Учение о боговдохновенности. Мартин Лютер и его место в экуменической проблеме боговдохновенности

О евангелистах и апостолах Нового Завета немного позже в вопросах будет показано, что они от Бога получили приказание писать. …По приказу же и повелению Бога эти святые люди Божьи писали, следовательно, Бог — это высший автор Писания. …Подобно тому как «святые люди Божьи» (2 Пет. 1:21) говорили, несомые, вдохновляемые и подгоняемые Святым Духом, так и по Его же внушению и вдохновению они писали. Причина этого в том, что не только во время проповеди небесного учения, но и во время написания они были орудиями Бога…[158]

Когда устная проповедь «небесной доктрины» приобрела письменную форму, тогда не только писатели были богодухновенны, но Сам Дух Святой даровал им слова, хотя последние и не имели формы диктовки:

Бог не только открыл людям Свое слово … и внутренним вдохновением побудил пророков и апостолов записать, но также Своим делом и примером Он положил начало и освятил запись Своего слова…[159]

Герхарда не интересует рассмотрение того, как в дальнейшем покорные писатели окончили свой труд. Также отсутствует экстатический аспект и описание реального союза писателя с Божьим Духом.

Поскольку Господь является «творцом сознания и языка в Писании», то информация о Его сущности, доктрине христианской веры и ее морали выражены в Библии предельно ясно. Важно отметить, что Герхард выделяет непогрешимость Писания в доктрине, а не в мелких деталях.

Ведь поскольку Бог, создатель разума и языка, захотел в Писании и с помощью Писания сообщить людям о Своей сущности и воле и наставить их для вечного спасения в учении о вере и нравах, поэтому Он также захотел, чтобы Писание было совершенным и ясным.[160]

В данном случае Герхард придерживался диалектики Лютера в отношении концепции боговдохновенности. В отношении спасительной доктрины та forma interna essentialis, которую мы обнаруживаем в Писании, является непогрешимой и совершенной, в отличие от forma externa accidentalis. Лютер говорил о различии не только res и verba, но также и разнообразных res на разных богословских уровнях. Для Герхарда, наоборот, все библейское res богодухновенно и совершенно. В нем все соответствует божественной истине; в Библии этому ничто не противоречит. Следовательно, Герхард воспринимал Писание как текст articuli fidei, знание которого необходимо для спасения:

Ведь поскольку все Писание произошло от непосредственного дыхания Святого Духа и боговдохновенно, поэтому также все в нем сообразно с истиной и наилучшим образом с собою согласно, так что ничто в нем не выступает противоположное, или противоречивое, или с собою расходящееся. Статьи вероучения, … познание которых всем необходимо для спасения, передаются в Писании понятными и ясными словами.[161]

Герхард строго придерживался инструментальной теории библейской боговдохновенности, которая, однако, еще не стала теорией устной боговдохновенности. Данная теория не связана с прямой диктовкой. Боговдохновенность рассматривается как послушание Святому Духу, который оказывает прямое влияние на писателя. Теория устной боговдохновенности обычно рассматривается на трех уровнях — impulsus ad scribendum, suggestio rerum и suggestio verborum. Два первых имеют прямое отношение к теории Герхарда, последний же с ней не связан, хотя Герхард и считал, что Бог руководил писателями и ограждал их от ошибок.

Со временем учение Герхарда полностью исчезло из богословия ортодоксальных лютеран. Иоганн Фридрих Кениг (ум. 1664) отождествлял res с verba или litera. Через Писание даруется благодать: не только божественное учение, но и библейские слова являются божественным «знанием к спасению»:

Главное — это триединый Бог, вдохновляющий не только события, но даже сами слова Писания…[162]

Определение Писания таково: Священное Писание — это Слово Бога, запечатленное письменно непосредственным внушением Святого Духа с помощью пророков в Ветхом, евангелистов и апостолов в Новом Завете, чтобы таким образом человек был образован для спасения.[163]

Поскольку Кениг считал Писание истинным средством благодати, он подчеркивал самодостаточность, истинность и непогрешимость Библии. Он развивал теорию качеств (affectiones) Писания для того, чтобы поддержать авторитет Библии и таким образом противостоять католическому учению. Позже и другие ортодоксальные лютеранские богословы стали использовать данную теорию affectiones.

В соответствии с учением Кенига, Писание обладает своими важными качественными характеристиками. К таковым относятся: его непогрешимость в вопросах истины как с догматической точки зрения, так и с недогматической, его совершенство откровения в Библии и ясность Писания:

Из первичных особенностей Писания первой было его божественное влияние, второй — безошибочная его же истина в вещах как касающихся учения, так и не касающихся его …третьей — постоянная сообразность, четвертой — совершенство откровения, …пятой — ясность, …шестой, …седьмой, …восьмой, …девятой…[164]

Иоанн Андреас Квенштедт (ум. 1688) был первым лютеранским богословом, который придерживался четкой теории устной боговдохновенности, то есть жизненно важной частью его концепции был элемент диктовки, suggestio verborum. Он полагал, что Святой Дух вдохновлял библейских писателей, диктуя им каждое слово:

Святой Дух продиктовал пророкам и апостолам не только события и высказывания, содержащиеся в Священном Писании, или смысл слов, чтобы они их или выразили, или украсили произвольно на своем языке и своими словами, но даже сами слова и высказывания — все и каждое в отдельности Святой Дух особым образом предоставил, вдохновил и продиктовал святым писателям.[165]

Вечный божественный замысел, связанный со спасением человечества, был явлен и передан нам чрез богодухновенное Писание:

Весьма полезно было для спасения церкви, чтобы записанное Слово Божье появилось среди людей или чтобы божественные мысли о спасении человека, открытые с помощью Писания, были сообщены человеческому роду…[166]

Боговдохновенность Писания является таким необычным событием передачи божественной благодати, что Святой Дух лично направлял руки тех, кто был призван к написанию, снабжая их непогрешимым содержанием и словами. Поэтому Квенштедт подчеркивал, что в Библии все непогрешимо и совершенно, вне зависимости от того, связано ли это с догматикой, моралью, исторической хронологией, топографией и иными аспектами. Помощники Святого Духа не могли допустить ошибки, поскольку в Библии все богодухновенно:

Первоначальное каноническое Священное Писание обладает безошибочной истиной и непричастно ни к какой ошибке _ никакая, даже самая малая ошибка — то ли в событиях, то ли в словах, но все вместе и каждое в отдельности есть самое истинное, что бы в нем ни говорилось, то ли оно касается вероучения, то ли нравов, то ли истории, времени, места, имени; и никакого неведения или забвения, никакой ошибки памяти не может или не должно быть приписано секретарям Святого Духа, когда они запечатлевали священные письмена.[167]

Идею диктовки также поддерживал Давид Холлаций (ум. 1713). Он считал, что в Библии богодухновенно каждое слово:

Священное Писание рассматривается или с точки зрения материи в качестве черточек, букв и слогов, из которых оно состоит, или с точки зрения формы в качестве боговдохновенного смысла, или, наконец, целиком и полностью, когда оно охватывает как буквы, слоги и слова, так и боговдохновенный смысл; последним значением обладает это место.[168]

Он также выделяет идею о рациональном послушании библейских писателей особому призыву божественного Духа. В соответствии с его учением, Святой Дух диктовал им каждое отдельное слово. Следует учитывать, что, по мнению Холлация, писатели находились в естественном, рассудочном, а не экстатическом состоянии:

Внутренняя форма Священного Писания — это боговдохновенный смысл, выраженный словами, продиктованными Святым Духом… по каковой причине, если Священное Писание рассматривается в общем, поскольку оно — написанное слово, то его внутренняя форма, и она же родовая, — это смысл или значение слов и фраз, которыми пользовались святые люди Божьи при украшении Священного Писания.[169]

У одного простого библейского высказывания есть один буквальный смысл, и он же, рассматриваемый с точки зрения формы, который Святой Дух стремится непосредственно выразить боговдохновенными словами.[170]

Самый крайний вид теории библейской боговдохновенности среди ортодоксальных лютеран развил Авраам Каловий (ум. 1686). По его мнению, боговдохновенность Писания является исключительной формой божественного откровения, благодаря которой человечество приобретает весть о спасении:

Форма божественного откровения — это боговдохновенность, с помощью которой божественное откровение есть то, что оно есть.[171]

Каловий считал, что каждая буква в Библии занимает свое особое место, в соответствии с божественной волей. Вся Библия непогрешима и совершенна; поскольку каждая отдельная деталь в библейском тексте содержит божественное откровение, ее следует воспринимать как неотъемлемую часть спасительной божественной воли.

Для того чтобы понять, насколько велика пропасть между Лютером и Каловием, следует указать на то, как последний определял критерий библейской каноничности. Дело в том, что его совершенно не интересовал христологический аспект содержания Писания. Таким образом, в теории Каловия отсутствует самый главный критерий апостоличности, который так ценил Лютер.

Те новшества, что появились в теории библейской боговдохновенности, привели к тому, что представители лютеранской ортодоксии не были способны отличать в Писании божественное откровение от человеческого самовыражения.

Для достижения ясности и определенности, антикатолические тенденции были выражены в утверждении, что суждение церкви необходимо только тогда, когда Писание не воспринимается как совершенное и непогрешимое Слово Божье. Авторитет церкви и ее традиции были заменены обожествленной буквой самым рационалистическим и самым нелепым образом. Например, Квенштедт отвергал любую попытку подвергать библейский текст какой-либо текстуальной критике. Он был убежден, что благодаря божественному провидению канонические текстуальные подлинники Писания сохранили свою первоначальную, девственную форму. Он просто полагал, что христианская церковь обладает «священными положениями, которые существовали во времена Иеронима и Августина, а не Спасителя и апостолов».

Ввиду крушения theologia cruces, ортодоксальные лютеране более не могли воспринимать божественное откровение облеченным в человеческое слово. Они желали утвердить концепцию абсолютного всемогущества Бога, противопоставив таким образом ее любой форме синергизма откровения и боговдохновенности. Библейские писатели были не соучастниками, а всего лишь пассивными орудиями в руках Святого Духа. Такая форма сильно выраженного монергизма привела к обожествлению буквы, что напоминает общую структуру theologia gloriae.

Теория устной боговдохновенности лютеранской ортодоксии существовала независимо от развития реформатского богословия. Поскольку структура theologia crucis не занимала такого центрального положения для реформатов, как для Лютера, принцип прямой диктовки божественного откровения и теория устной боговдохновенности рано или поздно должны были обрести свое продолжение именно в реформатском, а не лютеранском богословии.

Джон Кальвин (ум. 1564) уже излагал концепцию особого призвания (mandatum) и диктовки:

Следовательно, необходимо, чтобы тот же самый дух, который говорил через уста пророков, проникал в наши сердца, чтобы он убеждал верно высказывать то, что было передано божественным образом.[172]

Когда, однако, Богу показалось уместным произвести более славную форму церкви, Он пожелал, чтобы Его слово передали письму и запечатлели… Поистине, потому что Господу было угодно, чтобы учение стало славнее и больше, чтобы таким образом оно лучше удовлетворяло слабые сознания, Он также приказал, чтобы пророчества были переданы письму и считались частью Его слова. Одновременно к ним прибавились истории, которые также суть труды пророков, но составлены под диктовку Святого Духа.[173]

Так же, как пророки писали под диктовку Святого Духа, апостолы получили «слова, продиктованные Христовым Духом». Поэтому апостолические писатели и их преемники именуются «определенными и исконными помощниками Святого Духа».

…когда слова каким-то образом диктовал дух Христов…

Хотя среди апостолов и их последователей в том, как я ска-зал, разница, что апостолы были достоверными и подлинными секретарями Святого Духа, и поэтому их Писания надо считать речениями Бога…[174]

После Кальвина Библия стала восприниматься как объективное знание божественных истин, необходимых для спасения человека. Formula consensus Helvetica, написанная в 1675 году, будучи порождением реформатской ортодоксии, выдвинула теорию устной боговдохновенности. В ней провозглашалось, что Масоретские ветхозаветные тексты «богодухновенны в отношении не только гласных, но даже и самих орфографических знаков, которые обладают силой»:

В частности, однако, еврейский текст Ветхого Завета, который мы получили из предания еврейской церкви, которой некогда были вверены речения Бога, и сегодня храним, боговдохновенен как по части согласных, так и по части гласных — или самих точек, или, по крайней мере, значения точек — как по части событий, так по части слов…[175]

7.3. Возникновение исторической критики в области библейских исследований и падение доктрины библейской боговдохновенности в протестантском богословии

Лютеранский пиетизм ознаменовал первую реакцию на рациональную догматическую теорию устной боговдохновенности. Представители этого движения снова стали отделять в Писании исторические нюансы от духовных истин. Например, Август Герман Франке (ум. 1727) предположил, что Библия обладает историческими и грамматическими особенностями:

Историческим чтением у нас называется то, которое так находится на поверхности, а именно внешней, Священного Писания, что мы наполняемся каким-то историческим знанием о тех вещах, которые содержатся в Писании…[176]

Он также подчеркивал христоцентричность Писания. Христологическая суть откровения, которое содержится в Писании, может быть воспринята только лишь «под руководством Святого Духа». Однако историческая форма Писания может быть исследуема с разумной точки зрения, при использовании исторических методов. Пиетизм заново пробудил интерес к историческому исследованию Библии, которым полностью пренебрегали ортодоксы.

Труд Иоганна Альбрехта Бенгеля (ум. 1752) хорошо известен как одна из попыток признать ценность исторического подхода к Библии. Его главной темой является рассуждение о божественном свидетельстве в истории. Бенгель ввел очень важную концепцию свидетельства. Писание было воодушевлено (затронуто), а не продиктовано Богом. Именно поэтому оно содержит свидетельство о божественной истине:

Это Писание называется Священным… потому что оно охватывает изречения Бога и есть книга Господа… Следовательно, есть система божественных свидетельств…[177]

Однако с другой стороны, Бенгель воспринимал Библию как «историко-догматическую систему». Он придерживался двойственного отношения, которым обладали пиетисты, дабы избежать сухой ортодоксальной догматики. Вследствие этого они еще не были способны оценить всю полноту историчности Писания.

Теория пиетистов перенесла акцент с рациональной точки зрения на то, что затрагивает богодухновенное послание, то есть: какое значение оно имеет для веры. Библейская боговдохновенность предполагает, что Святой Дух оказал влияние на писателей и использовал их способности для передачи послания.

В данном случае присутствует большой элемент теории достаточного содержания. Следовательно, можно утверждать, что пиетисты теоретически ближе к Лютеру, чем к ортодоксальным богословам. Однако, в отличие от Лютера, они сконцентрировали внимание на субъективной проверке достоверности богодухновенного содержания. Вследствие этого аспект общепринятого, богодухновенного учения оставался где-то в стороне.

Причиной разрушения ортодоксальной теории был не пиетизм, а рационализм периода просвещения. Это произошло, поскольку рационализм предполагал критический подход к библейским текстам на основании философских воззрений. В данном случае были перемешаны разнообразные философские предположения и научные методы исследования, поскольку существовала потребность в историческом, а не догматическом понимании Библии. Были натурализованы сверхъестественные события и элементы Писания, и введена концепция эволюции религии.

Особенно благодаря влиянию философии Эммануила Канта концепция откровения приобрела естественные живые формы и стала чем-то благоразумным и высокоморальным. Один из первопроходцев в области критического исследования Библии, Иоанн Семлер (ум. 1791), рассматривал Писание не как плод сверхъестественного откровения, а как исторический документ вселенского морального закона. На основании этого он полагал, что все книги Писания и его религиозное содержание следует воспринимать как нечто исключительно непреходящее, то, что присуще человеческой жизни. В случае с Семлером мы можем хорошо видеть, каким образом философия смешалась с историческим подходом.

В эпоху рационализма богословие откровения и боговдохновенности было полностью вытеснено естественным богословием. По мере того как вырастал практический интерес к историческому методу библейской критики, теории библейской боговдохновенности постепенно отступали на второй план. Это происходило, поскольку критическое исследование Библии в рамках истории не предполагало теории ее божественного характера. Религиозные и богословские соотношения в Писании существовали отдельно от строгого исторического анализа библейских текстов. Пропасть между историческими фактами и их богословским значением и по сей день остается важной герменевтической проблемой протестантского богословия.

7.4. Развитие католической теории библейской боговдохновенности

Тот факт, что первое постановление (8 апреля 1546) на Тридентском соборе касалось вопросов Священного Писания, весьма естествен. Таким образом католический мир отреагировал на принцип Реформации sola scriptura. На этом соборе была заново утверждена классическая католическая теория двух источников. Провозглашение и содержание апостольского Евангелия занимают главное положение в концепции откровения. Однако аспект содержания объединен с общинным аспектом, так как Евангелие сохраняется церковью. Содержание откровения передается и сохраняется в двух формах: в Писании, которое продиктовал Спаситель или Святой Дух, и в живом церковном предании:

Тридентский собор, …постоянно полагая у себя перед глазами то, что после устранения ошибок сама чистота Евангелия сохраняется в церкви, что, обещанное прежде через пророков в Священном Писании, Господь наш Иисус Христос, сын Бога, сперва объявил Собственными устами, затем приказал, чтобы через Его апостолов «оно было проповедано всякому тварному существу», словно источник всякой спасительной истины и воспитания нравов; и, ясно видя, что эта истина и воспитание содержатся в написанных книгах и неписанных преданиях, которые, принятые апостолами из уст Самого Христа или, словно через руки, переданные самими апостолами под диктовку Святого Духа, дошли даже до нас; следуя примерам правоверных отцов, принимает и почитает с равным чувством благочестия и почитанием все книги как Ветхого, так и Нового Завета… а также сами предания …словно продиктованные или лично Христом, или Святым Духом и сохраненные в своей непрерывной последовательности во вселенской церкви.[178]

Хотя на соборе и говорилось о диктовке Писания, его постановление вряд ли предполагает теорию устной боговдохновенности. Диктовка происходила в рамках более обширного откровения, которое связано с двумя следующими аспектами. Аспект сообщества верующих и аспект содержания пророческого или апостольского послания полностью подавляли способ восприятия во время диктовки. В дальнейшем общинный аспект приобретает более четкое положение в католическом богословии. Это произошло, когда на соборе потребовали использовать только текст Вульгаты, латинской версии Библии, которая является ортодоксальным документом католической церкви. Данный канонизированный перевод, «включая все его части», следовало почитать как истинное изложение католической веры. В данном случае критика направлена против перевода Лютером Библии на немецкий язык и его критического отношения к некоторым местам в Писании:

Если кто-нибудь, однако, не принимает в качестве священных и канонических самих незатронутых книг со всеми их частями так, как во вселенской церкви их привыкли читать и они содержатся в старом общераспространенном латинском издании, и знает о прежних преданиях, но, будучи сведущим, пренебрегает ими, пусть будет ему анафема.[179]

Во времена Тридентского собора и после него в католическом мире постоянно обсуждался вопрос библейской боговдохновенности. Традиционной теории противопоставлялась инструментальная теория доминиканцев. Доминиканские монахи из Испании, Мельхиор Кано (ум. 1560) и Доминго Банес (ум. 1604), проповедовали «максимальную» теорию устной диктовки в механической форме. Им противостояли иезуиты, Леонард Лессиус (ум. 1623), Роберто Беллармин (ум. 1621) и Франциско де Суарес (ум. 1619), которые развивали теорию содержания. В соответствии с их «минимализмом», совсем не обязательно, чтобы Святой Дух вдохновил каждую строку в Писании. В результате споров заново утвердили традиционную католическую теорию боговдохновенности.

После этих споров в католической теории практически ничто более не подвергалось изменениям. Объединенные воедино аспекты содержания и общины оставались непоколебимым основанием. Правда, развитие критического исследования Библии на исторической основе оказало свое влияние на католическую теорию. Вследствие этого при определении боговдохновенности ударение делалось на доктринальную безошибочность в Писании. После того как на соборе в Тренто было заново подтверждено учение о боговохновенности, первый Ватиканский Собор подчеркнул тот факт, что Господь является автором Писания, которое Он передал своей церкви. Он лично руководил писателями, оберегая их от ошибок:

Книги же церковь считает священными и каноническими не потому, что они, составленные только человеческим усердием, затем по своей важности были одобрены, и не потому только, что они содержат откровение без ошибки, но потому, что записанные по вдохновению Святого Духа они автором имеют Бога и как таковые были переданы церкви.[180]

Современное развитие католического богословия позволило больше и больше использовать историко-критический подход к библейским произведениям. Однако, в то же самое время, постоянно отмечалось, что Писание является истинным и незыблемо авторитетным изложением католической веры.

8. Заключение: Определение теории библейской боговдохновенности является неизбежной экуменической задачей христианских богословов

Для большинства представителей протестантизма, придерживающихся фундаментальных положений, инструментальная теория, включая все ее формы, является особенно важной. Большинство фундаменталистов не признают историко-критического анализа Библии:

«Мы верим, что Святое Писание, включающее Новый и Ветхий Заветы, является боговдохновенным и непогрешимым Словом Божьим. Вместе с великими отцами христианской церкви мы провозглашаем, что верим в полную достоверность и подлинность Писания, полагая, что всякая иная точка зрения, принижающая непогрешимость Писания, противоречит Библейской проповеди в общем и учению нашего Господа, Иисуса Христа, в частности».[181]

Теория интегрированного содержания поддерживается последователями неопротестантской богословской школы. Последователи идей Рудольфа Бультмана и Карла Барта также используют ее при осмыслении богословской важности Библии в эру исторического критического исследования. Будучи последователем Ричлеанского богословия, Бультман вообще не признает какую-либо отдельную теорию боговдохновенности Священного Писания.

Программа Бультмана, нацеленная на уничтожение мифа, может рассматриваться как попытка обнаружить «подлинное» Божье Слово, то есть истинную суть христианской веры (Sache) в «мифологическом» изложении. Метод, который используется Бультманом, заключается в экзистенциальном толковании библейских текстов. На основании этого авторитетный элемент Писания, то есть встреча человека с Богом, определяется благодаря тому, что содержание текста затрагивает человеческое бытие самым удивительным и достаточным образом.

Основываясь на божественном откровении свыше (von oben), актуализирующая структура теории достаточного содержания также присутствует в Бартовской теории боговдохновенности Писания. Несмотря на то, что учение Барта похоже на инструментальную теорию, его понимание Писания не является фундаменталистским, а наоборот, соответствует основным понятиям теории достаточного содержания.

Для Барта боговдохновенность Писания является не чудом, а следствием покорного свидетельства тех, кто был избран для этого Святым Духом. Слова и фразы не были продиктованы самим Святым Духом в точности до буквы; «ошибки могут быть в каждом слове». Тем не менее, «в несовершенных и грешных словах человеческого языка провозглашались слова самого Бога».

В соответствии с концепцией Барта, Библия является Словом Божьим, поскольку в ней провозглашается послание, скрытое в самом тексте и раскрывающее запредельный смысл. Авторитет Писания заключается в том, что оно способно порождать веру в сердцах людей. Таким образом, концепция боговдохновенности Писания связана с человеческой верой, обнаруживаемой в процессе слушания или чтения слова.

Теория интегрированного сообщества ясно представлена в современном католическом богословии. Луис Алонсо Шокель пишет «о боговдохновенных людях, а не о боговдохновенных авторах». Пьер Бенуа предлагает идею «общего провозглашения Слова, которое слышат не только пророки, но и все те, чьи умы и сердца Господь направляет к размышлению о Его спасительном деянии».

Карл Раннер подчеркивает, что развитие ранней церкви и возникновение новозаветных книг происходили одновременно:

Вдохновение писания — это только … просто церковное авторство Бога, поскольку оно как таковое прямо относится к тому конститутивному элементу древней церкви, который как раз есть Писание.

Однако мы говорим: к конститутивным элементам древней церкви принадлежит, несмотря на преимущество устного предания в еще становящейся древней церкви перед Писанием, в соответствии со свободной, но на деле непостижимой волей Бога, также Писание.[182]

Норберт Лохфинк полагает, что в формировании библейских произведений участвовали очень многие писатели. Следовательно, следует говорить о боговдохновенности самого Писания, а не тех, кто его написал. Бенуа добавляет, что на написание библейских текстов оказали влияние выводы и суждения некоторых из членов общины верующих.

Второй Ватиканский собор принял документ, в котором говорится, что теория боговдохновенности Писания может рассматриваться в рамках теории содержания и общины. Несмотря на то что догматическое положение Dei verbum утверждает Бога единственным автором Писания (Deum habent auctorem), а следовательно, предполагает, что библейские книги боговдохновенны (Spiritu Sancto inspirante coscripti), нет даже намека на устную боговдохновенность. Проповедь апостолов, совершаемая по заповеди Христа, позже была записана апостолическими мужами, под руководством Святого Духа. При написании они использовали свои собственные силы и возможности (facultatibus ас viribus suis utentes). В результате:

Бог говорил в Священном Писании через людей по обычаю людей.[183]

Что же касается спасительной истины, то в данном случае апостолические мужи при написании были ведомы Святым Духом, дабы ничто из того, что они записывали, не содержало ошибок:

Следовательно, поскольку все то, что вдохновенные авторы или те, кто описывал жизни святых, сообщают, надо считать за сообщенное Святым Духом, поэтому надо признать, что книги Писания твердо, верно и безошибочно учат истине, которую Бог захотел запечатлеть в священных письменах ради нашего спасения.[184]

Догматическое положение Dei verbum только лишь подчеркивает непогрешимость всех тех, кто участвовал в написании Библии. Однако в документе нет указания на то, каким образом следует понимать спасительную истину в удивительном разнообразии и богатстве человеческого языка, которым пользовались при выражении своей мысли библейские писатели. В документе подчеркивается необходимость экзегетического исследования Библии как «подготовки» для экклезиологического вывода. Экзегеты могут обнаружить различия в библейских книгах, однако последнее слово в отношении доктрины и богословия всегда остается за католической церковью.

Однако дело толкователей — трудиться согласно с этими правилами над полным пониманием и изложением смысла Священного Писания, чтобы словно после подготовительного обучения суждение церкви стало зрелым.[185]

Из-за радикального изменения концепции Писания появилось историко-критическое направление, которое определяло особый характер Библии как авторитетного источника христианской веры, отводя доктрине важную роль в христианском богословии. Так же как и экзегетические исследования, определение концепции богословского значения Писания остается сегодня экуменической задачей всех конфессий.

Во времена возникновения историко-критического исследования строгая теория боговдохновенности прекратила свое существование. Следовательно, те фундаменталисты, которые придерживаются теории устной боговдохновенности XVII столетия, исключают себя из общей экуменической полемики.

Поскольку теория прямой диктовки не может развиваться дальше, можно дать два определения Писанию. Прежде всего, следует реабилитировать общинный аспект в теории достаточного содержания. В своем отвержении общинного элемента протестанты пошли намного дальше Лютера. Вследствие трагических событий, последовавших за началом Реформации, Лютер не мог осознать общинный аспект, однако он подчеркивал общность библейского послания в смысле его публичности и постоянства боговдохновенной доктрины, которая воспринимается верующими всех времен и народов.

Возрождение общинного аспекта при осмыслении Писания является единственным способом избежать радикализма, консерватизма и индивидуализма в протестантстве. Современные экзегетические исследования говорят в пользу плюрализма в новозаветном богословии. Следовательно, единственно верным богословским выражением христианской веры в Библии может считаться лишь то, которое основано на «общем субъективизме» всех христиан, то есть всех церквей, а не на личном убеждении отдельно взятой церкви, богослова, проповедника, верующего. Протестантский экзегет Джеймс Барр, разделяя данную точку зрения, говорит:

«В подобных обстоятельствах попытка придать боговдохновенность только лишь библейским текстам в их законченной форме обретает неестественные черты. Если и есть боговдохновенность, то она простирается за рамки процесса написания окончательного текста. Она относится не только лишь к небольшой группе избранных, наподобие Матфея или Павла, но простирается дальше, затрагивая и других неизвестных личностей… В данном случае Писание возникло в общине, оно является плодом всей церкви».[186]

Во-вторых, общинный аспект находит свое подлинное воплощение лишь совместно с аспектом содержания. Для современной полемики в данной области очень важно использовать убеждение Лютера в том, что для рассмотрения Писания не следует использовать те нормы и положения, которые существуют вне его рамок. «Ясные» тексты Писания являются подлинным Словом Божьим, а не просто чем-то, что нуждается в подтверждении со стороны церкви или устном провозглашении в соответствии с нуждами современного общества.

Более того, Лютеровский принцип theologia crucis утверждает критический подход к Библии, исключая обожествление буквы. Разнообразие существует не только в самих текстах, но и в содержании res Писания. Впрочем, с другой стороны, данное утверждение Лютера определяет также и более важную функцию Sachkritik: библейский критицизм приемлем только как самокритика Писания на основании послания, то есть doctrina divinitus inspirata. Применение внешнего критерия в богословии при исследовании Библии ведет к использованию идеологической критики, которая чужда сущности христианской веры.

На примере Лютера мы видим, почему для богословия очень важно определить уникальный характер Писаний. Правильное понимание основного содержания «ясных» текстов Библии, актуальных для веры церкви Христовой, является главной экуменической задачей в области боговдохновенности. Таким образом, боговдохновенность Писания может рассматриваться только лишь как часть экуменического исследования в области христианского учения, близкого всем христианам. Следовательно, данная богословская область неразрывно связана с тем, что Лютер называл публичностью и интерсубъективизмом христианской истины.

Послесловие. Теология и экзегетика М. Лютера

На чем основано учение М. Лютера о высшем авторитете Св. Писания в теологии и жизни Церкви? Как понимал М. Лютер учение о вдохновенности Писания? Какими правилами руководствовался М. Лютер при изучении библейских книг? Без ответа на эти вопросы невозможно составить правильное представление о внутренней логике развития евангелической Реформации. В свое время немецкий евангелический богослов Г. Зассе отметил, что выдающиеся памятники церковно-богословской мысли во всех переводах и изложениях неизменно передают дух своей эпохи. Это, безусловно, так, но, в то же время, переведенные на иностранные языки или даже прочитанные на языках оригиналов, они всегда предстают перед нами в свете нашего, современного понимания и прочтения. Поэтому, отвечая на вопрос о том, «чему же в действительности учил М. Лютер», мы должны признать, что наше прочтение трудов М. Лютера неизбежно субъективно. В свете этого, книга М. Руоканена предстает перед нами как опыт авторского прочтения М. Лютера, причем прочтения, выполненного серьезным современным евангелическим теологом. Этим обусловлены и сильные стороны труда д-ра Руоканена, и некоторые особенности его книги, которые могут быть восприняты нами как недостатки. С точки зрения конфессионального лютеранина, основным недостатком книги М. Руоканена является его утверждение о том, что М. Лютер был непоследователен в понимании учения о дословном вдохновении Библии. Российские лютеране иногда принимают за догму представление, что М. Лютер неизменно придерживался учения о том, что каждое слово Св. Писания есть продукт божественного авторства Библии. Действительно, в подтверждение этому мнению можно привести достаточное количество цитат из «самого Лютера». Однако М. Руоканен делает акцент на иных трудах М. Лютера, но, по моему мнению, это не является недостатком книги, поскольку теологию М. Лютера невозможно подвести под упрощенные хрестоматийные схемы. Сравнивая, например, Виттенбергские лекции по книге Псалмов («ранний Лютер») и комментарии к Посланию к Галатам («поздний Лютер»), непредвзятый читатель убедится, что теология М. Лютера не статична, она предстает перед нами как процесс грандиозного богословского поиска истины. В теологии М. Лютера традиционного не меньше, чем радикального, а сама Реформация в гораздо большей степени, чем это представляется зачастую авторам учебников по церковной истории, укладывается в логику развития церковной жизни того времени.

Несмотря на то что основные пункты экзегетического метода, которого придерживался Лютер, были известны церкви с раннего времени, метод толкования Библии, которым руководствовался Лютер, в целом представляет собой оригинальную систему, основанную на вере в безусловный авторитет Библии.

Когда мы говорим об отвержении Лютером средневековой парадигмы библейской интерпретации, необходимо учитывать, что это существование единой средневековой парадигмы в большой степени относительно. О единой парадигме средневековой западной интерпретации Библии можно говорить с большой степенью условности — существовали противоречия не только отдельных теологических школ или «традиций». Однако наибольшую сложность представляют противоречия другого уровня — теории и практики. Характеризуя эти противоречия, Фройлих отмечает, что «Средневековая экзегетика — одно понятие, тогда как практика средневековой экзегетики — другое».[187]

Однако для теологии Лютера и — как следствие — для его интерпретации разногласия авторитетных в средневековой церкви теологов не составляли сложности. Восстановив авторитет Писания, М. Лютер создал экзегетическую парадигму, которая не нуждалась в авторитетной поддержке мнений учителей древней церкви.

Вера в авторитет Слова Божьего, конечно, никогда в принципе не отвергалась Церковью, однако средневековое понимание критериев «истинности» строилось на субъективных предпосылках.

Согласно средневековому пониманию, произведение — неважно, богословское, историческое, или относящееся к сфере регулирования общественных отношений — могло быть признано авторитетным благодаря авторству или в силу всеобщего признания. «Так обстояло дело, — отмечает Б. Гене, — с многочисленными письменными источниками, которые были в ходу у христиан со стародавних времен великих соборов и великих вероучителей. Но, чтобы признать истинными более близкие по времени тексты, требовались авторитеты конкретных людей. Чтобы тексты «обладали непререкаемым авторитетом», порукой в нем долженствовал быть авторитет всем известного лица… Это мог быть папа или император, епископ, церковный капитул, светский государь. А поскольку среди этих авторитетных лиц одни были значительнее других, то, соответственно, одни тексты оказывались более истинными, чем другие».[188]

Поскольку критерием истинности стал служить факт одобрения со стороны авторитетного лица или авторитетного института, термин «одобренный» (approbatus) стал употребляться в значении «истинный». Таким образом критерий истинности потерял изначальную объективность и стал вторичным по отношению к внешним факторам.

Средневековые богословы, подобно средневековым историкам, «не критиковали свидетельств, они оценивали свидетелей. Их критика вполне естественным образом исходила из основного различия между источниками, наделенными авторитетом и лишенными его; она строилась на фундаментальном противопоставлении источников истинных и ложных»[189]. Таким образом, понятие истинности, согласно средневековому пониманию, воспринимается вторичным по отношению к рецепции общепризнанными инстанциями. Сопоставив введение к знаменитым 95 тезисам М. Лютера («Диспут о прояснении действенности индульгенций») «из любви к истине (veritatis) и стремления разъяснить ее…» с Первым тезисом «Господь наш Иисус Христос, говоря: «Покайтесь!», заповедал…», мы увидим, что уже в трудах «раннего Лютера» «истина» трактуется иначе, а именно — как утверждение (или суждение), основанное на Библии. В этом отношении показателен также 18 тезис, в котором в качестве возможных доказательств рассматриваются аргументы разума и свидетельства Библии, но не авторитетные для средневекового понимания инстанции. Отчасти такое новое понимание «истины» было подготовлено гуманистами, оно очень близко тезисам, сформулированным ярким выразителем гуманистической идеологии Ульрихом фон Гуттеном в инвективе, направленной против преследовавшего М. Лютера католического духовенства. «Но вы, — возмущается гуманист, — вознесли свою власть превыше законов и Христовых заветов, и уже не свидетельством Писания хотите вы побеждать, но собственным суждением и авторитетом».[190] Но если гуманисты делали из аналогичных тезисов общественно-политические выводы, то М. Лютера волновала прежде всего исповедальная сторона вопроса.

Восстановив авторитет Писания, М. Лютер создал экзегетическую парадигму, которая не нуждалась в авторитетной поддержке мнений учителей древней церкви.

Авторитет Библии, конечно, никогда в принципе не отвергался Церковью. В различные периоды церковной истории, в различных школах и направлениях, особенно в окка-мистской традиции, авторитет Библии был весьма велик. «Но когда М. Лютер, — подчеркивает Хегглунд, — говорит о Библии как о божественном Слове, пришедшем через пророков и апостолов, то в этой концепции заложено новое убеждение в первичном значении Слова и в его непререкаемом авторитете. Новое в отношении к Библии заключается прежде всего в более глубоком понимании ее содержания и в том, что ее авторитет становится действительным даже в споре с преданием церкви и является непререкаемым для совести человека».[191]

М. Лютер никогда не излагал в систематизированном виде основных пунктов своего экзегетического метода. Различные, часто не совпадающие в подробностях концепции Лютеровской интерпретации Библии обязаны своим происхождением не самому Реформатору, но исследователям его творчества. Очевидно, что они носят вторичный характер, как всякая попытка систематизировать то, что в первоисточнике существует в разрозненном виде.

При этом надлежит помнить, что кажущееся отсутствие формальной систематики еще не означает отсутствия вообще всякой упорядоченности и тем более — некоего единства. Как верно заметил Э. Жильсон, применительно к Августину, часто не знаешь, что же именно он делает — доказывает бытие Божье или обосновывает теорию познания, говорит о первородном грехе или о чувственности и так далее Суть учений многих ранних (и средневековых) авторов как раз в том и заключается, что все это делается одновременно или почти одновременно, подчас в одном и том же трактате или даже в одном рассуждении. Именно это обстоятельство имел в виду Е. Трубецкой, говоря, что, если даже не считать учение Августина философской системой в строгом смысле, это еще не основание отрицать за ним всякую систематичность. «Нельзя, — писал Трубецкой, — отрицать за каким-нибудь учением значение системы только потому, что оно имеет свои противоречия». Системой можно признать «всякое учение, проникнутое единым идеалом или принципом».[192]

Основополагающим тезисом экзегетики М. Лютер провозглашает утверждение, что для правильного истолкования Писания комментатору необходимы вера и духовное озарение. Для этого толкователь Писания должен довериться благодати Божьей, искать водительства Св. Духа и следовать ему.[193]