Помоги проекту - поделись книгой:
Восьмилетний мальчик несколько лет страдал от типичного кошмарного сна: его мучали черные духи. Один, лысый, с квадратной головой, был намного выше других, глаза его полыхали угрозой, а черты искажала злоба; дьяволом он не был, но любить его было невозможно. Руки у него были как у людей, а на ногах отросли когти, которые, как признался мальчик во время анализа, «рвут тебя на куски». Три маленькие фигуры с рогами, склонив головы, наступали на него во сне и пытались утащить в ад. Среди демонов были другие, толстые, ленивые и неуклюжие. Они не хотели ничего плохого, и на них ему было приятно смотреть. Иногда они стояли выше дьяволов и смеялись над теми.
Квадратная голова большого духа была воспоминанием о роботе, которого мальчик видел на местной ярмарке. Тот двигался с неприятным шумом и мог выполнять только один набор движений. Отец постоянно ругал мальчика и порой насмехался над ним, так что у сына развился сильный комплекс неполноценности. Иногда ему казалось, что отец ему угрожает. Сам отец был лысым. Но мальчик признал, что намерения отца были благими, и на уровне сознания, в общем-то, полюбил его. При этом ненависть к отцу постоянно вытеснялась, и в подсознании тот наполовину превратился в дьявола. Еще больше мальчик ненавидел мачеху и сестер: те приняли облик полноценных дьяволов. Сновидец знал, что очень плохо себя вел по отношению к ним, проецирует на них свои «дьявольские» мысли и поистине заслуживает ада.
Но как же другие, высокомерные, толстые и ленивые духи-шутники с их ухмылками? – Наш сновидец создал искаженную фантазию, призванную как можно сильнее мучить отца и особенно мачеху, даже ценой собственного исчезновения. Он необычайно сильно жаждал сладостей, которые, как часто бывает, выступают заменителем любви (см. мою книгу «Лечение трудных и ненормальных детей»[72]. Там рассказано о том, как 16-летний мальчик стал клептоманом и начал воровать в кондитерской после того, как излечился без компенсации от тяги к запретным сексуальным действиям. Однако дома он ел мало сладостей: там этого не запрещали.) Ребенок был ленив, и это сердило отца больше всего. Сон показывал, как сын хотел отомстить отцу через свои пороки. В этом ему сильно, хотя и не полностью, препятствовало его «Сверх-Я» (совесть); но это открылось не из содержания сна, а только из связанного с ним сильного страха. Он не нашел удовлетворительного решения для своего стремления к ненависти и мести, и сон стал повторяться снова и снова, пока, по прошествии нескольких лет, сновидец не начал претворять его в жизнь – иными словами, сделал частью своей жизненной программы. Дальнейшее развитие пошло со страшными искажениями. Толстые фигуры во сне не наполнены страхом, однако страх усилило породившее их чувство ненависти, столкнувшись с влечениями совести и любви. То, что духи стоят выше дьяволов, выражает триумф сновидца над замучившей его семьей.
Но как соотнести точку зрения, согласно которой фантазии, рожденные страхом, есть желания, с тем фактом, что некоторые из них часто невероятно мучительны – те же видения и галлюцинаторные явления демонов и дьяволов? Можем ли мы признать, что даже такие страдания все еще легче переносить, чем бесформенный страх, из которого они исходят? Это возможно: призрак может быть ужасным, но по крайней мере с ним можно иметь дело, чего нельзя сказать о безотчетном страхе. Однако при этом имеются и другие представления страха, которые не допускают таких переговоров. Более того, фантазия, рожденная страхом, самим своим появлением усиливает страх. Мы должны искать другое объяснение. И найдем его без труда.
Прямого преодоления страха недостаточно уже потому, что при нем не снимаются блокировки в сфере влечений и совести. Духовный наставник стремится ликвидировать опасное душевное напряжение, препятствующее религиозной и нравственной жизни, примирить противоречащие инстанции и достичь оптимального состояния – с помощью прямого исполнения желаний (чем достигается согласованность противоречащего желания), через компромисс и через достойные компенсации, прежде всего – сублимации. Оправданное ослабление или снятие блокировок происходит тогда, когда удается доказать совести, что требования и обвинения, например, самоосуждение из-за онанизма, несправедливы, слишком жестоки и несовместимы с высшей моральной заповедью любви. Но есть и циничное устранение блокировки через упразднение совести. Это конфликтует со здоровой нравственностью, одновременно серьезной и полной любви.
Иногда, в легких случаях, инстинктивная защита души полностью преодолевает страх, на что указывают спонтанные исцеления. Но очень часто этого не происходит, что доказывают страдания бесчисленных больных; и защититься не получится совсем, когда серьезные вытеснения противостоят инстинктивной склонности к исцелению. Однако и здесь можно проследить попытки исцеления и предотвращения.
Защита от страха очень часто инстинктивно направляется не на сам страх, а на его причину – уже знакомую нам блокировку. Это происходит так: скрытое, символическое проявление в форме фантазии считается для влечения или совести возможным. Сознание часто не одобрит это частичное удовлетворение, но, с другой стороны, при этом могут возникнуть пути к высшей радости и самой ценной деятельности. Там, где страх в действительности вызывает болезнь и нет возможности снять блокировки с помощью восприятия страха и фантазий, порожденных им, – наблюдаются ужасные итоги в виде меланхолии и других психозов. Когда тот же итог достигается при помощи сублимации, мы получаем возвышенные творения человеческого духа, произведения искусства и нравственные произведения высшего уровня.
Фантазии, порожденные страхом и призванные снять напряжение, иногда способствуют скрытому удовлетворению либо влечений, либо «Сверх-Я».
То, как проявляет себя влечение, можно показать на примере анализа галлюцинаций одной женщины, страдавшей истерией[73] и заклейменной как ведьма, но на самом деле доброй и морально безупречной. Она часто чувствовала, будто идет сквозь морские волны, при этом ее охватывали невыразимые ощущения. Поднявшись к себе в спальню и испытывая нечто ужасное на каждом шагу, она увидела в своей кровати мужчину: тот лежал и расплескивал по белью жидкость при помощи странного инструмента с тонкими полосками стружки на конце рукояти. Когда мужчина плеснул на нее, она избавилась от страха и испытала чувство экстатического счастья, но ненадолго. Среди симптомов были и навязчиво-невротические рисунки: женщина изображала рыб и птиц, едва это сознавая, и тысячи набросков дарили ей немалое удовольствие. Невозможно не осознать, что эти и другие интеллектуализации страха, порожденные блокировкой сексуальных желаний в браке с суровым супругом, создают символическое удовлетворение. Муж отказывал ей в любых проявлениях нежности.
Превосходство нравственных идеалов открылось в другом переживании «ведьмы».
Ее измучили тяжелые страхи, из-за внутреннего давления она не могла произносить имя Иисуса Христа, и однажды, прочитав 103-й псалом, она услышала добрые голоса, зовущие ее в кровать, и наутро у нее с плеч словно упала тяжелая ноша, а потом настало блаженство, и оно длилось часами. Утешение она получила и во сне. Она увидела себя на руках матери, и та сказала ей: «Твои грехи прощены». Ночью она увидела рядом с кроватью «красивую и несомненно добрую» собаку, которую восприняла как верного стража, и утешилась.
Интеллектуализация страха может исполнять функцию сознания, наказывающего за неверные шаги или предостерегающего от дальнейших проступков. Как пример приведу фантазию, порожденную страхом одного почтенного пекаря, который тридцать лет страдал от мысли, что произнесенное им проклятие привело к смерти человека. Многие духовники пытались с помощью рациональных советов и молитвы устранить это самобичевание, иррациональность которого он и сам хорошо видел. Однако его душевные страдания так не устранялись, а в лучшем случае ненадолго ослабевали.
Внешним поводом для появления губительной фантазии стало событие из его юности. В субботу вечером, когда он уже переоделся и собирался уходить, мастер сказал, что некий господин заказал на ближайшее воскресенье несколько пирогов, которые нужно приготовить немедленно. Разочарованный парень в гневе бросил: «Вот сдох бы этот хмырь!» – на самом деле он сказал еще грубее, о чем сразу пожалел. Прошло несколько дней, и мастер показал ему сообщение о смерти того человека. Как пламенный меч, душу юноши пронзил упрек: «Ты виноват в этой смерти!»
Почему так? И почему этот мучительный самоупрек не удавалось устранить? Ведь подросток, а затем и мужчина, соглашаясь с духовниками, постоянно повторял, что Бог не позволит человеку умереть из-за незначительных, брошенных в состоянии аффекта слов другого человека, и что столь тяжкая кара – отказ в прощении несмотря на все раскаяние, изменение нрава и стремление к спасению, – противоречит всем обещаниям Евангелия и Иисуса Христа!
Анализ показал, что за высказанным в гневе пожеланием смерти пряталось другое, неосознанное, которое даже привело к галлюцинациям. Видение случилось в том месте, где между ним и его отцом произошла некрасивая сцена: его обругали и поступили с ним очень несправедливо, и из-за этого он впал в ярость, в душе пожелал смерти отцу, и это стало причиной страхов. Типичная вера невротика в магическое действие таких желаний сильно укрепила представления о грехе. То, что человек, заказавший торты, умер вскоре после проклятия, усилило веру в магическую силу мыслей и слов. Теперь мы понимаем, почему мысли, имеющие отношение к осознанному греху, и усилия духовников оказались тщетными: более тяжкий грех (желание смерти отцу) остался без внимания, более легкий (желание смерти незнакомцу) принял на себя чувства, относящиеся к другому. Анализ быстро принес исцеление (псевдовина, см. выше).
Тем, что пекарь десятилетиями осуждал себя, он расплачивался за деяние, в котором его упрекало его же бессознательное. Он сам себя наказывал в соответствии с требованиями совести. Но это не истинная расплата, ибо настоящий грех – желание смерти отцу – оставался скрытым, а сознание отрицало справедливость мучительных фантазий. Десятилетиями наказание продолжалось без правильного отношения к проступку. Мы увидим подобные противоречия и моральные несоответствия, неизменно аннулирующие наказания, устраиваемые бессознательным, когда не получается разобраться с нравственной проблемой, поскольку это может произойти только на уровне сознания.
Действие фантазий, порожденных страхом, в этом случае заключалось в том, что в жизни юноши царили почти патологическое чувство справедливости и беззаветная любовь к жене и детям. Но и без мучений фанатично строгой совести этот человек был бы справедливым и добрым. Очень часто мы сталкиваемся с тем, что, когда совесть изливает себя в фантазиях страха, она губит нравственную жизнь. Больной, замученный фантазиями, пронизанными страхом, считает, что вследствие его моральных страданий, вызванных этими представлениями, у него есть право на аморальную жизнь. Это описал Шекспир в трагедии «Макбет» – грандиозном произведении с поистине пророческой психологической зоркостью в описании людей, которых фантазии, рожденные страхом, и предупреждают, и наказывают.
Леди Макбет убедила своего тщеславного мужа убить гостя, короля Шотландии, пока тот спал, и завладеть короной. Она напоминает супругу, потрясенному собственным злодеянием:
и это гениально описывает патологические последствия от попыток убийцы изгнать страх. Вспомним: преступница хочет отстранить и изгнать из сознания обвиняющий голос совести, не предполагая, что тем самым способствует вытеснению, выталкивает все неприятные фантазии в бессознательное – и так усиливает сумасшествие.
Она заставляет мужа омыть руки от крови и обвинить в убийстве слуг. Он боится, и тогда она сама убивает слуг, размазывает кровь по мертвым телам и триумфально восклицает:
Правда ли она чувствует себя невиновной – или только притворяется, чтобы побудить мужа повторять за ней? То, что она чувствует вину, открывается, когда леди признает, что и у нее есть причина испытывать это чувство. И поэт хочет показать, что ей не удалось полностью его вытеснить. Как легко она верит: «Немножечко воды все смоет с нас»! Она думает только о внешних последствиях; ей незнаком судья, сокрытый внутри – бессознательное.
Леди вновь призывает Макбета изгнать самоосуждение. Но пока ее не было, он уже осознал, что весь океан Нептуна не сможет смыть кровь с его рук. Теперь он бы согласился на вечное забвение, чем на то, чтобы помнить о своем злодеянии. Здесь мы должны вспомнить о психотическом вытеснении «Я» и ощутить: поэт хочет выразить, что Макбет в опасности и близок к желанию такого психоза. И верно, иные люди, склонные к этому, боясь угрызений совести, бегут от страха, на всю жизнь расщепляют свое «Я» и живут дальше в мании, будто они – какой-нибудь герой, завоеватель или пророк. Только это бегство в безумие избавило Макбета от самонаказаний и мучений.
В 1-й сцене пятого акта мы узнаем, что произошло с леди Макбет после попытки заглушить голос совести. Вытеснение привело к симптомам невроза навязчивых состояний. Сначала нам говорят, что убийца стала сомнамбулой. Потом появляется она сама, крепко спящая, и словно умывает руки. По свидетельству придворной дамы, порою леди тратит на это четверть часа. Она символически повторяет события, произошедшие в ночь убийства, и добавляет:
Сознательно она воспринимала кровь, обагрившую ее руки и руки мужа, как мелочь, которую можно смыть капелькой воды. Теперь она пытается водой смыть угрызения совести. Она узнает то, что предсказывал ей муж: целый океан не очистит ее совесть. Символизм омовения очищает руки, но не совесть, и вместо избавления от страха происходит самобичевание. Состояние сна освобождает бодрствующее, а не спящее «Я»; как известно, во сне страх часто очень мучителен. Леди Макбет, бодрствующая, но утратившая сознание, ныне переживает именно это. Навязчивое омовение рук дает ей лишь слабое и скоротечное облегчение страха.
Ее страдания звучат в словах: «Прочь, проклятое пятно! В аду темно». Она утешает себя тем, что ни один человек не сможет призвать ее к ответу. Ей удается преодолеть боязнь, но не страх, и она жалуется: «Все еще держится запах крови: все благовония Аравии не надушат эту маленькую руку». По жестокой иронии она, бродя во сне, призывает себя смыть кровь, как призывала к этому мужа после убийства: «Вымой руки!» Сознавая, что совершенные убийства не изменить, она наконец сдается, и когда близится отмщение извне, она лишает себя жизни.
Великая трагедия показывает, как удается преодолеть боязнь, но не страх, вызванный угрызениями совести. Вытеснение голоса совести рождает мучительные симптомы, в которых делается попытка уменьшить страх с помощью автоматических действий. Но страх все время продолжает прорываться. И как это часто бывает при неврозе навязчивых состояний (или, скорее, тревожном неврозе навязчивых состояний, при котором преобладают и страх, и навязчивое желание совершать некие поступки), этот переживаемый страх гораздо сильнее, чем осознанное самоосуждение, несмотря на все компенсирующие фантазии и символические искупительные действия.
Стоит вкратце сказать и о фантазиях, порожденных страхом Макбета. Перед убийством (акт II, сцена 2), ему в видении является кинжал, с которого стекает кровь. Блокировка, созданная встревоженной совестью, и намеренное убийство вызывают видение, ибо оно имеет больше сил, нежели чистая фантазия. Предупреждения пытаются прорваться всеми силами, но все напрасно. Навязчивые сны служат той же цели. В галлюцинациях ему слышится эхо криков по всему замку. Он видит Банко – которого пригласил на праздничную трапезу, а затем коварно убил – в виде призрака и в беседе с ним едва не проговаривается об убийстве (акт III, сцена 4). Он лицемерно желает присутствия Банко – и тотчас же снова видит жертву своего вероломства. Он не желал его присутствия сознательно, хотя и говорил об этом; но потребность в наказании исполняет вымышленное желание. Фантазия, порожденная страхом, косвенно исполняет роль защитного механизма – она является эквивалентом мучительного наказания, усиливает страх, и Макбет называет видение «ужасным призраком». Вытесненная фантазия становится галлюцинацией.
Обратим внимание, что в конце драмы коронованный преступник не пугается крика женщин, пришедших в ужас от самоубийства леди Макбет (акт V, сцена 5). Он и его супруга испытывали страх столь ужасный, что он прогнал боязнь, в том числе и боязнь смерти. Смерть соблазнительницы искупает грех и слегка облегчает муки.
В образе леди Макбет Шекспир показывает взаимодействие страха и невроза навязчивых состояний, а в случае с ее супругом – влияние страха на психотический тип. Леди, слушая страшные речи остерегающей и карающей совести, вытесняет страх, хотя тот прорывается снова и снова; Макбета терзают муки совести и до, и после преступления, но они не влияют на его поступки. Леди ищет расплаты и находит наказание в навязчивом мытье рук и лунатизме; ее муж – в мучительных видениях, слуховых галлюцинациях, снах, бессоннице и непрестанном страхе. Последствия попыток умиротворить страхи и совесть, по большей части напрасных, у преступницы выражаются в усилении невротической активности (омовение рук, хождение во сне), а у преступника – в патологической пассивности (галлюцинации, чувство страха). Еще до убийства она обладала более волевой, а он – более чувствительной природой, которую она считала слишком мягкой. Она говорит: «Но я боюсь, что нрав твой // Чрезмерно полон благостного млека» (акт I, сцена 5) и в духе греческой трагедии продолжает: «Ты ждешь величья. Ты не лишен тщеславья, но лишен услуг порочности». Она предчувствует порочность как следствие беспредельных амбиций, но не может ее избежать!
Убийц жестоко наказывают тяжелыми симптомами болезни и не ведут к покаянию. Они во власти бессознательного, и там нет решения нравственно-религиозного конфликта, каким бы тяжким ни было наказание, наложенное ими на самих себя.
Теперь мы понимаем, почему страх может рождать столь ужасные фантазии. Они склонны исполнять желания и внушать успокоение, ибо через них совесть хочет освободиться от страха с помощью тяжелого самонаказания. Очевидно, при этом действуют также базовые влечения, прежде всего садомазохистские желания. Бессознательное намерение наказать самого себя играет в жизни большую роль. Склонность утишить страх встречается и в мелких, но поразительных несчастных случаях, и в принятии важнейших в жизни решений, и даже в мученичестве.
Напряжение слабеет, поскольку один из его полюсов получает символически-аутистское удовлетворение; и можно понять, почему какая-либо установленная форма веры никогда не сможет устранить каждый страх и принести всем вечное блаженство. Мы это ясно видим и в религии. В зависимости от мотивов, порождающих религиозный страх, разные пациенты, и католики, и протестанты, будут восторгаться и испытывать счастье, читая синоптические Евангелия или Евангелие от Иоанна, послания апостола Павла или Книгу Откровения. Если мы знаем бессознательные нужды и потребности, осложнения и привязанности, вытесненные фантазии и желания человека, то часто с уверенностью можем предсказать, в какой религиозной общине и благодаря какому вероучению он обретет душевный покой и все, что ему нужно, в какой – нет.
Истоки тревожных фантазий
Где человек обретает то содержание, которое служит для «символического» успокоения противоборствующих сторон души?[75] Часто его обеспечивает окружение – впрочем, только тогда, когда соответствует бессознательной потребности утолить боль. Действительность посылает великое множество случаев, она, как учил Риккерт, бесконечно разнообразна. Для устранения страха и его причин приходится выбирать; и выбираются те ощущения или фантазии, которое лучше всего служат цели, или, точнее, лучше всего позволяют помощи, направленной на облегчение страха, обрести представление в образной или вербальной форме.
Двенадцатилетняя девочка боялась собак и комаров. Однажды, играя, она сдавила себе горло веревкой. Из носа, как часто бывает в таком возрасте, пошла кровь. Мать упрекнула ее: «Смотри, истечешь кровью до смерти!» Тут же возник страх того, что подобное и правда случится, и тщетно мать потом уверяла дочку, что просто глупо пошутила. Через несколько месяцев девочка прочитала, что солдат умер от проглоченной иголки. У нее тут же возник страх перед иглой, который продержался три года до начала анализа. Фоном шли частые испуги и обилие «блокировок» любви[76].
В навязчивой тяге к омовению рук мы видели, как тревожная фантазия символически связывалась с намерением успокоить страх. Очень часто происходит наложение внешних ассоциаций (пространственно-временный континуум) на внутренние.
Одна моя прихожанка-католичка страдала от истерического страха. Лет до пяти она жутко боялась, когда асфальт на улицах был мокрым и в нем отражались «вещи». Она боялась, что провалится внутрь. В связи с этим страхом она заметила, что на тротуаре отражалась церковь, где часто стоял гроб, и в которой, согласно ее вере, жил Бог. Еще она ходила во сне и однажды залезла в кровать к брату. Кроме того, у нее была пирофобия с тех пор, как в их доме едва не случился пожар. Девочке слишком долго позволяли задерживаться в родительской спальне, и у нее возник сильный женский эдипов комплекс. Отцу, человеку сдержанному, не способному удовлетворить ее жажду ласки и нежности, она желала смерти, и отчасти это осознавала, но тут же вытесняла такие пожелания. В наказание девочка желала смерти самой себе, однако превращала страшное желание в ужасный страх перед смертью. Страх упасть в отражение церкви выражал ее стремление умереть и тем принять кару за пожелание смерти отцу, а потом предстать на суд Божий; но одновременно этот страх открывал отвержение желания и надежду на прощение.
Часто среда или момент времени, вызвавший тревожную фантазию, не играют особой роли. Но их усиливают ранние переживания такого рода, имевшие большее значение или более сильный эмоциональный накал. Те переживания могут быть давно забыты или также вытеснены, и часто требуются большие аналитические усилия, чтобы вернуть их в сознание. Еще так часто бывает, если услышать рассказы и события, которые сами по себе безвредны, но вызывают сильный страх.
Тревожная фантазия может родиться и из воображения – чужого или своего. Вышеназванный страх улицы перед церковью показывает нам, как выбор объекта уже был определен представлением о содержании, которые, по расчетам, оправдывали страх (гроб, Бог). Порой ради таких интеллектуальных защит от страха проводится долгая душевная работа. Один мой знакомый юноша много лет как одержимый подсчитывал верное число своих будущих невест. Другие, убегая от страха, большую часть жизни посвящают решению бесплодных проблем.
Отдельного упоминания заслуживают метафизические тревожные фантазии. Часто – дети и реже – взрослые боятся привидений или домовых. В состоянии страха, как и при патологической навязчивости, о которой мы будем говорить далее, человек чувствует себя стоящим перед зловещей, угрожающей и в некоем смысле духовной силой, в реальности которой он твердо убежден. Иногда это невидимое и неизвестное явление представляется безличным – можно вспомнить число 13 или содержание некоторых ритуалов «черной магии». Однако чаще всего человек, мысля в терминах метафизики, создает примитивный анимизм. Пауль Хэберлин посвятил такому формированию страха статью «Сексуальные призраки»[77]. Фрейд даже называет определенные формы невроза навязчивых состояний «карикатурой на личную религию»[78]. Достаточно одежды, висящей в темноте, чтобы больной ясно увидел дьявола или ведьму.
Эту примитивную метафизику страха никогда нельзя воспринимать в рамках только индивидуальной психологии. Каждому известно об окружающих суевериях. Сказки, народные обычаи представляют материал, который рожден из страха и дают прекрасную возможность интеллектуализировать в себе страх там, где появляется тайное желание этого. Даже если они используются как угрожающее средство, малейшей склонности к страху хватает, чтобы окружить сильным страхом соответствующие фантазии.
Больного в детстве очень сурово воспитывала строгая мать. Она пугала его, говоря, что их в подвале сидит «Бёлимайя» – демон из швейцарского фольклора. Выходя за порог, он испытывал жуткий страх, ибо ему предстояло пройти мимо двери в подвал. Как-то измученный мальчик взмолился о помощи, и неожиданно он оказался на улице. Теперь он был уверен, что Бог перенес его туда с помощью ангелов. Тревожная фантазия (Бёлимайя) и образ страха (дверь) были при этом вытеснены. Как мы видим, часто от странных внешних обстоятельств зависит, превращается ли предрасположенность к страху в страх перед неким местом, животным, грабителем или привидением и укрепляется ли она в таком виде. Точно так же от текущих религиозных представлений и их отношения к чувству вины зависит то, соединяется ли предрасположенность к страху с представлениями о Боге, Страшном Суде, осуждении, дьяволе и аде.
Объективация и осмысление тревожных фантазий
Если бы «Я» знало, что интеллектуализация страха – просто его проекция вовне, то вся конструкция рухнула бы. Разгаданная уловка потеряла бы свою действенность, важный механизм душевной защиты от страха был бы разрушен. Как избежать такого ущерба?
Все просто: новое вытеснение – и воспоминания об интеллектуализации бесследно исчезают из сознания. Объект страха больше не поддерживается нашей творческой способностью. Это больше не нечто субъективное, а нечто объективное, не что-то установленное нами, а реальность. К объективации присоединяется осмысление. Объект страха предстает перед нами – но извращает факты. Часто он превращает в факты наши фантазии. Фрейд верно замечает: «Истерик во время приступов повторяет и в симптомах закрепляет переживания, которые произошли только в его фантазии, однако при подробном рассмотрении оказывается, что они восходят к реальным событиям или создаются из них. Наличие чувства вины у невротика невозможно понять, если возводить его к реальным проступкам. Человек, страдающий неврозом навязчивых состояний, может быть подавлен чувством вины, которое приличествует массовому убийце; при этом с людьми он неизменно честен и порядочен и проявляет к ним самое деятельное участие. Однако у этого чувства вины есть причина. Оно основано на интенсивном и частом желании смерти ближним, возникающем бессознательно. Так в эмоциональной жизни невротика и во всех ее последствиях проявляются всесилие мыслей и признание высшей законности психических процессов в сопоставлении с реальностью»[79].
Это осмысление (объективация) или, скорее, искажение реальности (как стоило бы назвать ее с познавательной точки зрения), относится не только к земным вещам, но и к привидениям, магическим силам и подобным явлениям. Для истерика они часто становятся совершенно реальными. Уверенность в объективном существовании этих явлений для него так же несомненна и реальна, как субъективно реален страх. Спорить об этом, с его точки зрения, так же глупо, как оспаривать существование солнца, матери и собственного «Я». Кажется, будто объекты страха, спроецированные субъектом во внешний мир, созданы извне, хотя их создает «Я». Также они выступают как стимулы страха, хотя на самом деле являются его порождением. С точки зрения религиозной психологии значимо то, что часто некоторые фантазии, которые сливаются со страхом в процессе интеллектуализации, выступают как внешние переживания и принимают доказательный характер. Объект на самом деле создан фантазией или мышлением больного с целью воплотить страх; и теперь этот объект переживается как внешний собеседник, навязчивая сила или причина страха, и никаким сомнениям в реальности этого внешнего влияния, которое в конце концов «переживается» как факт, не позволено возникнуть. Это относится не только к тревожным галлюцинациям, но и к огромному обилию фантазий и даже идей, имеющих отношение к страху, в которых находит свое интеллектуальное выражение страх, рожденный чувством вины. Без представления о том, как итог интеллектуализации превращается во внешние переживания, которые словно бы происходят здесь и сейчас, нельзя понять очень многие религиозные переживания с психологической точки зрения. Духовник бессилен совладать с подобными явлениями, пока не прибегнет к анализу, даже когда те ведут к самым вопиющим суевериям, пережитым как «откровения с того света». Множество примеров нам дают «изучение призраков» и демонология.
Фрейд многократно высказывал мысль, что духи и демоны – не что иное, как проекция первичных эмоций. «Примитивный человек тем самым превращает свои эмоции в личности, населяет ими мир, а затем снова находит свои внутренние душевные движения во внешнем мире»[80]. А как это происходит? Мучимый страхом чувствует, что ему угрожает некая сила, которая, особенно при страхе, вызванном виной, представляется как злой дух, обладающий собственной личностью и пребывающий вне “Я”. Эту мучительную силу можно представить в знакомом облике, например, как дух умершего друга, или же в облике неведомой духовной сущности либо демона. Вера в духов психологически ценна, а именно для объяснения болезней, рожденных душевными причинами; но как метафизическую конструкцию ее можно критиковать. Также частое, хотя и нерегулярное, перенесение демонов в пространство «потустороннего мира» можно объяснить путаницей между психологическим и метафизическим фактом. Сверхъестественный «тот свет», который многие населяют духами или демонами, в действительности является сферой бессознательного, откуда психические силы излучаются в сознание или тело больного. В истоках этого процесса, который мы наблюдаем часто, и не только у больных, главную роль чаще всего играет традиционная вера в духов.
Мы часто сомневаемся в реальности интеллектуализаций страхов, маскирующихся под реальные события. Интересно, что галлюцинации больше подвержены такому скептицизму, чем определенные тревожные фантазии и представления о страхе. Все интеллектуализации страха могут вступить в противоречие с рациональным осмыслением. Тогда пациент, как вышеупомянутый пекарь, часто знает, что тревожная фантазия ложна, но все равно бессилен ее отпустить и оказывается ею одержим. Он верит, несмотря на знание. Или, возможно, рациональный взгляд просто не принимается, хотя обычно его следует принять, – в этом случае навязчивая фантазия может стать бредом. Часто сложно различить навязчивые фантазии, где сохраняются доводы рассудка, и бредовые идеи, при которых восприятие реальности существенно нарушается, потому что не всегда легко понять, что реально, а что невозможно.
И потому необходимо с очень суровой критикой воспринимать любые притязания тревожных интеллектуализаций, даже когда те принимают облик «откровений», на реальность.
В отдельных случаях объект страха появляется в виде галлюцинаций. Субъективные процессы влияют на форму и содержание этих видений или голосов. Мы можем в некой степени изучить законы, по которым это происходит. Предпосылкой любой галлюцинации служит сильное внутреннее напряжение, которое не снять рациональными методами мышления и действий. На помощь приходит бессознательное и устраняет страдания (чаще всего они несут на себе печать страха) с помощью автоматических действий – по сути, посредством галлюцинаций. Галлюцинация имеет характер реального явления, и этот факт придает ее содержанию, способному устранить страх, большую уверенность, нежели та, какой обладают простые фантазии. При видениях и слышании голосов, имеющих религиозное содержание, больному, который бессознательно их создает, кажется, что он сам захвачен или тем, что видит и слышит, или пойман творцом тех переживаний, которые породил его собственный ум. Он вынужден считать свои видения откровениями, а себя – пассивным созерцателем (в теории познания такое считается наивным реализмом), в то время как воспринимаемые им объекты считаются чем-то, что передается извне без какой-либо помощи с его стороны. Содержание галлюцинаций всегда соответствует некоему желанию или нескольким из них; хотя исполнение желания может очень сильно искажаться – в согласии с тем, что происходит во снах, и по тем же законам.
Мечтатель (назовем его так) редко осознает субъективное происхождение своих галлюцинаций. Известно, что даже люди с сильным умом при чрезмерном напряжении иногда видят галлюцинации и не могут осознать иллюзорного характера своих переживаний. Уверенность в реальности происходящего, характерная для тревожных галлюцинаций, не сильнее, чем та, какую приписывают обычным тревожным фантазиям. Не все объекты страха воспринимаются как абсолютная данность. Иногда возникают сомнения, являются ли они тем, за что приняты. При кошмарах такие сомнения даже преобладают. Иные пациенты даже различают сны и откровения, полученные во сне от умерших или от неведомых духов, хороших или плохих, которые утешают или обвиняют, обещают благо или выносят приговор.
Но это не означает, что все тревожные фантазии проходят объективацию. Если кто-то одержим тем, будто превращается в меланхолика, безумца или идиота, никакой внешней проекции нет, но даже здесь, как и при объективации, есть осмысление.
Вытеснение тревожных фантазий
Все неприятные ощущения и фантазии можно вытеснить, и то же самое относится и к тем, которые пронизаны боязнью и страхом. Психика ошибочно полагает: «С глаз долой – из сердца вон». То, что говорилось о вытеснении чувств, относится и к объективации страха. Вытесненный элемент обладает сильным зарядом и знает, как оказать влияние на тело и психику, либо втайне, либо под личиной. Его проявления бывают катастрофическими, но иногда несут и невероятное удовольствие.
Уровень вытеснения может быть невелик, как в следующем случае – у человека, страдающего неврозом страха и навязчивых состояний.
47-летний мужчина, бывший под моим попечением, много лет испытывал сильный страх перед числом 13, и чтобы успокоиться, ему требовалось тотчас же увидеть церковную колокольню. Один раз, стоя у окна в своем кабинете, он испытал приступ безотчетного страха. Только потом он понял, что и на этом окне, и на другом в той же комнате, указаны номера. В сумме оба числа составляли 13. Иногда он мог испытать приступ страха в трамвае, если ехал с пересадками и сумма трамвайных номеров составляла 13[81].
Вытеснение неприятного числа 13 вместе с приступом страха было почти незаметным; после недолгого анализа ему на ум почти сразу же пришло много мыслей о том, какие особенности окружающей среды составляют число 13. При этом восприятие, а часто и сложение, происходили вне сознания. Числа, из которых при сложении получается 13, можно найти каждый день, и это вызывает новый страх.
Причина истерии и ее значение, скрытые за критическим числом, и превращение числа в губительный страх коренились очень глубоко. Число 13 внушало больному: «Ты – Иуда, который предал своего Господа». Навязчивая необходимость увидеть церковную колокольню указывала на всепрощение Божие. Этот почтенный человек многое из своего немалого состояния пожертвовал на помощь бедным, но не мог обрести мир в душе, несмотря на искреннюю набожность. Я лечил его лишь несколько часов, и он был слишком стар для анализа.
Связь чувств и разума в отторжении страха
Человеческий инстинкт, или, можно сказать, бессознательное, полон хитроумных уловок и находит иные, отличные от сознательного планирования, способы использовать связь чувств и интеллекта в борьбе со страхом. Среди стратегических приемов есть прикрепление страха к отдельным воспринятым образам или представлениям. (В дальнейшем для краткости изложения мы причислим первые ко вторым.) Необычайно часто мы встречаем тех, кто испытывает страх при виде определенных людей или животных, в определенных местах, в определенное время или услышав определенные слова, которые остальным кажутся совершенно безопасными, – как мы уже видели при обсуждении проявлений страха.
При таких фобиях имеет место фиксация страха на определенной фантазии. Страх возникает каждый раз тогда, когда появляется его стереотипный возбудитель. Мы знаем, сколь банальные, глупые и совершенно бессмысленные фантазии могут провоцировать страх, и также знаем, что часто протесты рассудка и осознанной воли против объективно немотивированного чувства не имеют ни малейшего влияния. Мысль, что поблизости маленький осколок, или что у гостя сифилис, – хотя никто в доме никогда им не болел и одежды сифилитиков тут тоже нет, – эта мысль, сопровождаемая сильнейшим отвращением, никак не изгоняется, а мучает больного, пока ее не заменит другая, или пока не будут приняты защитные меры (о которых еще пойдет речь), или пока она со временем более или менее не утратит силу.
Фиксация страха на отдельном объекте дает неоспоримые преимущества: объект не беспокоит, пока не попадет в поле зрения, а этого можно избегать. Так проблема как бы локализуется и связывается, и жертва и ее окружение целые дни и месяцы ничего не замечают. Однако очень многие истерики и невротики испытывают тяжелейшие страдания даже после того, как зафиксируют страх на одном или нескольких объектах.
Часто избегание явлений, вызывающих фобию – прекрасная защита от страха. Как страдающие сенной лихорадкой могут избежать проблем, укрывшись на острове или в горах, так и те, чьи фобии связаны с некими явлениями, могут оградить себя от последних. Да, часто этого не позволяют обстоятельства:
Иначе обстоит дело с фантазиями. Они приходят, когда захотят, и без явной внешней причины. Или с упорством, которое еще можно терпеть, или с болезненной настойчивостью они могут возникать по десять, по сто раз на дню, а то и больше. Как кариес, который может мучить часами и днями, так и блокировки влечений и совести могут порождать непрестанные фобические фантазии. Приход этих стереотипных гостей можно объяснить существованием влечения или даже – если он воспринимается как неудобство или принуждение, – навязчивой тяги к повторениям. Но тут необходима осторожность: иные из тревожных фантазий, которые врываются в сознание, словно противные раздражающие мухи, обладают тайной притягательностью, и человек охотно призывает их снова и снова. Но по большей части они приносят неприятности вплоть до самых сильных мучений, каким только подвержен человеческий дух. Устранение страха и попытка снять напряжение терпят неудачу – и обретают облик навязчивого состояния. Возбуждение приобретает хронические качества. Фобическая фантазия, словно слуга в передней, в любой момент готова услужить. Только слуга появляется по приказу, а фобическая фантазия – против воли господина.
Легко увидеть, почему к тревожным фантазиям возникает влечение, а при неврозе навязчивых состояний или его компульсивно-истерическом варианте – даже навязчивая тяга. Избавление от страха и устранение внутренней опасности, которого они пытаются достичь, – через снятие блока, вызванного противоборствующими наклонностями, – не может выйти за пределы символизма, аллюзий и образов. В сознании страх не преодолевается, склонности по-прежнему блокируются, и должен появиться новый страх, а отсюда – новые попытки защиты с помощью тревожных фантазий. На место страха встает симптом, который мы, при определенных условиях, должны будем назвать патологическим. Но сейчас нас интересуют не симптомы истерии, а только инсессии и обсессии.
Глава 4. Невроз для снижения страха
Навязчивые фантазии
Сам термин «навязчивая фантазия» восходит к психопатологии. Выражение это подходит лишь там, где фантазия воспринимается как нечто навязанное – и более того, навязанное изнутри. Когда некто относит собственные или чужие навязчивые фантазии к действию чужеродных духов, демонов, ангелов-хранителей, то, разумеется, психология в работе с ними не должна принимать во внимание подобную трансцендентность.
Навязчивыми фантазиями мы называем такие, которым свойственна неотступность, доходящая до одержимости. Их интеллектуальное содержание отвращает своей скудостью; они почти не имеют значения; часто они банальны и тривиальны или становятся такими благодаря повторению, к которому принужден больной. Иногда они даже совершенно иррациональны и глупы – таким, например, является бессмысленное повторение звуков, – однако они стойко противятся критике, совершенно неприступны даже для очевиднейших контраргументов, назойливы, идиотичны и все время предлагают один и тот же явно бесполезный смысл, которым человек уже пресытился, ибо слышал его тысячи раз. Неотступно преследовать могут и фраза, исполненная смысла, ценная идея, мелодия – однако их бесконечное повторение во всевозможных ситуациях понижает их значение до тривиальности. За проявленной склонностью к навязчивым состояниям скрывается неведомый смысл, и именно это имеет значение. В этой скрытой фантазии, на которую навязчивая фантазия лишь намекает, содержится сила, избавляющая от страха. Она ведет свою работу, либо напрямую снижая сам страх, либо ослабляя напряжение, его породившее. Ослабление происходит путем частичного прорыва (в форме фантазии) одной из двух антагонистических тенденций. Это любопытный механизм: достоинство интеллекта снижается, а значение его повышается в невероятной степени.
Не меньше в навязчивых представлениях морального и эстетического обесценивания, а больше всего, наверное, поражает унижение функции чувств. Очень многие навязчивые фантазии неприличны и ужасны. Порядочный человек никогда не подчинится им добровольно. Но тонко чувствующие высокоморальные личности страдают и мучают себя сильнейшими незаслуженными упреками, потому что вокруг них постоянно маячат ужаснейшие слова, фантазии и мысли.
Одна дама с безупречным прошлым, чистейшими намерениями и искренней верой, почти отчаявшись, пришла ко мне в поисках исцеления от непрестанного потока бранных мыслей и богохульных представлений, отравлявших ее жизнь. Двадцатилетняя девушка, завидев широкоплечих мужчин, тут же представляла, как вонзит им нож между лопатками. (У ее отца были широкие плечи. В сознании она искренне его любила, однако ее привязанность обрела форму женского эдипова комплекса.) Обсессия прошла после недолгого анализа. – Страдающий меланхолией подросток, которому вскоре предстояла конфирмация, был одержим стереотипной фантазией: ему виделось, что некий мальчик, а иногда сестра, бьет его по ягодицам, приводя в неодолимое сексуальное возбуждение[82].
Некоторые навязчивые чувства содержат тщеславные самоистязания, никак не обоснованные объективно. Совершенно здоровая девочка печалится из-за того, что у нее пойдет горлом кровь[83]. Призывник страдает, уверенный, что он не переживет военную службу[84]. Смелого мужчину, мечтателя, безжалостно терзает вопрос гергесинского бесноватого: «Пришел Ты сюда прежде времени мучить нас?» (Мф. 8:29) и изречение: «Приходит ночь, когда никто не может делать» (Ин. 9:4) (“Die psychoanalytische Methode”, S. 365). Демоны-мучители, говорящие из бесноватого, были для пациента воплощением его собственной сексуальности, отравляющей ему жизнь.
При этом страхи, взятые отдельно, молчаливо хранят тайну своих смысла и цели, отказываются уступить аргументам, сколь угодно ясным, издеваются над здравым смыслом и отстаивают территорию, будто у них есть на это полное право. Фрейд доказал, что эти навязчивые чувства, сколь бы вопиющим ни было их противоречие с бодрствующим состоянием их творца, все же всецело в своем праве, ибо только они придают адекватное выражение более сильным эмоциям.
И мы не должны забывать о возвышенных навязчивых фантазиях и чувствах, которые овладевают сознанием без рациональной причины. Из-за доставляемого удовольствия они обычно воспринимаются не как навязчивости; но если они проявляются слишком массово, может возникнуть желание, чтобы они исчезли, и тогда проявится их навязчивый характер. Каждый знает примеры религиозных стереотипов. Свободный протестант часто не может понять, как, например, они могут превратиться в религиозные потребности – например, в частое повторение одних и тех же молитв, – и как их прекращение может вызвать страх. Теория страха позволяет это осмыслить и дает сведения о том, почему и для благочестивых католиков, испытывающих невротический страх, стереотипная молитва может превратиться в мучение – и, опять же, как продолжать такую молитву без поставленной задачи со стороны священника, пока она не превращается в муку. Я сам не раз такое ви дел.
Истоки компульсивных действий и идей требуют внимательного изучения. Под ними мы обычно понимаем торжество внешней силы над нашей волей. Такие состояния также подразумевают сопротивление внешним воздействиям и попытки их одолеть. При неврозе навязчивых состояний должно присутствовать только первое. Человек подчиняется влиянию, которому он противится. Однако за этим не обязательно следует поражение. Также в тех случаях, когда сильные влечения только действуют на волю, но не преобладают над ней, говорят о компульсивных симптомах. От навязчивых действий, конечно, легче защититься, чем от навязчивых образов, которые моментально попадают внутрь, когда их не ждут, и фантазия появляется до того, как начнется защитная реакция. Тем не менее, иногда может повезти так, что удастся изгнать неотступно преследующие слова, мелодии и мысли усилием воли. Однако чаще всего это получается только на время. Часто до этого временного освобождения даже не доходит – или же появляется иная навязчивая фантазия. Где чувственный исток этих фантазий, забирающих большую часть жизненных сил? Их прямой исток – страх, а возможно, боязнь страха; а косвенно они рождаются из наклонностей, вызывающих конфликт блокировок, который, в свою очередь, порождает страх. Когда друг с другом сталкиваются только слабые желания, страх не достигнет высокого уровня. Однако чем сильнее эротическое желание, ненависть, агрессия, садистское или мазохистское влечение к разрушению[85] – и чем сильнее барьер, поставленный совестью на их пути как предупреждение, постыдное осуждение, губительное обвинение или суровая кара, тем сильнее будет страх.
Теория вытеснения объясняет любопытный факт, как глупые, незначительные, инфантильные, неправильные или непонятные представления и неполноценные чувства могут приобрести такой огромный авторитет: символически или иносказательно они выражают бессознательные фантазии, наполненные эмоциями, словно во сне. Малейшее пятнышко может заставить человека в ярости мыть руки, и причина в том, что задевается чувство вины, не раскрывая себя в своем истинном виде сознанию; и еще меньше ясна причина раскрытой вины.
Навязчивость объясняется не только императивным характером совести. Каждая боль действует как императив или запрет, если только не присутствует мазохизм: мне не «позволено» трогать раскаленную печь, это запрещено. Влечения тоже налетают порывами, и, при достаточной силе преобладают над противодействующими высшими склонностями. Можно вспомнить, например, отвращение, которое запрещает касаться неких объектов; похоже на это и головокружение в горах. Каждый, кто сознательно согрешает, обнаруживает этот конфликт влечений, хотя совесть не всегда представляет собой единственную повелевающую инстанцию – отдавать приказы может и влечение. Что делает навязчивые фантазии такими загадочными, так это изоляция – итог вытеснения. Тайные силы, порожденные влечением и совестью, устремляются из подсознания в сознание и придают навязчивым фантазиям их исключительную важность, их загадочность и их таинственный, повелевающий и, если дело касается религии, благоговейно-принуждающий тон.
Мы видим в навязчивых представлениях механизмы безопасности, созданные нашим же «Я» против внутренней опасности чрезмерного психического напряжения, – в высшей степени недостаточные и опасные механизмы, словно жар, защищающий больного. Фрейд говорит о «формировании реакции», с помощью которой «Я» защищается от развития страха, и напоминает: невероятно много энергии идет на поддержание вытеснения и направление душевных сил на то, чтобы позволить своему «Я» формировать эти компенсаторные структуры[86].
Под «формированием реакции» он понимает создание отклика «Я», посредством которого вытесненный импульс заменяется своей противоположностью: жестокость – состраданием, бессовестность – добросовестностью; удовольствие от мерзости, разврата и грязи – избыточной, педантичной чистоплотностью (навязчивое влечение вымыть руки)[87]. При этом «формирования реакций» – утрированные черты характера. Навязчивые идеи и действия, навязчивое мышление, навязчивое выполнение церемониала и невротические привычки в манере поведения забирают очень много сил.
Навязчивая сверхценность некоторых представлений объясняет и величину удовольствия от снятия напряжения или предотвращения боли. Религия играет в этом особо важную роль: вспомним невротика, который спасал себя от страха перед числом 13, глядя на церковную колокольню. Самые возвышенные и чудесные религиозные переживания часто являются формой снятия напряжения, что никоим образом не уменьшает их ценности.
Интеллектуализация редко может в полной мере защитить от страха; обычно часть остается, даже если страх больше не кажется абсолютно необъяснимым, а приписывается некой причине. Достигнутый покой еще не способен утихомирить влечения, породившие страх. Желание правдоподобного объяснения страха, рожденного чувством вины, приводит к появлению ужасных фантазий, ведь если страх ужасен, то ужасной должна быть и порождающая его инстанция, особенно когда вектор поиска для интеллектуального оправдания страха определяется стремлением себя наказать.
Однако существуют и такие фантазии, которые, видимо, совершенно свободны от страха и даже вызывают приятное чувство. Последнее – определенный фактор удовольствия – содержится и в навязчивых представлениях, вызывающих страх, причем не только в утешительных, но и в тревожных. Иные люди спокойны, когда перед ними проходят ряды навязчивых цифр; бессонными ночами они со спокойной деловитостью считают овечек, заставляя тех прыгать через забор, и ничего не боятся. Возможно, навязчивые подсчеты станут обременительными для них, если продлятся слишком долго, а сон не придет, – но страха не возникает. Иногда человек без какого-либо аффекта или, по меньшей мере, без достойного внимания страха, произносит навязчивое слово, – как суеверные люди, которые, похвалившись здоровьем, стучат по дереву и тем устраняют ростки возникающего страха. Не вызывают страха, а то и доставляют удовольствие, определенные компульсивно-невротические классификации и логические построения, которые отвлекают от предмета страха и переносят акцент на удовольствие от интеллектуальной функции[88].
Иные навязчивые фантазии, свободные от страха, являют торжество сублимации над аморальными влечениями, но степень ликования выдает, что другие, злые влечения все еще скрыты в глубине.
Другие важные особенности навязчивых фантазий, а именно – их магические притязания и связь обсессий и инсессий, мы рассмотрим только после изучения навязчивых действий.
Навязчивые действия
Говоря о навязчивых фантазиях, мы по возможности затрагивали и действия: первые связаны со вторыми столь же часто, как обычные мысли и действия. И если коротко, то все, что можно сказать о содержании, цели, происхождении, осмыслении и вытеснении одного рода компульсивного поведения, подходит и для другого. При навязчивых действиях человек, очевидно, проявляет себя гораздо активнее, поскольку его мышцы действуют по его воле или, по крайней мере, ведут себя так, как если бы он хотел изменить и, по сути, улучшить действительность. При более внимательном наблюдении видно: это ожидание не выполняется. Если судить по эффекту, то навязчивые действия, как и фантазии, чаще всего духовно бесплодны. У постороннего наблюдателя, которому неведом их скрытый смысл, и те и другие вызывают одинаковое впечатление детскости, глупости, бессмысленности, тщетности, а так как им присваивается исключительная важность, смысл которой мы сможем понять, только проникнув в глубины бессознательного, в глазах несведущего невротик в рамках своих навязчивостей выглядит почти как душевнобольной, в то время как глубинная психология часто восхищается изощренностью, с которой выбираются способы выражения и с которой оказывает свое действие их символическая ориентация.
Молодая девушка на похоронах отца неожиданно разразилась громким смехом, и ее заподозрили в бессердечности, бестактности, несдержанности – однако она не заслужила этих упреков, ибо страдала неврозом навязчивых состояний[89]. Во время анализа вскрылся механизм, рожденный вытеснением и отторжением страха. Дочь, лишенная возможности открыто проявить свою ненависть, проявила свое подавленное желание – невольно и, насколько дело касалось ненамеренного прорыва симптомов, безвинно. Ее страх рос на возрастающих чувствах любви, неполноценности и робости, и не мог прорваться иначе. – Одаренный юноша каждый раз, проходя мимо колодца, должен был вернуться и удостовериться, что не утопил там ребенка, хотя он знал, что ничего подобного не делал. Неспециалисту это покажется глупым, лишним, бессмысленным; но если принять во внимание, что юноша страдал неврозом навязчивых состояний, желал смерти младшему брату и нуждался в срочном избавлении от страха перед лицом подступающего безумия, то мы увидим, что эта форма защиты от страха достаточно разумна, и хорошо, что на ее месте не возникла какая-нибудь бредовая идея, например – абсолютная уверенность в том, что он и правда убил ребенка. При психозе нарушается восприятие реальности, при навязчивой идее оно остается невредимым. Юноша согрешил в мыслях; мысль вытеснилась, но оставила после себя в бессознательном чувство вины. Навязчивые действия – попытка успокоить совесть: «Ты никого не утопил!» Но совесть из бессознательного упрекает: «Ты все еще желаешь другому смерти!» Чувство вины, попытка освободиться от него и желание наказания сталкиваются в бессознательном и создают невроз навязчивых состояний, и, видимо, его недостаточно для утоления притязаний сознательного этического мышления.
Если говорить в светских терминах, то предвкушение религиозного умиротворения страха мы видим в любой церемонии, которая в пантомиме выражает жажду очищения от греха – например, в навязчивом влечении к омовению рук или примирению с обиженным.
Маленькому мальчику по ночам виделся стоящий у окна дьявол с горящими глазами. Ребенок наказывал себя за эротическое влечение подсматривать за матерью, удовлетворяемое при любой возможности. Его страх становился непереносимым, если мать не провожала его взглядом до двери, когда он шел спать. Так он символически убеждался в ее прощении. Здесь от сути тревожной галлюцинации (дьявола) защищают навязчивые действия, которые вмешиваются в реальность[90], разновидность «гомеопатического» защитного волшебства, которое принуждает мальчика подглядывать за матерью.
Нам важны предупреждения, которые невротики шлют самим себе – и которые чаще всего таят в себе наказание.
Поделиться книгой: