Помоги проекту - поделись книгой:
Получив необходимые сведения, мы обратимся ко второй, исторической части, где речь пойдет о возникновении и преодолении страха в истории иудейской и христианской религий. Мы кратко обсудим роль борьбы со страхом в примитивных религиях; увидим, как в условиях, означенных в первой части, рождается страх, как в религиях появляются соответствующие галлюцинации и как они начинают формировать важную часть религиозной веры; и поймем, что уже на столь ранней ступени развития склонность к умиротворению страха начинает играть свою роль. Еще мы посмотрим на то, как объект, развеивающий страх, играет свою роль в ритуале; и поищем ответ на вопрос, почему религиозные учения и церемонии так часто, особенно во всех ортодоксальных ветвях веры, приобретают черты страха и насилия. Мы постараемся установить, почему в истории иудаизма и христианства избавление от страха, воплощенное в пророческом творческом деянии, тотчас же сменяется процессом, усиливающим власть страха до тех пор, пока стеснение и насилие не становятся непереносимыми для нового гения и не проводится более или менее решающая проблему реформа – в широких массах или в узких кругах. Так нам станет понятно, по каким причинам история развивается циклически, и почему деяния, склонные уменьшать страх и преображать его в счастье, регулярно сменяются гораздо более долгими периодами порождения страха, и как этот страх становится причиной, из-за которой возникает потребность в пророке или гении, призванном даровать освобождение. Это приведет нас к вопросу о том, почему изначальные намерения основателей и реформаторов религий так часто разрушаются и превращаются в свою противоположность, да еще и так, что все искажения приписывают изначальным намерениям реформаторов.
Мы осветим главные этапы иудейской истории и поговорим о том, как к проблеме страха относились Иисус Христос и апостол Павел, как ее воспринимали в новозаветный период и что в ней видели католики и наконец, протестанты. По необходимости это будет лишь краткий обзор, но он четко покажет нам, подтверждаются ли заявления нерелигиозной теории страха, примененные к сфере религии; или же в последней действуют иные законы, не имеющие отношения ни к биологии, ни к психологии – или же в ней вообще не действуют никакие законы. И в то же время нам откроются факты, необходимые для практического понимания истории спасения.
Ни один разумный читатель не поверит, будто подобное исследование способно нанести вред истинным религиозным ценностям, – и равно так же не поверит, будто реальность и животворящее действие Божественной справедливости, благодати и любви представлены в нем как иллюзии, сведенные к понятию человеческих заблуждений. Такая идея смешивает психологический метод с метафизикой религии и онтологией, и если ее высказывали противники религии, я решительно выступал против них, – а потому могу выступить против этой идеи и тогда, когда ее придерживаются верующие.
Третья часть, посвященная религиозной терапии и избавлению от страха в христианстве, призвана предотвратить патологические искажения благочестия, которому учил Иисус; что же до исторической части, то она, с помощью теории страха, подтвердит нам ужасную психологическую необходимость, из-за которой предпринимались такие искажения намерений Основателя. В ней мы рассмотрим и вопрос о том, как исцелить страдающее человечество. Мы отдаем себе отчет в том, что связь терапевтических и биологических воззрений с религией и этикой многим покажется странной. Однако мы верим: такая научная трактовка и польза от ее применения жизненно важны, и показать это, во-первых, возможно, а во-вторых – необходимо.
Часть первая
Теория страха
Глава 2. Страх: понятие, причины, проявления
Понятие страха
Под страхом мы понимаем чувство, возникающее при появлении опасности. Это определение сложно оспорить, однако при ближайшем рассмотрении оно едва ли окажется полным. Возражения возникают уже потому, что из правила есть исключения: храбрец и в опасности может не испугаться. Конечно, не стоит и спрашивать, жил ли хоть когда-нибудь человек, не ведающий страха. Многие психологи утверждают, что мы даже в эту жизнь входим со страхом, а иные полагают, что с этого страха рождения и начинаются все дальнейшие. Правда, новорожденные ничего не говорят о том, что им довелось испытать, а выводы, полученные впоследствии, убеждают не всех.
В определении слегка неясно понятие «опасности», и в нашем случае оно становится особенно щекотливым. Что такое «опасность»? Если я восхожу на ледник и вдруг понимаю, что на меня валится глыба размером с печку, или если на улице заносит машину и та мчит прямо на меня; или когда на меня, безоружного, на пустыре нападает грабитель с пистолетом и орет: «Кошелек или жизнь!» – то, наверное, я испугаюсь или, как еще говорят, устрашусь. Но так бывает не всегда. В моей статье о мышлении и фантазиях в наивысшей опасности[32] речь идет о людях, которые от страха перестали воспринимать реальность и ушли с головой в радостные фантазии: так психика защищает себя от внешних стимулов. Там, где не возникает ни дереализации по отношению к миру, ни деперсонализации по отношению к собственной личности («Это не со мной!»), или там, где они прекращаются, в то же мгновение приходит страх.
Точное разграничение терминов «страх» или «боязнь» возможно только в том случае, если чувство вызвано опасностью, присутствующей во внешнем мире. Более точно его душевное содержание определить нельзя. Можно лишь указать на отдельные признаки, которые, однако, никоим образом не описывают это душевное переживание целиком. Немецкое слово «Angst», обозначающее страх, происходит от латинского «angustiae» – «ограниченность», «теснина», – и указывает на определенные телесные проявления страха: в частности, на то, что становится трудно дышать. Используется здесь и немецкое «Beklemmung» – «стеснение в груди». При некоторых состояниях, рожденных страхом, той же стенокардии,
Наряду с «эмпирическим страхом», который основан на реальной опасности и который следует отличать от «безотчетного страха», есть чувство с такими же характеристиками, но не связанное с внешней опасностью – или же связанное с неким неприятным событием, но столь незначительным, что степень вызванного страха не идет с ним ни в какое сравнение. Такое случается, когда некто, к примеру, все время ждет страшной катастрофы и не способен привести ни одной разумной причины, по которым та может произойти; когда молодая девушка, испуганная до колик, с визгом вскакивает на стол при виде мыши; когда мужчину с детства до преклонных лет пугает число 13 и он вынужден терзаться этим страхом до тех пор, пока не увидит церковной колокольни[34]. Эти переживания, пусть даже их содержание и телесные проявления не отличаются от тех, которые сопровождают реальный страх, имеют под собой совершенно иные причины. Когда говорят о страхе в научном понимании, чаще всего речь идет о проявлениях именно второго чувства, которое субъективно ничем не отличается от «эмпирического страха». Зигмунд Фрейд не отделяет четко эмпирический страх от безотчетного, хотя и признает: «Безотчетный страх обозначает психическое состояние в отрыве от объекта, которым вызван; в то время как “страх эмпирический”, или боязнь, направлен именно на объект»[35]. Однако, с другой стороны, страх, вызванный внешней причиной, Фрейд называет невротическим – и четко отличает его от «безотчетного страха». Оскар Либек в своей книге «Неизвестное и страх»[36] проводит иные границы. С его точки зрения, в страхе всегда присутствует элемент неизвестности (с. 67), а бояться можно только того, что имеет очертания (с. 69), и боязнь кошек или пауков можно с полным правом назвать «боязнью», а страх негра перед неведомой ему молотилкой – «страхом». По его мнению, страх и боязнь могут возникнуть лишь тогда, когда объект, вызывающий их, находится в опасной близости (с. 71). Методы Либека по большей части описательны, и ему это, наверное, выгодно, а поскольку значение слов четко не определено, никто не может запретить ему употреблять их именно так. Но если уделять внимание не только поверхностному впечатлению, а истокам, внутренней сути, воздействию на психические процессы, законам развития и исцелению вредных и пагубных форм, то такая терминология ничего не дает[37].
Вильгельм Штекель также полагает, что боязнь всегда направлена на определенный объект, а страх люди испытывают перед чем-то неизвестным и незнакомым. Для него страх – «невротический брат боязни»[38]. Однако представленные им страхи, каждый из которых вызван определенным объектом, противоречат его же разграничению.
В дальнейшем мы будем говорить о боязни в том случае, когда опасность угрожает извне, а о страхе – когда то же самое чувство проявляется без внешней угрозы. Такое разделение зависит от объективного познания и порой, прежде всего в сфере религиозного страха, сталкивается со сложностями, но мы не станем придавать этому большого значения. Невротик поверит в реальную внешнюю опасность там, где здоровый и смелый ее даже не заметит.
Теперь укажем на третье проявление этого душевного феномена: слияние боязни и страха (смешанный страх). Ничтожный повод для боязни превращается в источник терзающего страха – и этот страх усиливает изначальную боязнь. Легкая боль в животе пробуждает в ипохондрике мучительный страх, что это рак; альпинист на вершине паникует, что упадет и разобьется насмерть, хотя спуск для него совершенно не опасен; молодая девушка, которая до этого спокойно возвращалась ночью домой по оживленной улице, вдруг начинает жутко бояться, что мужчина, идущий навстречу, на нее нападет, – хотя тот выглядит не более опасным, чем сотня других, мимо которых она при тех же внешних обстоятельствах спокойно проходила прежде. Такое соединение страха и боязни мы назовем смешанным страхом.
Очень важно сказать о том, что невротики, склонные трястись от ужаса из-за абсурдно незначительной внешней причины, в момент реальной опасности извне могут сохранять невероятное мужество и хладнокровие[39]. Фельдмаршал фон Робертс, победитель буров, боялся кошек[40]. Такие факты должны бы послужить во исправление нынешней путаницы между страхом и боязнью и указать на их различные истоки.
Тесная связь между страхом и любовью заставляет нас четко определить, как мы понимаем последнюю. Здесь прекрасно подойдет эпиграмма Ибсена: «Ни одно слово не было так наполнено ложью и лукавством, как сегодня это происходит со словом “любовь”».
В книге «Любовь ребенка и патологии ее развития» я обозначил любовь как «чувство влечения и сильной привязанности, исходящее из потребности в удовольствии и направленное на объект, способный его дать»[41]. Вместо слова «привязанность» я бы сегодня сказал «предпочтение». Тем самым в каждой любви можно выделить: (1) субъект, (2) объект, (3) зависимость между ними, которой свойственны чувство и воля и за которую ответственен субъект, хотя эту ответственность часто приписывают объекту. Любви без объекта не существует.
Любовь может полностью или по большей части принадлежать чувственной сфере. Дети любят сладкие фрукты и испытывают желание их попробовать, и, когда они представляют их образ, приходит и воспоминание о полученном удовольствии. Эстетическое восприятие также связано с чувствами – приятнее есть красивый торт, а не раздавленный.
На высшем уровне любовь вызвана эстетическими, этическими, религиозными или интеллектуальными ценностями – как реальными, так и мнимыми. Ее можно направлять на себя и на объект. В первом случае объектом любви становится то, что призвано повысить удовольствие, престиж, свойства, власть, защищенность вас самих; в последнем – интересы возлюбленного выходят на первый план, любовь требует «все для другого, ничего для себя», она хочет любить, помогать, содействовать, благодетельствовать, исцелять, прощать, в сильнейшем проявлении любви влюбленный хочет отдать себя вплоть до смерти. Любовь всегда содержит волю. Любовь к самому себе – нарциссизм.
Сублимированная любовь вычеркивает все чувственное из объекта, хотя из самого переживания любви этого не вычеркнуть, ибо оно сопровождается ощущениями – в сосудах, мышцах, внутренних органах… Нравственная любовь допускает влечения как факторы, определяющие ее направление. Тем не менее, влечения подчинены этическим и религиозным нормам, которые в протестантизме не считаются ни хорошими, ни плохими, а оцениваются исходя из их подчинения или неподчинения этим нормам.
А о христианской любви мы узнаем в историческом исследовании.
Причины страха
Однако откуда происходит этот «безотчетный страх», незаконно присвоивший себе все признаки чувства, вызванного совершенно другими причинами? Как ни странно, ответ на этот вопрос можно найти в Новом Завете, который и здесь проникает в душу глубже, чем вся материалистическая медицина. В 1 Ин. 4:18, есть поразительные слова, звучащие, словно фраза из неврологии: «В любви (ἀγάπη) нет страха (φόβος), но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершенен в любви». Здесь речь, разумеется, идет о боязни. В Новом Завете нет четкого разделения религиозной боязни и страха (θλίψις), и если в научной терминологии оба слова взаимозаменяемы, как можно ожидать от Нового Завета их точного разграничения? Согласно 1 Ин. 4:18, страх возникает из помех на пути любви, и чаще всего речь идет о ее подавлении.
Первым, кто затронул проблему страха с точки зрения психологии, стал датчанин Сёрен Кьеркегор. Его «Понятие страха», изданное в 1844 году – скорее не психологическое исследование, а богословско-метафизические соображения на тему страха. Однако в нем много проницательных наблюдений, и они не теряют своей ценности, даже несмотря на обилие ошибочных утверждений, порожденных обобщениями, причиной которых стал тяжелый невротический страх самого Кьеркегора. Нелегко передать идею, лежащую в основе его теории – в высшей степени сложной и выраженной в неясных академических терминах. Для Кьеркегора страх – это «симпатическая антипатия и антипатическая симпатия», направленная на неопределенную причину, вызванная Ничем. Это Ничто подступает к человеку, как будто является Чем-то. В страхе человеческий дух боится сам себя; это и есть предпосылка первородного греха, который пришел в мир через грехопадение Адама. Грехопадение привело к тому, что «грех пришел в мир, и была положена сексуальность». Страх также описывается как «скованная свобода». «Страх обозначает нечто двойственное: страх, в котором индивид… полагает грех, и страх, который вошел в мир вместе с грехом и продолжает входить…» Кьеркегор точно знает, что «отношение чувственности соответствует отношению страха», однако он не может выразить эту связь в точных психологических терминах. Кьеркегор затрагивает также и страх, который возникает вследствие греха, но при отсутствии чувства вины, при этом ему неведома идея вытесненной вины. Страх перед добром он определяет как демонический. Но это и «несвобода, которая хотела бы отгородиться от всего»[42].
Из этих отчасти неясных предложений следует выделить отдельные моменты: страх как «симпатическая антипатия и антипатическая симпатия» указывает на внутренний конфликт в любви, в соответствии со словами Первого послания Иоанна о «несовершенстве в любви». На антагонистические тенденции указывает также и «скованная свобода». Взятые вместе, эти определения приводят к идее подавления любви. Если Ничто вызывает страх, то это ощущение может позволить нам путем рассуждений прийти к чувству одиночества, другими словами, к пустоте или неудовлетворенной жажде любви. Важна также связь страха с грехом и виной. Страх вызывает зло, а зло ведет к новому страху: с этим наука согласна. Стоит отметить: Кьеркегор не сумел ближе изучить прямое отношение чувственности и страха. Он смутно ощутил взаимосвязь, которую ныне проявляет глубинная психология. То, что страх может возникать как замена чувства вины – одно из самых проницательных наблюдений смелого датчанина, которого страдания, вызванные его собственным страхом, побудили к тому, чтобы сойти в глубины собственной душевной жизни, однако его же собственные ограничения помешали ему сравнить личные переживания со страхами других людей. Очень тонко подмечен и часто узнаваемый в страхе фактор удовольствия – один из тех, что и определяют страх. Кьеркегор говорит, что человек боится и избегает страха, но одновременно его любит и тонет в нем; страх завораживает, как взор змеи[43]. Тот, кто имел дело с невротиками, знает, насколько это мазохистское желание удовольствия осложняет исцеление и превращает потребность в страхе в добродетель, – хотя это и не значит, что восхваление страха неизбежно должно быть ошибко й.
Кьеркегоровская психология страха сама требует психологического разъяснения. Это творение автора, сказавшего о себе: «Я не человек. Я меланхолия на грани душевного расстройства»[44]; эта психология порождена страдальцем, развившим столь острую наблюдательность из-за тяжелого невротического страха. Отец украл у него детство, и он никогда не испытывал детских радостей; его силой вовлекли в христианство через благонамеренное насилие, и даже помолвка не смогла избавить его от меланхолии. Бог для него стал постулатом, измышленным в стремлении к самозащите, и в роковой момент жизни Кьеркегор ожидал, что Христос дарует ему победу над унынием. У него были догадки о происхождении страха и о пути его преодоления, но он не смог их ясно воспринять. И все же он, наверное, всегда будет ценен для тех, кому приходится бороться со страхом. Пути к спасению он указать не смог. Он и сам его не обнаружил.
Идя по стопам Кьеркегора, Хайдеггер также рассматривает страх не в психологическом аспекте, а в метафизическом и религиозном. Итоги очевидны для него самого, но неприемлемы для беспристрастных психологов, в чьих собственных переживаниях, сколь бы дотошно те ни изучались, не встретить страха, подобного тому, который испытывал Кьеркегор. Как и датский мыслитель, Хайдеггер различает страх и боязнь: последняя у него всегда направлена на опасный объект, а страх индивид испытывает тогда, когда чувствует, что ему угрожает некая внутренняя сущность[45]. «Причина страха просто в том, что человек пребывает внутри мира»[46]. Бытие вплоть до смерти, в сущности, является страхом. Единственная высшая ценность страха – в том, что он призывает нас обратно из бесформенного слияния со вселенной, то есть с неведомым, дает совести распознать чувство вины и указывает на трансцендентную реальность, которая является неотъемлемой частью бытия. Бури делает вывод: «Идеи Кьеркегора и Хайдеггера о страхе позволяют нам показать, как религиозное представление о сверхъестественном и непостижимом обретает нормативное качество. Такое представление оказывает отрицательное действие – из-за ясного разграничения, проведенного между ним самим и любой попыткой представить его безвредным, независимо от религиозного или нерелигиозного характера этой попытки; но у него есть и положительная функция, поскольку оно предоставляет ключ к характеру страха, который является частью настоящей религии, и спасения, заключенного в ней»[47].
То, что мы сказали о философско-религиозном отношении к страху у Кьеркегора, большей частью можно сказать и про Хайдеггера. Бытие в мире как таковое создает страх лишь у тех, кто склонен к страху из-за различных «блокировок»: их мы еще обсудим. И неверно считать, будто эта предрасположенность к страху должна непременно возникнуть из-за пребывания в мире как такового. Со смертью могут примириться многие, не только дети и старики. Люди могут даже приветствовать ее как друга, а порой готовы умереть за великое дело. С другой стороны, Хайдеггер заявляет, что причинами страха являются и нехватка любви, и чувство вины – которое, как мы видели, выражает собой нарушение любви к нормативной силе (Богу) (ср.: 1 Ин. 4:18).
Наиболее обстоятельно и успешно психологической проблемой страха занимался Зигмунд Фрейд. В своем самом раннем исследовании «О причинах отделения от неврастении определенного комплекса симптомов под названием “Невроз страха”»[48] (1895) он выводит патологические проявления страха, которые называет «актуально-невротическими», из подавленной сексуальности (в то время понимаемой в широком смысле), другими словами, из несовершенства, а точнее – из подавления любовной жизни, понимаемой как спонтанная активность. В «Общей теории неврозов»[49] (1917) Фрейд объясняет страх как реакцию «Я» на внутреннюю опасность, вызванную угрозой подавления. Наконец, в 1925 году он охарактеризовал страх как боязнь, а именно – как наказание инфантильных эдиповых желаний, которые толкуются не только как запретные желания любви, но и как ненависть (склонность к агрессии, садизм, стремление к разрушению), и в конечном итоге – как вину, вызывающую в сознании понимание грозящей кары[50]. Наряду с этим страхом, рожденным чувством вины и воспринимаемым как боязнь сурового наказания, Фрейд по-прежнему признает и реальный страх, а прежде всего тот, который на «Я» налагает «Сверх-Я». В данном контексте «Сверх-Я» примерно соответствует совести. Это совершенно нормальная форма страха; впрочем, она пагубно возрастает у невротиков.
Истоки страха у Фрейда совпадают с «научным тезисом» из Первого послания Иоанна. Однако диаметральная разница в том, что автор послания говорит о любви в духовном смысле, а Фрейд – в ее элементарном, сексуальном значении (либидо). Но является ли пропасть непреодолимой? Мы не хотим ее сужать, но стоит задуматься над следующим: бесспорно, что даже высшие духовные переживания не проходят в душевной жизни без телесных ощущений, хотя те не обязательно должны быть сексуальными. Некоторые психологи, те же Уильям Джеймс и Карл Ланге, даже зашли так далеко, что ошибочно считали, будто чувства – лишь итог иннервации мышц и сосудов[51]. Я сам не раз наблюдал, как при внезапном и очень активном подавлении сексуальности угасали мыслительные способности и высшие интеллектуальные функции[52]. С другой стороны, Фрейд, изучая половое влечение, со временем расширил понятие сексуальности, впустив в него платоновскую идею Эроса и немецкое слово «Liebe» – любовь[53]. Эта терминология привела к нескончаемой путанице. Но Фрейд не раз подчеркивал: под «сексуальностью» он понимает все, что включает в себя слово «любовь» – и если помнить об этом, то возражение, будто его теория пансексуальна, утрачивает силу. Эту точку зрения поддерживают и другие доводы.
И я не знаю ни одного психолога, способного возразить Иоанну, выводящему страх из любви. Только в Библии страх воспринят более духовно и потому не столь широко, как в современной психологии.
Адлер утверждает: «Страх – это обоснованное или необоснованное ожидание опасности или иллюзорное представление о том, что близится угроза… Реальная опасность для жизни вызовет чувство страха почти у всех, но патологический страх поражения указывает на эгоцентричность, на высокомерие и депрессию, на чувство собственного превосходства. Следовательно, чаще всего он встречается у избалованных детей и у людей с физическими недостатками»[54]. «Патологический страх, который я встречаю у пациентов, – это всегда страх утратить превосходство или чувство личности… Возможно, он всегда связан с чрезмерным стремлением испытывать чувство собственной важности, с недостатком способности к сотрудничеству, которое выражается в желании брать, а не давать». То есть вина, согласно Адлеру, не играет никакой роли, – а внимательное исследование показывает, что это не так. И более того, множество невротиков, совершенно не избалованных, страдают от недостатка внимания; очень много и тех, чьи уверения в собственном превосходстве не основаны ни на физических недостатках, ни на страхах. Тем не менее Адлер признает, хотя и в недостаточной степени и после долгого давления со стороны других психологов, что нехватка любви может порождать страх[55].
Нарушения в сфере любовного влечения в целом и особенно чувство вины как их особая форма – две главных причины страха. Особое внимание нужно обратить на то, что это обозначает нарушения в инстинктивной (первичной), нравственной или религиозной любви, а также подавление любви к самому себе, к ближним или к Богу. В зависимости от индивидуальной потребности в любви и любовных претензий, а также от внешних обстоятельств, на первом плане будет то или другое нарушение. Между ними есть и некая внутренняя связь.
Страх не возник бы из чувства вины, не будь заранее «блоков» или травм, нанесенных любви. Так может пострадать любовь к Богу (или позитивное отношение личности к морали в мире в целом), любовь к ближнему или любовь к себе. Травма может случиться на уровне влечений, затронуть отношение пациента к себе, его способность к радости и самоуважению, его альтруистические чувства и стремления, повлиять на эстетические предпочтения, религиозную любовь или другие проявления любви. Блок может проявиться в одной, или нескольких, или во всех областях. Также нужно отметить, что недостаток любви в одной области может спровоцировать ее избыток в другой.
«Блоки» в любви могут возникать по самым разным причинам. Когда любовь ребенка отвергают и в целом к нему проявляют слишком мало нежности, заботы и понимания, любовь устраняется, что может привести к тяжелым последствиям. Любовь, направленная вовне, больше не рискует приблизиться к желанному объекту, и за этим следует длительное подавление любви с глубокой интроверсией (отчужденность, центростремительное развитие характера) с ее бесчисленными формами и превращениями любви в ненависть, что, в свою очередь, влечет за собой самые разные последствия, о которых мы поговорим в дальнейшем.
Страх может быть вызван как недостатком любви, так и ее избытком. Он может появиться и у тех, кем пренебрегали, и у избалованных – у последних потому, что их претензии к получению любви повышаются до тех пор, пока не станут невыполнимыми.
Нельзя не обратить внимание и на подавление любви к самому себе. Суровое или презрительное отношение вызывает чувство собственной неполноценности, которое, достигнув высокого уровня, легко превращается в страх. Еще неимоверно важно чрезмерное ограничение влечения к свободе. Уже одно ущемление телесного стремления к движению, но в еще большей степени – духовное порабощение, вызывает у людей с сильным стремлением к свободе «блокировку» влечений и в конечном итоге – предрасположенность к страху. Это можно также в широком смысле применить к инстинкту самосохранения. Нехватка и страдания очень часто способствуют развитию страха. Нужно только постоянно помнить об одном условии: сильное подавление любви и влечения к жизни только тогда ведет к страху, когда у пациента нет полноценной замены возлюбленному, который его отверг.
О возникновении смешанного страха нужно сказать, что для его появления нужна предрасположенность к страху, а следовательно, сдерживание любви. Если такая предрасположенность налицо, то, вероятно, даже пустяк способен обрушить лавину страха. И при этом повод будет настолько «спаян» с боязнью, что последняя может показаться истинной причиной возникшего чувства. Чем сильнее предрасположенность к страху, тем незначительнее может быть вызвавшая его опасность. То, что безобидная комнатная собачка обнюхает женщину, предрасположенную к страху (порой можно сказать: готовую испугаться), достаточно для возникновения ужасного испуга.
Например, девушка, поведение которой я анализировал, одно время испытывала страх во время поездок на трамвае, да и другие страхи очень осложняли ее работу. Чувство стало особенно сильным, когда однажды она увидела, как по рельсам, вдалеке, едет огромная телега с сеном. Опасности не было: водитель видел препятствие издалека и мог послать предупредительные сигналы или остановиться. Откуда же страх? Оказалось, жених кое на что ей намекал, да она и сама хотела – но против была ее совесть. Мать настойчиво ей внушала: «Остерегайся даже будущего мужа. Если ты зайдешь слишком далеко, он к тебе охладеет, будешь как вагон, сошедший с рельсов!» Причина страха ясна, ее обнаружение быстро помогло преодолеть болезнь. «Блокировка» любви возникла из-за конфликта между совестью и влечениями, то есть страх указывает на опасность вины. Но если мы достаточно хорошо знакомы с подобными состояниями, то увидим, почему именно трамвай стал причиной фобии: он символизирует саму девушку. Если бы та подчинилась давлению жениха и собственным склонностям, то стала бы похожа на сошедший с рельс трамвай. Телега с сеном, угрожавшая сбить трамвай с рельс, соответствует жениху. Важно то, что в момент страха она не помнила материнской угрозы и вспомнила гораздо больше только после интенсивного осознанного восприятия трамвая. Видно, как в страхе, в соответствии с наблюдениями Кьеркегора, содержится сильное желание и в то же время стремление спастись. А еще в нем таится скрытый от сознания смысл, а именно предостережение, а следовательно – моральная функция, которая, как и собственно причина страха, лежит в сфере бессознательного. Мы поговорим об этом чуть позже. Но уже сейчас нужно указать на то, что не только моральный или религиозный, но и совершенно обычный страх призван служить для предостережения, наказания и исправления – и, образно говоря, играет роль внутреннего судьи. К сожалению, чаще всего он выполняет свою задачу из рук вон плохо. – В нашем случае страх и боязнь взаимосвязаны: страх разделить судьбу сошедшего с рельс вагона и препятствие в любви.
Переживание боязни и представление о ней содействуют возрастанию страха и часто служат для ускорения предрасположенности к нему. Истории о привидениях, которые не вредят детям, не страдающим от нехватки любви или влечения к жизни, или же, самое большее, могут «пощекотать нервы», у других детей, закомплексованных, могут вызвать сильный невротический страх,
Согласно Рудольфу Бруну, существует невроз испуга, который нельзя путать с неврозом страха[56].
Не пытаясь решить вопрос органических нарушений, приведу пример, в котором мы увидим испуг и разочарование в любви. Семилетний мальчик с двух лет страдал очень тяжелой астмой, которая началась после того, как он доверчиво захотел погладить собачку, а та его в ответ облаяла и покусала. С тех пор он боялся почти всех животных. При этом он отважно забирался на деревья. Приступ астмы всегда возникал по ночам после встреч с собаками и продолжался несколько дней. Приступы случались и тогда, когда мальчика пугал брат. Травматическая сцена была забыта, и удалось с трудом довести ее до сознания, после чего малыш признал, что та собачка не представляла собой опасности. Только когда, после большого количества приступов астмы, мы вспомнили первое, ставшее их причиной, переживание страха, и осознали его безобидность, приступы исчезли навсегда.
Там, где царят боязнь, угнетение и тревога, даже слабая склонность к страху становится причиной его тяжелейших проявлений, и не только у отдельных людей, но и у целых групп.
Если есть эта склонность, то страх могут вызвать идеи, картинки, рассказы и сказки, рассчитанные на то, чтобы испугать.
Причины страха невероятно разнообразны. Несколько «тревожных неврозов» в самом широком смысле этого слова могут явить целый букет причин. Неврозы страха во фрейдистском смысле[57] рождены блокировкой сексуальности (в вульгарном понимании); в истерических страхах и фобиях, решающее значение имеют любовь и особенно так называемые угрызения совести; и есть еще неврозы испуга. Сюда нужно добавить и неврозы навязчивых состояний, где сами навязчивости уже содержат патологический страх – и потому мы называем их «тревожными неврозами навязчивых состояний». Более того, есть и душевные болезни, среди симптомов которых присутствует страх, а также органически порожденные страхи: например – астма, возникшая в результате сердечных или легочных нарушений. Многие органические причины страха сами являются результатом душевных влияний. Так, кровь, которую берут у испуганных животных и вливают не испуганным животным, вызывает у последних симптомы страха. Однако в подавляющем большинстве проявлений страха исследование мотивов проявляет на подавления любви, и подавление любви к себе играет очень значительную роль.
Когда бы ни возникал страх, важную роль играет характер человека, и это ясно видно в патологических случаях. При сильном характере мощные подавления любви могут переживаться без страха. У более слабых относительно небольшие помехи могут вызывать жуткий страх.
Проявления страха
Мы определили сущность и причины страха, и теперь можем обратиться к его проявлениям. Но есть проблема: их великое множество, и все время появляются новые. Поэтому мы должны будем ограничиться несколькими особо важными для нас комментариями.
Рудольф Брун признает: есть все основания утверждать, что страх – основной симптом каждого невроза[58]. Но не психоза, в случае которого страх может подавляться до возникновения психотических симптомов. Карен Хорни называет страх, кроме того, еще и главным двигателем невроза[59].
Люди могут бояться чего угодно. Есть некий безотчетный страх. Если настоять на том, чтобы пациенты признались в том, чего боятся, они, возможно, скажут, что боятся «всего», «будущего», или, опять же, «жизни». Чаще встречаются фобии – постоянные страхи, которые повторяются снова и снова при определенных условиях и имеют отношение к определенным объектам, тем же змеям, жукам, паукам… Мы знаем, что эти териофобии относятся к животным, исторически или символически связанным с реальным объектом боязни. Другие без видимых причин боятся отдельных людей или групп людей, третьи чрезмерно пугаются грозы, четвертые – огня (пирофобия); пятые – боятся закрытых комнат (клаустрофобия) и на лекции могут сидеть только на конце скамьи; шестые безосновательно мучаются беспокойством за свое мнимо находящееся в опасности здоровье (ипохондрия) или по поводу якобы грозящей им опасности. Легкий экзамен сопровождается жуткой тревогой. Некоторые боятся преследований злых врагов, которых в реальности не существует (параноидальное поведение).
Приступы страха могут и не иметь связи с объектом, как при фобиях. Порой они, сохраняя свой безотчетный характер, случаются в определенное время, в определенном месте или в ситуации. Один из моих пациентов испытывал такие атаки три раза в день и всегда в то время, в которое строгий отец обычно корил его и наказывал[60]. Сын боялся потому, что, с одной стороны, желал преступить закон, а с другой – желал быть наказанным. Многие страдают от непереносимого страха, если им необходимо перейти через открытое пространство (агорафобия).
Пример: одна из моих подопечных страдала от этого недуга только на вокзальной площади. Ей казалось, что множество рук хватают ее снизу. Анализ показал, что она страдала от желания любовных утех, которое немедленно подавлялось. На вокзальной площади всегда царила сутолока, там толклись и сомнительные личности, и никто бы не заметил, если бы она решилась на запретное эротическое приключение – именно это пришло ей на ум. Образ хватающих рук – как и в стереотипном сне умирающей от страха девочки[61], – восходит к соблазну, с одной стороны, инстинктивно желанному, а с другой – отвергаемому совестью с еще большей силой. Моральный конфликт не разрешить с помощью галлюцинаций, пронизанных страхом. Отсюда постоянство симптомов.
Здесь стоит упомянуть и страх перед темнотой, страх грозы, страх лестниц и головокружение в безопасных местах. Безотчетные страхи, связанные с конкретными ситуациями, Брун называет псевдофобиями[62].
Одни испытывают страх, потому что их мучает чувство вины, другие – потому что хоть и безвинны, но им кажется, будто их преследуют судьба или «рок» (хотя, конечно, в этом чувстве тоже есть ощущение вины, только и оно, и связанный с ним грех вытесняются). Шкала страданий содержит бесчисленное количество отметок. Про обилие сопутствующих физических явлений мы уже кое-что сказали.
Для нас важнее этих различий вопрос о том, имеет ли страх мирской или религиозный характер. Нас заботят даже страхи, в которых вроде бы отсутствуют религиозный и этический фон: они происходят из нравственных и религиозных конфликтов и поэтому психологически и терапевтически при определенных обстоятельствах могут быть тесно связаны с проблемами христианства – и чаще всего так оно и есть.
Религиозные страхи чаще всего обращены в прошлое: человек боится, ибо согрешил против Бога, хотя в этом случае за осознанным грехом, как правило, скрыты одно или несколько неосознанных нарушений. Многие испытывают чувство, что согрешили против Святого Духа; иные чувствуют себя хуже всех грешников (страх, сопровождаемый чувством собственной никчемности).
Многие объясняют испытываемый страх своим ужасным положением: им грозит гнев Божий, и они не знают, как от него освободиться. Некоторые страшатся будущего, суда Божия во времени и вечности; нескончаемых мучений в аду… Многие боятся за себя, многие – за других.
Говоря о религиозном страхе, мы сталкиваемся с терминологической и понятийной сложностью. К страху его отнести – или к боязни? Мы видели: субъективно их не различить. Только в результате осознания можно решить, существует ли внешняя опасность. И нерелигиозный человек, отрицающий существование Бога, всегда будет говорить о безотчетном страхе, а религиозный – о боязни: например – о страхе Божием. Как справиться с этими сложностями? Должны ли мы сперва решить вопрос существования Бога и того, какими качествами Он обладает, прежде чем узнаем, можно ли говорить о религиозной боязни – или о религиозном страхе? Думаю, нет. Здесь нам поможет параллель со страхом, вызванным муками совести. Даже у тех, кто признает существование и высший авторитет моральных заповедей, нет сомнений в том, что наряду с нормальной и в целом оправданной реакцией совести есть еще нездоровый педантизм. Рабан Лирц пишет об этом в статье «Педантизм как тревожный невроз»[63], а также в брошюре «О чувстве вины»[64]. Фрейд тоже говорил о нормальных и невротических муках совести или о «страхе “Я” перед “Сверх-Я”». Он даже уверял, будто те сопровождают людей всю жизнь, однако затем стал отличать их от чрезмерно усиленной невротической реакции (педантизма).
Пример из собственных наблюдений: страдающая педантизмом женщина еще маленькой девочкой-школьницей под давлением брата украла и отдала кому-то тетрадь. Насколько она помнит и как удалось выяснить в ходе анализа, то был единственный нечестный поступок в ее жизни. В дальнейшем из-за него ее страшно мучила совесть. Будучи взрослой, она пришла к бывшему учителю и обо всем рассказала, но из-за такой мелочи над ней только посмеялись. Она отдавала большие суммы на нужды школьников, но не могла обрести внутреннего мира, поскольку за этим крылась глубоко лежащая неосознанная вина. Несоразмерность осознанной вины и наказания поразительна.
Точно так же могут себя вести и верующие, которые, несмотря на свое покаяние, раскаяние, признания, сердечные сокрушения, молитвы, прощение, перемену взглядов, освящение, веру в милость Божию и в то, что Бог простит им совершенный проступок, который другим, в том числе и католическим священникам, и протестантским пасторам, кажется незначительным, испытывают страшные угрызения совести и не могут найти из них выхода. Религиозные и церковные средства не действуют. Католик, страдающий педантизмом, после причащения не чувствует совсем или почти никакого облегчения, хотя считает, что с точки зрения церковной доктрины, с которой он согласен, это нелогично и даже ересь, а потому является новым грехом[65]. Точно так же протестант, страдающий от тревожного невроза, на определенном этапе развития болезни не испытывает облегчения, несмотря на все евангельские обещания, утешения духовника, покаяние, раскаяние, исповедь и молитву, – именно потому, что из-за скопления и заклинивания самоупреков, вытесненных в бессознательное, направленные на сознание аргументы духовника не достигают цели и не могут оказать никакого влияния. Это страшное чувство, что тебя не спасло ревностное обращение к предложенным религией средствам получения благодати, даже усиливает страх, часто вплоть до отчаяния, когда человек чувствует, что Бог отверг его и он навеки проклят. Тогда у человека возникает уверенность в том, что он согрешил против Святого Духа, при этом он не может четко сказать, в чем состоит этот грех. В качестве реакции часто выступает апатия (Лирц, с. 16). Мы не можем в рамках этого исследования назвать все побочные явления (эквиваленты страха, порожденного чувством вины). Проявления страха и его действия часто нельзя отделить друг от друга.
В крайних случаях такого рода эксперт распознает смешанный страх и решит, что к «нормальному» страху перед Богом, который обижен совершенным грехом и после покаяния и обращения снова становится милостивым, прикрепляется страх безотчетный, который нужно рассматривать как невротический (или психотический) педантизм. Однако кто сможет сказать, сколь сильно следует бояться суда Божьего? Ссылка на библейские изречения во многих случаях тоже не пригодится, ибо кто в силах безошибочно сказать, какие в этом случае применить выражения о действиях Бога? Суровые? Или мягкие? Но тем не менее эта религиозная сложность, которая возникает при решении, идет ли речь о нормальной боязни или о патологическом страхе, не больше, чем соответствующий этический диагноз. Я только хотел бы предупредить то банальное и тривиальное лечение, которое не видит серьезности проблемы и довольствуется простой отсылкой, говоря о страхе и неврозе там, где замалчиваются самые важные вопросы, ждущие ответа. Но точно так же мерой не может быть и мрачный страх фанатика-невротика. Мы знаем, что люди, которые испытывают невротическое чувство вины, склонны к тому, чтобы всех не-невротиков обвинять в поверхностности. Экстремальный пессимист, раздавленный своими же взглядами на жизнь, из-за невроза презирает каждого не-пессимиста как наивного тупицу, не способного осознать бездну и ужас жизни; меланхолик презирает обычных людей. Ему невозможно объяснить, что он сам слеп для радостей и красоты жизни и не видит ее светлой части.
Странно, но к проявлениям страха относятся такие, при которых страх почти не осознается или не осознается совсем. Вытесненный из сознания в бессознательное, страх часто можно обнаружить при внезапной или хронической дрожи, при заикании, стыдливом смущении, ознобе, потении, чесотке и других симптомах истерии, но еще чаще – при многочисленных случаях навязчивых ощущений, мыслей, чувств и поступков, которые мы еще будем обсуждать. Даже при поверхностном исследовании причиной и настоящим смыслом происходящего является страх. Если помешать навязчивым действиям, сколь бы те ни казались бессмысленными – тому же мытью рук, – то может возникнуть страх невероятной силы. Если не мешать – все нормально. А теперь поговорим о последствиях страха, их природе и истоках.
Глава 3. Тревожные фантазии. Защита от страха
Как боязнь пробуждает инстинкт самосохранения, так страх приводит к инстинктивной защите душевной жизни. Боязнь вызывает и уместные действия, и поразительно пагубные – она может парализовать в случае, когда нужно мгновенно сбежать или контратаковать. Т. Бове, наряду со многими неврологами и психиатрами, считает все неврозы предохранительными механизмами против страха: «Невроз – это короткое замыкание для устранения внезапного напряжения, вызванного страхом, из-за которого тормозится дальнейшее гармоничное развитие личности и постоянно растет нарушение равновесия»[66]. Точно так же страх вызывает на удивление изобретательные, но и поразительно неуместные действия и идеи[67].
Все эти явления имеют одну цель: устранить внутреннюю опасность, о которой сигналит страх. Нам кажется, выражение «защита от страха» не полностью описывает этот механизм. Враг – не сам страх, а напряжение между влечением и «Я» либо же совестью, и страх просто фиксирует это напряжение, как датчик манометра. Мы увидим, что сперва самозащита оборачивается против страха. Но все же эта «защита от раздражителей», призванная избавить «Я» от непереносимых потрясений, составляет шаг к частичной разрядке импульса.
Из этого инстинктивного желания отогнать страх и обеспечить средства для разрядки импульса происходят многочисленные психоневрозы и психозы. Единственное условие – необходимая духовная или телесная предрасположенность. Склонность к выздоровлению можно увидеть и в тяжелейших болезнях, и во всех процессах, где замешан страх. Последствия, вызванные страхом, тоже являются реакцией против него.
Однако для преодоления страха служат и высшие творения человеческого духа. Теоретическую и прикладную науку мы можем по большей части воспринимать как средство борьбы против страха, вызванного угрозами внешнего мира, хотя, конечно, это не объясняет всю сущность технического и духовного развития и участие в нем сознательного и бессознательного. Мы увидим, что преодоление страха активно участвует в истоках и развитии религиозной жизни, хотя было бы совершенно неправильно объяснять ее только на этой основе и игнорировать все другие потребности и все другие познавательные акты. То же самое можно сказать про искусство, мораль, право и другие достижения разума.
Мы разберемся с отторжением страха и с внутренним расслаблением, усиливающим отторжение, – и для этого обратимся к помощи бессознательного, в той мере, в какой это необходимо для понимания того, как страх преодолевается в христианстве.
Защита от страха. Снятие напряжения
Проще всего изгнать страх из сознания, вытеснив его в бессознательное. Это происходит при нервном обмороке; впрочем, часто власть над телом не теряется. В результате человек перестает не только ощущать мучительную боль, но и предпринимать дальнейшие защитные меры. Вытеснение происходит не в результате осознанного намерения – преднамеренно вытеснять нельзя. Эту услугу оказывает так называемое «предсознание»[68]. Оно заботится и о том, чтобы держать на расстоянии[69] ощущения или воспоминания, способные пробудить страх.
Пример: солдат, которого я лечил, ясно помнил, как началась атака. Он покинул свой окоп, швырнул дощатый настил на заграждения из колючей проволоки – свои и вражеские, – и побежал по равнине, но он совершенно не помнил, как стрелял, резал, колол штыком: он не помнил убийств, вызывающих угрызения совести. Или еще: студент столкнулся лицом к лицу с отцом, а чуть позже – с бывшей возлюбленной, но не узнал их. Основание: он был вместе с новой подругой, и при встречах ему было стыдно.
Здесь еще нужно указать на часто встречающую разновидность вытеснения страха, которая оставляет за собой обременительные телесные проявления. Сердцебиение, дрожь, покраснения, выделение пота, диарея, позывы к мочеиспусканию и другие телесные проявления часто возникают без подтвержденных органических причин, когда страх был вытеснен из сознания. Чаще всего возникает головная боль, иногда в виде мигрени – некий «эквивалент» изгнанного страха. То же самое относится к судорогам, параличам и конвульсиям. В наши задачи не входит рассмотрение огромного количества истерических и невротических проявлений страха, которые противостоят страху и действуют как его заменители.
Наряду с вытеснением страха, о котором шла речь, есть и другой инстинктивный метод избавления от него с помощью новых путей разрядки. В этом случае страх заменяют другие эмоции. На месте вытесненного чувства появляются желание плакать, гнев, уныние, дурное настроение, чувство неполноценности, сознание собственного величия вплоть до мании. Играют свою роль и другие случаи. Иногда, например, страх замещается гневом и ненавистью.
Один знакомый пожаловался мне, что больше не может посещать спектакли, ибо при виде одного из актеров на него накатывал такой гнев, что он не мог держать себя в руках. Он часто встречал этого человека на улице и, хотя тот ничего ему не сделал, он едва мог сдержаться, чтобы не залепить ему пощечину. При апперцепции объекта ненависти выяснилось следующее: «У того человека противные, отвратительные, вытаращенные глаза, он такой жирный и носит брюки без манжет». Преодолев обычное сопротивление, пациент добавил: «У меня у самого выпученные глаза. Врач говорит, базедова болезнь. Я от нее жирею. Я костюм износил, а новый купить не могу. Жене нужно слишком много денег».
Ненависть этого театрала носила ярко выраженный характер навязчивого чувства и заменяла собой боязнь, усиленную страхом. Его телесные страдания не достигли опасного уровня, и он беспокоился больше, нежели его болезнь и диагноз требовали на самом деле. Он занимал прибыльную государственную должность и был обеспечен. Проблем с деньгами, из-за которых он ссорился с женой, не было бы, если бы не тот факт, что его брак терпел крах и создавал блокировки в эротической сфере. Гнев и ненависть отвлекали его от страха, а трудности с деньгами давали желанную возможность злиться на жену. Он явно слишком дорого платил за свое избавление от страха и мог бы все уладить гораздо более практичными методами, если бы подошел к ним сознательно. Подавленное состояние, гнев, ненависть и фанатизм часто являются плохой заменой страху и рождаются из-за недостаточной защиты от него.
Один человек, чье поведение я анализировал, в детстве начинал безудержно плакать, когда в одиннадцать били церковные колокола. В это время хоронили людей, и колокола звонили часто. А мальчик представлял себе, что хоронят его родителей, у которых на самом деле было прекрасное здоровье. Втайне он желал им смерти, но подавлял это желание, хотя часто тайно выражал его искаженным способом. Из-за этих ужасных желаний он испытывал чувство вины, и страх пытался овладеть его сознанием. Впрочем, благодаря предсознанию ему удалось спастись, – спасение приняло форму глубокой грусти и рыданий. Так он притворялся перед самим собой и учителями, будто испытывает нежную детскую любовь. Позже у маленького лицемера развился тяжелый душевный порок.
Мы видим, что и этот метод вытеснения страха опасен. Благодаря ему можно испытать временное облегчение от подавленного чувства, однако вытесненный страх остается в подсознании и часто, как мы еще увидим, губит нас неврозом.
Яснее всего побочные эффекты вытеснения страха видны при неврозе навязчивых состояний, о котором мы скоро поговорим. Здесь отдельные представления, которые временами, но не всегда, сопровождаются сильным страхом, принимают безвредную форму. К сожалению, страх прорывается в другом месте или в облике другого чувства.
Сказанное относится и к религиозному страху, к бремени греха в его самых суровых формах, к тяжелому чувству вины, к ужасной боязни гнева и суда Божьего. Многие могут думать о своих проступках без угрызений совести и без боязни наказания от Бога. Внешне кажется, что они примирились с грехами, считают их незначительными, или относятся к ним равнодушно, или полагают, что с ними покончено. Более внимательное исследование показывает, что угрызения совести только вытеснены и заменились самонаказанием, жестокость которого соответствует уровню вытесненных самообвинений.
Один мой пациент с гордостью называл себя «абсолютно безнравственным». Не мучаясь сознательными самоупреками или угрызениями совести, он совращал то молоденьких служанок, то маленьких девочек, и довел сам себя почти до полного отчаяния, пылая патологической ревностью, которой изводил ни в чем не повинную жену. Он устал от жизни, и только во время беседы с духовником распознал в этом бессознательное самонаказание. Иногда вытесняется даже вся вера в Бога, чтобы успокоить угрызения совести, однако тогда вытесненная совесть возьмет на себя жестокое наказание, с которым придется разбираться в другом месте. Часто при вытеснении морального и религиозного страха начинают преобладать злые влечения.
Одна лесбиянка рассказывала: она смогла так успокоить свою совесть, что предавалась разврату без малейшего упрека. Но за последние полгода она почти не выходила из комнаты. Она едва могла, в сильнейшем ужасе, дотащиться до врача, который жил по соседству. Она, сама того не замечая, вела жизнь заключенной. Лишь после осознания вины и прекращения разврата она сумела исцелиться от страха.
Другими чувственными процессами, призванными отогнать страх и устранить блокировки, мы займемся чуть позже, – а пока изучим, как с той же самой защитной целью трансформируются фантазии.
Борьба ума со страхом
Страх часто возникает без всяких «зачем» и «почему», независимо от того, происходит ли он из блокировки вытесненного или невытесненного влечения либо нескольких таких влечений. Штекель и Либек ошиблись: неизвестность того, на что направлен страх, они сочли обязательным условием, и спутали страх с тревогой. Но наличие такого объекта – не первичное условие, а второстепенное действие страха, исходящее из стремления объяснить отвлеченный факт страха и присвоить ему объект. Безотчетный страх намного ужаснее, чем тот, причина которого воспринята, воображена и обоснована. Подобное установление связей или ориентиров – базовое влечение разума. Как только объект страха найден или якобы найден, а страх благодаря осмыслению превращен в боязнь, точнее, в очевидную боязнь, страх несколько ослабляется. (Об одном исключении мы еще поговорим.)
К ориентации, когда речь идет о страхе, относится и то, что удается создать представление о его мотивах и причинах. Тогда интеллектуализация, придающая жуткому, неизвестному страху предметное содержание, превращается в рационализацию. Именно так, с подачи Эрнеста Джонса, называется мыслительный процесс, направленный на обоснование или понятное объяснение в интеллектуальных терминах некоторых представлений, чувств или влечений, возникающих в бессознательном. Человек, которому под гипнозом внушили на следующем ужине поменять стул на другой и забыть происхождение приказа, в должный момент прежде всего почувствует порыв осуществить это действие. Вероятно, он даже не спросит о причинах. Если попросить его объяснить свои действия, он, возможно, слегка смущенно скажет, что стул шатался. После опровержения этой мнимой причины появится столь же банальная отговорка, что первый стул был грязен[70]. Такие обоснования влечений и идей, чье истинное происхождение и значение находится в бессознательном, могут дать блестящие результаты, если разум добавляет к ним осознанный материал: это подтверждает история философии и догматического богословия[71]. Наука о вере хочет только дать научные границы тем переживаниям, фактам и душевным порывам, какие испытывают верующие, а также тем, какие записаны в Библии и имели место в истории богословия. Их происхождение иррационально, но мы пытаемся придать им рациональную форму. Мы, конечно, увидим, что попытки полностью выразить иррациональное в рациональных понятиях сродни задаче о квадратуре круга. Возможно, это будет мучить нас еще сильнее, но глубинная психология доказывает: уже в самой так называемой чистой рациональности прячется очень много иррационального, как и наоборот. В приведенном эксперименте осознанный порыв поменять стулья, возможно, покажется и человеку под гипнозом, и ничего не знающим зрителям, совершенно иррациональным только после того, как не удались попытки рационализации. Гипнотизер и свидетели, напротив, представляют рациональные и психологические факторы, имеющие отношение к происхождению, структуре и содержанию приказа. Те же факторы обнаруживает глубинная психология при изучении неспровоцированных иррациональных явлений. И это относится к любым суррогатным формам, которые человеческая психика инстинктивно и бессознательно внедряет в сознание в виде объектов и причин страха.
В нашем представлении чувства и образы, окрашенные страхом, – это те, которые несут в себе страх, и неважно, способны ли они вызвать ужас или в сознание просто входит нечто безвредное с примесью страха. Рассмотрим особую цель, которой служат эти осмысленные комплексы страха.
Задача этих явлений – сделать страх более понятным и тем получить ориентир. Но в дальнейшем, при определенных обстоятельствах, они обретают и новую функцию – успокаивают, утешают, наказывают или предупреждают. Хотя надо учитывать то, что было сказано об иррациональности и недостатке критики в таких случаях. Бессознательное стремится обмануть сознание везде, где только может. Страдающая от страха девушка дает себя убедить, что просто боится мышей, хотя на самом деле замалчиваются определенные влечения и вмешательства совести. Более того, взрослые точно знают, что мыши не опасны для жизни. Если ориентация проводится честно, в ее основе должен лежать интеллектуальный реализм, то есть она действует в соответствии с реальностью. На деле, хотя и далеко не всегда, она проходит по так называемому принципу желаемого: человек думает о вещах так, как ему бы хотелось, и выдает желаемое за действительное.
Удачная ориентация содержится в следующем представлении, которое уже давно преследовало замученного страхом жизни студента. Ему не давали покоя слова
Фантазия, порожденная страхом, исходит из намерения защититься от него. Успокаивать должно уже перенесение внутренней опасности на внешний объект, даже когда его опасность, как это часто происходит, безмерно преувеличивается. И сознательное мышление позволяет себя грубо обмануть, наивнее, чем маленький ребенок, которому врут родители, чтобы его успокоить, когда, например, говорят, что ночью шумел не взломщик, за которым гнались, а просто безобидный пьяница-сосед, неведомо почему вопивший. Странно, что сознание иногда соглашается с таким неуклюжим обманом даже при нормальном развитии интеллекта, а порой принимает обман за свои собственные выводы. Мы к этому еще вернемся и познакомимся поближе с методами успокоения подсознания и предсознания.
Пример утешительного действия фантазии страха нам подарил малыш, который плакал, когда часы били одиннадцать (см. выше). Ему бы следовало страдать от страха, рожденного чувством вины, ибо он желал родителям смерти. Вместо этого фантазия говорила ему о том, как ужасно его огорчит их смерть: «Посмотри, какой ты хороший сын, если одна только мысль, что ты можешь их потерять, заставляет тебя так горько плакать». Только на самом деле слезы тоже рождались из существующего душевного настроя.
Иногда содержание фантазии не выражает конфликта между страхом, вызванным совестью, и аморальной душевной инстанцией. Еще его могут составлять безнравственные взгляды и намерения, а нравственная цель может проявиться только в страхе; это может оказаться очень суровым самонаказанием.
Поделиться книгой: