем обычный невротик. Их тяга к обществу, как правило, сильно ограничена во многом, а то и во всем, вплоть до полной асоциальности. Но если, при удачном стечении обстоятельств, эти утраты компенсируются значительными достижениями в других областях, итог их жизни может оказаться необычайно успешен; впрочем, в жертву этому приносится их счастье.

Религиозно-психологическое исследование страха должно отметить это различие уже хотя бы потому, что оно проявляется при некоторых проявлениях набожности, например, при откровениях свыше. Часто некая мысль, сперва воспринимаемая как собственная, в дальнейшем возводится к непосредственному сообщению от трансцендентной силы, часто от Святого Духа – и наоборот. И еще нужно иметь в виду, что есть такие обсессии и инсессии, которые случаются лишь раз и не повторяются.

Глава 5. Успехи и неудачи защиты от страха

Успехи: снижение страха, сублимация, нравственное развитие. Неудачи: мучения, утрата любви, моральная травма

Страх – одна из самых тяжелых угроз душевному здоровью. Нунберг объясняет в своем «Общем учении о неврозах»: «При психоневрозе, как правило, невротические симптомы приходят на смену страху. Их связь инверсивна: там, где возникают симптомы, исчезает страх или его интенсивность уменьшается»[96]. Как правило, так оно и происходит, но уменьшение страха при возникновении невротического симптома часто очень незначительно. Поэтому я говорю о неврозе навязчивого страха в тех случаях, когда страх играет в компульсии значительную роль, в отличие от других неврозов навязчивых состояний, когда этого не происходит или когда роль страха мала. В качестве примера приведу одну больную, которая постоянно в страхе спрашивала: «Вы уверены, там ничего? (= там нет занозы?)». Каждый день по шесть часов, под присмотром двух надзирательниц, она должна была мыться, стоя в ванне, а по ночам просила привязывать себя к простыне с широко раскинутыми руками. Почти все ее силы много лет уходили на совершение навязчивых действий, которые она превратила в культ. Она испытывала невыразимые страдания. Когда другие люди ее успокаивали, то это действовало только на короткое время. Снижение страха неврозом может вести к полному краху жизни и ужасным страданиям до конца дней. Другие формы невроза могут или проходить достаточно благополучно, как легкая фобия, которую уже потому можно считать незначительной, что можно легко избегать причин для ее возникновения – например, при той же горной болезни. Очень многие слабые невротические симптомы воспринимаются как нормальное явление. К ним относятся как к незначительным глупым привычкам, и это справедливо. И неврозы характера, развившиеся на почве страха, обычно не считаются патологическими, если не достигают высокого уровня – надменности, робости, лживости, многих форм криминальности. При очень многих неврозах искажения характера приносят с собой несравненно больше страданий, чем патологические симптомы в медицинском смысле.

Некоторые могут развить навязчивые фантазии до такой степени, что страх на время исчезает, если навязчивый ритуал совершается без помех. У других страх снижается лишь немного (при неврозах навязчивого страха).

Но нельзя забывать, что без страха не возникли бы многие из величайших достижений человечества в науке, искусстве, морали и религии. И более того, понятие патологии обусловлено в том числе социологически и до определенной степени подчинено тому, что в некий временной отрезок принято считать здоровьем. Ценные последствия страха часто встречаются вместе с губительными. Нет, Кьеркегор, конечно, слишком далеко заходит, защищая страх. Его фраза: «Чем меньше страха, тем меньше духа»[97] ложна по сути. Она – лишь прославление его собственного патологического страха, который со временем превратился в пожизненную меланхолию. Философ выдает нужду за добродетель. Но в его фразе скрыто разумное зерно. Бессовестные люди, живущие инстинктами, не испытывают страха, рожденного чувством вины. В столь обобщенной форме нелогично предполагать и обратное, будто страх – не признак несовершенства. Все зависит от того, чем кончатся попытки защититься от него: победой или поражением. Совершенно хороший человек – живи такой на свете – не ведал бы страха, ибо не знал бы чувства вины и всегда мог бы утолить жажду любви в возвышенном смысле. Нанесение вреда эффективности и удовольствиям в одном месте может, как открывает нам навязчивый характер, породить равные или более чем равные компенсации в другом; и в таком случае было бы ограниченно говорить об этом только в критериях физического здоровья. Успешная сублимация по своей ценности, без сомнения, не уступит облегчению страха.

Наибольший триумф отторжение страха празднует, очевидно, при любых находящихся в его распоряжении фантазиях или действиях, не только свободных от страха, но и воспринимаемых как высочайший восторг, свобода и привилегия. К сожалению, нередко их оберегают с фанатичной дотошностью, а их оспаривание вызывает гнев, негодование и активную борьбу против напавшего. Если это инсессии, то люди с негодованием отвергают довод о том, что те отчасти возникли из-за невроза, – что, кстати, необязательно наносит вред их достоверности, сколь бы очевидными ни казались психологам реальные факты. Энергия, которой они наполнены (сверхценность), рождается из воли к удержанию страха на расстоянии. Чем сильнее страх, от которого нужно защититься, тем более сильными должны быть фантазия или действие, призванные преодолеть этот страх. Об исцелении здесь речь, конечно, не идет.

Некоторые могут развить компульсии до такой степени, что страх полностью исчезает, если навязчивый ритуал проводится без помех; некоторые таким образом испытывают только облегчение страха; для этих часто встречающихся случаев я предложил выражение «невроз навязчивого страха».

Пример: молодой человек пылко поддерживал требование отделения Церкви от государства, которое не уставал прославлять как огромный шаг вперед. Он переводил на эту тему любой разговор, и потому над ним часто смеялись. Во время анализа выяснилась следующая причина появления сверхценной идеи: молодой католик страдал от неудачного брака родителей и испытывал невротическую блокировку чувства любви, симптомом которой был страх. Он считал, что развод – правильное решение, но Католическая Церковь запрещает разводы, и то, что родители просто разъехались, стало для него невыносимым. Он перенес конфликт в область политики: государство у него представляет собой отца, а Церковь – мать, что соответствует роду этих слов в немецком. В политике для него разрешение конфликта возможно, и потому он столь фанатично взялся за эту проблему. В стремлении защититься от страха таится причина многих капризов и причуд, не имеющих ничего общего с тем, чему посвящены.

Но в борьбе с навязчивыми идеями, словно в болоте, тонет так много душевных сил, и так мало остается тех, какие можно направить на любовь, что мы не можем говорить об удачной сублимации. Пусть этика и религия решают, как лучше всего бороться со страхом. Если понимать под сублимацией вместе с Фрейдом замену сексуальной цели «более отдаленной и более ценной для общества»[98], то при определенных обстоятельствах нравственное развитие (при котором, в соответствии с сексуальной этикой Иисуса, также нужно одобрить и секс, о чем мы еще скажем), или, в религиозных терминах, полное предание себя Богу, нужно отметить особенно, как наилучший способ совладания со страхом; оно включает в себя исцеление от страха и его невротических воздействий, а также оптимальные компенсации.

Также стоит отметить, что страх и борьба с ним оказывают сильное влияние на философские и религиозные воззрения[99]. Не нужно быть блестящим знатоком людской природы, чтобы узнать в богословии Кьеркегора или в его полемике с Мартенсеном и Церковью отражение его страха, а точнее – страха, рожденного чувством вины и тесно связанного с его отношением к отцу. Другим удается полностью преодолеть страх, и всей своей религиозной жизнью они выражают радость от обретенной свободы в любви Божией.

Медицинский подход (применяемый в сути проблемы) ведет нас к заблуждению: он подразумевает, что любой страх – это нечто плохое, а любое устранение страха – победа. Нет ничего более неправильного! Попытка устранить страх может нанести ущерб всей личности, и, возможно, этого недостатка не избежать. Так, например, любой невроз навязчивых состояний связан с потерями в любви, даже если он сам особых проблем не вызывает, и энергия, которая могла бы пойти на принятие нравственных решений, тратится на компульсии. И наоборот, из конфликтов, связанных со страхом, могут возникнуть высочайшие сублимации: для медицины и жемчужина – итог болезни. Врач как таковой призван лишь изгнать страх, мешающий пациенту. Религиозный психолог и специалист по религиозной гигиене придерживаются иных взглядов.

Принципы диагноза

Нельзя предсказать, получится ли защититься от страха, если нам известна лишь его степень. Порой тяжелейший страх преодолевается легко, а легкий устранить почти невозможно.

Страх может быть определенным симптомом болезни, но иногда овладевает и здоровым человеком. Если не брать во внимание некоторых органических заболеваний, которые нас сейчас не интересуют, страх играет главную роль при тревожных неврозах, при меланхолии и в депрессивной фазе маниакально-депрессивного психоза в циклотимии (два последних случая часто трудно отделить друг от друга). Но сильный страх может присутствовать и при шизофрении в кататонической и параноидной формах, и при прогрессирующем параличе. В чистом виде, между прочим, в действительности они почти не встречаются, таким образом, некоторые авторитетные психиатры даже говорят о «едином фундаментальном психозе» и отрицают существование вышеназванных болезней, потому что в каждом конкретном случае соединяются различные типы, хотя главенствовать может только один или другой.

В то же время мы придаем особое значение тому факту, что у здоровых людей очень часто встречается приближение к различным типам упомянутых болезней; при этом решающую роль в том, будет ли человек причислен к больным или к здоровым, играет положенная в основу норма и более или менее строгое следование ей. Поражает «эластичность» утверждения о том, что болезнь – это помеха в нормальном состоянии пациента, значительно ослабляющая самочувствие и работоспособность последнего. Нельзя смешивать понятия «отклонение от нормы» и «болезнь». Нет абсолютно нормального тела, но бородавки, выпадение волос, родинки обычно – хоть и не всегда – к болезням не причисляются.

Исцеление любовью

Теперь обратимся к тем случаям, когда крах потерпели все способы защиты от страха – и эмоциональные (вытеснение; замена другими эмоциями: гневом, унынием, жаждой мести), и интеллектуальные (фантазии, призванные снизить страх; компульсии), и замещающие действия, содержащие символическое разрешение конфликта – особенно действия навязчивые. Вслед за этим приходит неудовлетворительное состояние, и требуется помощь. Возможно, это непереносимый страх вины, или мучительная навязчивость, или истерическая боль, или иное душевное страдание, связь которого с виной или со страхом, ею рожденным, порой удается распознать только после тщательного исследования. Так как любой страх (в противоположность боязни) рождается из блокировки чувства любви в самом широком смысле этого слова (1 Ин. 4:18), то очевидно, что речь идет об освобождении любви, о создании для нее нового канала и о самом влечении к жизни.

Преодоления возникшей боязни с помощью любви мы коснемся лишь слегка. Кошки, которые обычно боятся собак, бьются с теми, если их котятам грозит опасность. Так и у людей – любовь вызывает высшую храбрость. Это несложно заметить как в мирные, так и в военные времена. Но обратимся к освобождению от страха.

Даже когда страх удалось умиротворить на короткое или долгое время, внутреннее равновесие, опять же, может разрушиться. Это происходит тогда, когда голос совести, в особенности под воздействием внешних влияний, начинает судить более строго или иначе, чем прежде, или если усиливается склонность к обвинению, или если фантазия, вызывающая страх, достигает критической степени и кажется непереносимой, или когда защитные навязчивые действия наталкиваются на препятствия. Тогда приходится искать и находить новые фантазии и личные ритуалы. Часто, когда эти поиски принимают мучительный характер, новый способ борьбы со страхом с силой вырывается из подсознания и воспринимается как озарение или чудесное откровение, часто сопровождаемое чувством максимального удовольствия.

Эта новая и сильная фантазия, устраняющая страх, может создать столь удачные возможности для воплощения любви в жизнь, что уход во власть навязчивых идей – относительная защитная мера против страха – становится излишним. Страх и компульсии отступают, ибо замещающее удовлетворение в виде фантазии стало удачным решением конфликта между совестью и противоречащим ей влечением, – того самого конфликта, который прежде решался плохо через машинерию симптомов. Многие из самых влиятельных инноваций в религии возникли именно в такой борьбе, направленной на более полное преодоление страха. Может, совесть больше не находит успокоения в прежней вере; или влечения непреодолимо воспротивились их традиционному укрощению; или логические аргументы повредили рационализированную структуру веры – и в итоге может сформироваться новое убеждение, которого достаточно для требований различных душевных инстанций. Тем самым – и мы не скажем здесь ничего неожиданного – решающий момент состоит в открытии нового дара любить и новой способности вершить жизнь через сублимацию, нравственное поведение и полное предание себя Богу; и неважно, является ли аргумент, при помощи которого это осуществляется, логически совершенным и адекватно реалистичным.

Освобождение от страха, рожденного виной, и от воздействий неудачного отторжения страха, прежде всего от навязчивостей, может проходить интуитивно или системно; оно может следовать за актуальным опытом (часто после долгих мучительных раздумий) или идти по научным принципам. Было бы самонадеянно и дерзко для психологии настаивать на том, будто строго методичное преодоление страха и навязчивостей априори более выгодно. Грандиозные творческие вдохновения религиозной истории, пережитые людьми, испытавшими их как откровения, не только устраняли страх и навязчивости, но во многих случаях вели за собой столь высокие культурные достижения, что лишь скучный интеллектуализм, неспособный постичь смысл высших человеческих ценностей, мог отзываться о них пренебрежительно. И только педант способен видеть высшую цель в самом преодолении страха. Нужно ли презирать жемчужину, если та возникла из-за болезни раковины?

Осуществление любви, ведущее к преодолению страха, рожденного виной, в светской практике направлено прежде всего на отдельных людей, а в случае анализа – главным образом на аналитика («позитивный перенос»). Но важность аналитика просто в том, что он выстраивает мост в мир людей. Впоследствии этот мост может рухнуть. В христианском избавлении от страха, вызванного угрызениями совести, любовь направлена на Христа или напрямую на Бога, который при этом превращается из карающего Яхве в любящего Бога Отца, о котором проповедовал Иисус. Если говорить о религиозном переживании, то в определенном смысле каждый христианин, исцеленный от страха вины и вызванных тем невротических симптомов, переходит из иудейской веры в христианскую. Психологически более точно мы могли бы сказать: каждый, кто исцелился от греха на религиозном пути, чувствует себя обращенным из ветхозаветной веры в христианскую. «Совершенная любовь изгоняет страх». Конечно, обретшему благодать чаще всего неизвестен тот факт, что освобождение от иудаистского невроза навязчивых состояний через евангельскую форму религиозного переживания, основанную на любви Божией, согласуется с обращением из определенного вида иудаизма в христианство. У людей нерелигиозных все происходит примерно так же[100].

Анализ подсознания

Не менее важно подчеркнуть еще один факт. Есть ценнейшие средства, призванные совладать со страхом и преодолеть те навязчивости, которые неспособны вывести конфликт на свет и, несмотря на присутствие рационализированных размышлений, оставляют его в бессознательном и ведут к замещению – «малому злу». Но существует неимоверно много невыносимых страхов и мучительных компульсий, которые просто нельзя так прекратить. Никто не ждет от религий, нравственных учений и ритуалов, что они устранят каждый страх и все неврозы навязчивых состояний. Здесь требуется аналитическая помощь – форма духовной заботы, строго методичная, основанная на принципах науки и доведенная до практического совершенства ради атаки на болезнь. Об этом аналитическом глубинном душепопечительстве, при котором решающее значение имеет активация нормальной способности любить, здесь не стоит говорить более подробно[101].

Избавление от страха. Анализ и синтез

Скажем еще несколько слов об избавлении от страха. Опытно-интуитивный способ избавления от страха, который всегда происходит после снятия «блока» любви, может идти двумя путями. Первый – признать осуждающую совесть в качестве авторитета и попытаться уладить конфликт, из которого рождается чувство вины, с помощью более точного исполнения ее заповедей, действительного или символического; это, если можно так сказать, наиболее эффективное обязательство. Так происходит, например, при символическом жертвоприношении, через принятие наказания, или когда внешнее искупление (та же искупительная смерть жертвы) происходит ради упомянутой личности. Здесь имеет место своеобразный отказ карателя от преследования виновного, и справедливость обрушивается на другого, а не на того, кому вменено наказание. Измениться может и осуждающая роль совести, когда в ее грозный характер добавится всепрощающая любовь, – это процесс, сопровождаемый своего рода ослаблением. В таком случае кара заменяется помилованием и, более того, помилованием добровольным, и вина прощается даром. Настоящая милость дается только в дар. Оба способа, которые мы можем назвать синтетическим и аналитическим совладанием со страхом, снижают напряжение и открывают для любви более или менее широкий путь.

Если сила, представляющая совесть, сохраняет угрожающий характер, то новые религиозные представления и ритуалы должны обрести очень сильный чувственный тон, если желают снизить уровень страха.

Синтетический метод, который постулирует волевую кару, запрещает зло со всей строгостью и делает искупление ключевым условием для избежания наказания, при устранении сильного страха необходимо применять с наивысшей осторожностью, но в то же время и очень интенсивно. Там, где страх формирует реакцию, он часто превращается в компульсию. Страх перед религиозным объектом (Богом) переносится на религиозные функции (символ веры и ритуал), и религиозные требования выполняются с дотошной точностью, а небольшое отклонение воспринимается как тяжкий грех. Страх, рожденный чувством вины, заменяется страхом, связанным с догмой и ритуалами, вступающим в действие только при нападениях на учение и на церемонии. Так новый страх или предрасположенность к нему возникает на месте старого; так новая компульсия заменяет прежнюю. Подчинившись ей, человек может ощутить высшее удовлетворение и даже свободу. Любые внешние вмешательства в новую систему удовлетворения в таких случаях ожесточенно и фанатично отклоняются, ибо в них скрыта опасность возвращения в страх и боль.

С точки зрения патопсихологии такое снижение уровня страха не замещает исцеления, даже несмотря на субъективное удовлетворение; страх постоянно подстерегает на фоне и требует того, чтобы фантазии, призванные для избавления от него, формировали мощную реакцию. Это тот же невроз навязчивых состояний, только в новой одежде. Замещающее удовлетворение успешнее прежнего, и часто настолько, что новое обязательство, которое изгоняет страх и устанавливает на его месте удовольствие, воспринимается как спасение и почитается как священное. Такое, как мы увидим, нередко происходит при смене религиозных убеждений и институтов.

Другой способ, аналитический, понимаемый в самом широком смысле, предназначен для того, чтобы полюбить саму вершащую суд инстанцию и освободить ее от жуткой строгости, препятствующей любви. В определенных обстоятельствах это может произойти даже вне сферы религии, если нравственные законы ослабляются и больше ориентируются на доброту. Религии, приписывая Богу больше доброты, благосклонности и любви, обеспечивают более заметное избавление от страха, чем этот тайный метафизический метод. Критическая и в определенной степени аналитическая работа может начаться при воздействии на замещающие удовлетворения. Тот, кто страдает от навязчивого мытья рук, может с помощью постороннего человека, того же аналитика, обратить внимание на то, что жест омовения, как предполагает совершающий его, должен очистить душу, но в действительности не может этого сделать. Или можно до такой степени усомниться в религиозных представлениях и обрядах, что те перестанут избавлять от страха – тогда страх усиливается и призывает новые защитные меры морального или религиозного характера, либо полученные от кого-то извне, либо найденные самим пациентом; эти защиты воспринимаются как освобождение не только от страха (особенно страха, рожденного чувством вины), но и от прошлых защит (догм и церемоний, наложенных внешним миром), ныне воспринимаемых как мучительные компульсии. В таком случае новые защитные меры принимаются и лелеются с величайшим восторгом. Новая вера в любовь и милость Божию также может прекратить страх, но только в том случае, если она переживается с любовью. Разумеется, нормативная инстанция и отторжение страха должны точно соответствовать друг другу.

Наряду с двумя методами преодоления страха, синтетическим и аналитическим, есть еще третий – слияние обоих, при котором создаются компромиссы. Здесь страх, рожденный чувством вины, и боязнь наказания устраняются не добровольным прощением и не прямой карой. Происходит скорее вот что: строгая наказующая инстанция воздерживается от наказания в полном объеме и удовлетворяется символическим его исполнением (принесение искупительной жертвы) или погашением вины через кого-то другого (искупительная смерть Иисуса), причем любовь и прощение входят в характеристики нормативной инстанции (Бога). Понятна обратная связь между прощением и искуплением: чем больше искупление, тем меньше требуется прощать, и наоборот. Разумеется, при полном исполнении наказания не остается места для прощения, а там, где прощается все, об исполнении наказания не может быть и речи. Психотерапевт предоставляет клиенту и выбор сублимации, и решение об аналитическом или синтетическом способе совладания со страхом; католический духовник ограничится лишь синтетическим решением вопроса, в соответствии с учением Церкви, а протестантский пастор может открыть путь и для аналитического метода (чистая милость без искупления), и для аналитико-синтетического, и для синтетико-аналитического (прощение, дарованное искупительной жертвой Христа с сильным подчеркиванием или милосердия, или искупления).

Можно ли полностью освободить пациента от страха и компульсий или возможно только новое закрепощение – это зависит от вида и силы блокировок, порождающих страх. Этим обусловлено и то, что новая привязанность или новое освобождение (спасение души), которые доставляют величайшее счастье одному, другого оставляют равнодушным или отталкивают. Вера в то, что одна и та же нравственная (или безнравственная) идея, религиозная фантазия или действие может для всех казаться спасительным откровением от Бога, – роковая ошибка для психолога. Единой доктрины спасения, способной принести счастье и блаженство даже всем тем, кого методично анализируют, не существует. И потому для аналитиков так важно, чтобы их пациенты сами выбрали для себя новый образ жизни. Сможет ли когда-нибудь проявиться христианское учение о спасении, способное осчастливить всех, – это зависит от того, имеются ли у человека в подсознании соответствующие комплексы. Идеальному методу преодоления страха и обеспечения выхода для освободившихся сил – или по крайней мере наилучшему из возможных – мы посвятим заключительную часть книги.

Душепопечительство, образно говоря, требует обратить людей, которых нужно освободить от невротических, патологических, религиозных и нравственных осложнений (исключая те, что имеют душевную природу в медицинском смысле), от Ветхого Завета к Новому, или, выражаясь иначе, перевести их с юридического на медицинский факультет. Мы знаем, что неврозы и подобные им моральные конфликты представляют собой самобичевание. В неврозе царит не только принцип jus talionis – «око за око» – но и жестокий принцип «сурового суда», требующий не равноценности вины и наказания при определении налагаемой кары, а еще и усиления наказания – принцип, который очень легко переходит в несправедливость. Невротик непременно приговаривает себя к наказанию и, при определенных обстоятельствах, к ужасной расплате за вину, что обычно не рассматривается как искупление и не снимает действия вины. Аналитик показывает, что требования совести нужно рассматривать как имеющие начало в любви и нацеленные на благо человека. Ветхий Завет, иудаизм (не говоря о нескольких исключениях) знает только одну связь: грех – наказание. Именно Иисус явил милость, безвозмездно даруемую тем, кто готов покаяться. Евангелие от Иоанна вкладывает в уста Иисуса прекрасные слова: «Ибо не послал Бог Сына Своего в мир, чтобы судить мир, но чтобы мир спасен был через Него» (Ин. 3:17). Иисус шествует по миру не как судья, а как врач, и духовник-аналитик попытается передать эту глубокую мысль всем, кто обратится к нему за помощью, никак не ограничивая ее святую важность и благую весть. Не ослабление, а очищение совести благодаря проникновению в нее христианской любви – вот в чем путь к исцелению и блаженству.

Страх в коллективной психологии

Глава 6. Толпа

Христианство, по самой своей сути, стремится охватить все человечество и как по масштабу, так и по интенсивности охвата оставляет позади себя все религии мира, кроме буддизма[102]; и потому мы должны изучить факторы страха, имеющие столь выдающееся значение в развитии христианской религии, с точки зрения коллективной психологии. Коллективная психология включает в себя психологию толпы, но не ограничивается ею. Мы даже вынуждены будем поставить перед собой сложный вопрос: применимо ли Евангелие Христово, несмотря на его социальный и несомненно универсальный характер, хоть в какой-либо мере к толпе. Решение этой проблемы, неимоверно важное для католичества и протестантизма, выходит за рамки нашего исследования, пусть мы и принимаем во внимание ключевые проблемы конфессиональной полемики.

Человек в толпе

Под толпой (нем. Tiefmasse) мы понимаем множество людей, спонтанно объединившихся на время и вдохновленных общей идеей и по большей части – внушениями подсознания. Самые важные объяснения о ее отличительных чертах мы найдем в исследованиях Гюстава Лебона[103]. Под толпой, или массой, которую изучает этот проницательный, но не всегда интересующийся изначальными причинами наблюдатель, он понимает не одно, пусть даже и очень большое скопление людей, но всегда только единство, связанное и управляемое коллективной душой, в котором отдельные личности переживают далеко идущие изменения. «Исчезновение сознательной личности, преобладание бессознательного, ориентация на внушение, пребывание под влиянием одинаковых чувств и идей и стремление немедленно воплотить внушенные идеи в действия – вот главные черты “человека толпы”». Он становится автоматом, которым больше не руководит собственная воля. При этом он опускается на много ступеней вниз по цивилизационной лестнице. Культурный сам по себе, в толпе он становится варваром, его ведут инстинкты, при этом он склонен и к насилию, и к энтузиазму, и к героизму. В корне меняются идеи и чувства: скупой расточает, скептик начинает веровать, честный становится преступником, трус – героем.

Нужно отметить и нравственные достижения: человек перестает жить изолированно и эгоистично и живет ради толпы и идеи, которой та поклоняется. Он с радостью пожертвует многим и даже отдаст свою жизнь. Толпа создает нравственные нормы и нравственные влечения, позволяющие принести такие жертвы[104].

Человек не потерпит сильного ограничения своей воли и образа жизни, если его жертвы не будут компенсированы значительными приобретениями. Прежде всего он освобождается от страха. Страх ли это одиночества, блокирующий любовь и преодолеваемый любовью толпы, как объясняет Эрих Фромм[105], или же боязнь стать жертвой неотвратимой беды, – толпа обещает человеку свободу от этой муки. В этом великое искушение, предлагаемое в обмен на утрату самостоятельной жизни и человеческих ценностей. Толпа в изобилии дает человеку то, от чего он отрекся. «Став частью силы, которую человек считает неколебимой, вечной и прекрасной, он становится причастным к ее мощи и славе. Индивид целиком отрекается от себя, отказывается от силы и гордости своего “я”, от собственной свободы, но при этом обретает новую уверенность и новую гордость в своей причастности к той силе, к которой теперь может себя причислить. И кроме того, приобретается защита от мучительного сомнения»[106]. В целом ответ на вопрос, теряет или приобретает человек при смещении акцентов с личности на толпу, зависит как от точки зрения, так и от той степени, в которой исполнились ожидания от растворения в толпе.

Если распределить характеристики личности в толпе по психическим функциям, то получим следующее.

Интеллект значительно снижается. Личностное мышление прекращается, критика и логика отходят на второй план, слабеет стремление выяснять причины и доводы; мысли, вдолбленные толпой, принимаются на веру. Лозунги оказывают гипнотическое воздействие, однако человек мало задумывается над их духовным смыслом. Ум довольствуется аналогиями, не проникая в суть. Человек верит в то, во что хочет верить, – желание управляет идеей. Бессознательное доминирует.

Ортега-и-Гассет характеризует это следующим образом: «Речь не о том, что массовый человек глуп. Напротив, сегодня его умственные способности и возможности шире, чем когда-либо. Но это не идет ему впрок… Раз и навсегда освящает он ту мешанину прописных истин, несвязных мыслей и прочего словесного мусора, что скопилась в нем по воле случая, и навязывает ее везде и всюду, действуя по простоте душевной, а потому без страха и упрека»[107]. В этом описании Ортега-и-Гассет солидарен с Лебоном.

Чувства демонстрируют ту же потерю индивидуального своеобразия. Они становятся зависимыми от толпы и при этом подвергаются чрезвычайным усилениям либо ослаблениям. Уже сознание принадлежности к огромной массе единомышленников усиливает эмоции; уменьшает чувства, которые в толпе не приветствуются; повышает чувство собственного достоинства благодаря тому, что сила и величие множества воспринимаются личностью как относящиеся к ней, идущие ей на пользу, увеличивающие ее собственные ценность и силу. Человек толпы дает развить в себе такую степень фанатизма, какую невозможно себе представить в случае одиночки. Ранее, возможно, не способный на глубокие чувства, апатичный, безучастный, как частичка толпы он способен достичь экстаза. Возбуждаются садистские наклонности, ненависть наполняет его жестокими радостями и влечениями, которые приводят к соответствующим фантазиям ненависти. Однако его чувства быстро меняются, он неустойчив.

Любовь к толпе возрастает в невероятной степени, что делает человека способным к высочайшему самоотречению, когда речь идет о том, чтобы принести себя в жертву для целей массы, в то время как предшествующие объекты любви – семья, искусство, религия, – претерпевают соответствующий ущерб, вплоть до полного оскудения чувства к ним. Тот, кто рядом, в одной толпе, вызывает наиболее сильную симпатию, в то время как не только враг толпы, но и каждый, находящийся вне ее, сталкивается с определенной антипатией, недоверием, неприятием, если нет надежды на его присоединение к толпе. Заявляет о себе стремление к прозелитизму. Гуманистические чувства исчезают и подвергаются презрению как сантименты.

Совесть отказывается от собственных критических суждений и безоговорочно передает свою автономию толпе. То, что та объявляет обязанностью, не подлежит никакому обсуждению, и любой внешний порыв совести вызывает гнев и подозрение, что не совесть, а низкие влечения установили уклоняющееся в сторону требование. Сознание, которое прежде так гордилось своей независимостью и высочайшим достоинством, теперь действует не лучше, чем интеллект, в своей доверчивости авторитетам. Можно с полным правом говорить об отказе человека толпы от морали. Самое коварное убийство или лжесвидетельство считается хорошим, если идет на пользу толпе. Как понимание и разум, так и моральное чувство, и стремления полностью передаются в распоряжение общности. Человек освобождается от всякой ответственности.

Поведение соответствует изменениям морали. Безобидные добряки по желанию толпы обращаются в извергов. Но точно так же человек, ставший частью толпы, подвергается прямо-таки чудовищным невзгодам и жертвует невероятно многим, когда дух толпы подчиняет его своей власти. Жена, дети, имущество, жизнь больше не имеют значения, когда толпа требует от своего раба отречься от них. Нет долгих размышлений, в массе каждый в любой момент дает буре чувств возможность увлечь себя.

Ортега-и-Гассет пишет: «Массовый человек лишен морального чувства; ибо оно по сути своей есть чувство подчинения и осознания служения и долга». Это суждение, которое он сам вскоре должен был изменить, никоим образом не соответствует действительности. Нет, мы видели другое: массовый человек в толпе признает еще более высокую мораль, он проявляет недостижимую вне толпы самоотверженность, он готов жертвовать собой, он любит своих как братьев, он воодушевлен и стремится к благу ближнего. Только все это происходит за счет людей, чуждых толпе. Любовь к ближнему регрессивно сокращается до толпы, мораль теряет гуманный характер. Происходит разделение на два лагеря, при котором вся любовь концентрируется на толпе, вся ненависть – на ее противниках, а к остальному миру человек толпы совершенно равнодушен.

И если подводить общий итог, то можно сказать, что изменения личности при революционном становлении частью толпы можно свести к снижению роли человека как личности, к уменьшению самостоятельного мышления и к изменениям морального чувства в зависимости от интересов толпы. С такой характеристикой «человека толпы» согласны большинство социологов и социальных психологов – среди них Вальтер Ратенау, Вернер Зомбарт, Георг Зиммель, Макс Вебер, Фердинанд Теннис, Сципион Сигеле, Зигмунд Фрейд, Пауль Тиллих, Карл Ясперс, Франц Оппенгеймер…[108]

Человек толпы и невротик. Сходства и различия

На первый взгляд можно увидеть чрезвычайное сходство человека толпы и больного неврозом навязчивых состояний – прежде всего достаточно зависимости обоих от бессознательного в том, что касается их невроза и растворения в толпе, вместе с господством иррационального и рационализированного над рациональным, уменьшением самостоятельного мышления, чувствования и желаний в отношении личных особенностей и требований нормальной строгости в логике, эстетике и этике; суждения становятся туманными; моральные и эстетические взгляды деградируют. Конечно, все это имеет место лишь в той степени, в которой невроз или толпа завладели душой.

В любом случае понижение личностного уровня даже у интеллигентных людей может достигать ужасающих масштабов, пропасть между моральным поведением до и после начала невроза (или растворения в толпе), падение в варварство и преступность часто достигают практически невероятного уровня. Можно вспомнить невероятно глупые поступки, из-за которых невротики, в иных случаях совершенно разумные, вынуждаемые своими комплексами, непоправимо портят собственную жизнь – или о клептоманах и навязчивых поджигателях, или о некоторых политических преступниках, в которых каждое человеческое чувство кажется умершим – все ради любви толпы.

Есть два типа утраты личности, и в обоих мы наблюдаем регрессию в инфантильность и примитивизм, а также навязчивые идеи, запрещающие свободное использование имеющихся в наличии душевных сил.