Помоги проекту - поделись книгой:
На следующий день в половине десятого она оставляет Нико сидеть за кухонным столом среди моря проспектов и инструкций. Он оценивает стоимость и потенциальную выгоду превращения чердака в гидропонную мини-ферму с энергосберегающим светодиодным освещением для выращивания пекинской капусты и брокколи.
В офис «Би-Кью Оптикс» нужно входить с Тоттенхэм-Корт-роуд. Отметив это на выходе из метро «Гудж-стрит», Ева пересекает дорогу и, стоя у мебельного магазина «Хилз», минут пять наблюдает за зданием. Станция на первом этаже и офисы на втором облицованы коричневой глазурованной плиткой, на закоптелых верхних этажах – жилые помещения. Офисы третьего этажа выглядят бесхозными.
Но, когда она нажимает на кнопку у входа, в ту же секунду звучит ответное жужжание. Лестница ведет на второй этаж к штаб-квартире рекрутингового агентства, а дальше сужается. Дверь в офис «Би-Кью Оптикс» приоткрыта внутрь. Чувствуя себя немного глупо, Ева толкает ее и тут же отступает назад. Сначала ничего не происходит, но потом в пыльном свете возникает высокая фигура в пальто.
– Мисс Поластри? Благодарю вас за визит.
– Миссис. А вы?..
– Ричард Эдвардс, миссис Поластри. Приношу свои извинения.
Ева, ошеломленная, узнает его. Это бывший глава московской резидентуры, а ныне шеф русского отдела МИ-6, реально крупная личность в мире разведки.
– И прошу простить за этот шпионский роман.
Она смущенно качает головой.
– Проходите, садитесь.
Она внутри. В офисе пыльно и нет отопления, окна почти непрозрачные от грязи. Из мебели – лишь престарелый стальной столик с двумя картонными стаканами кофе из «Косты» и пара складных стульев в ржавых шрамах.
– С молоком, без сахара – я угадал?
– Спасибо, отлично. – Она делает глоток.
– Мне стало известно о вашей ситуации в Темз-хаусе, миссис Поластри.
– Можно просто Ева.
Он кивает. В тусклом свете из окна его взгляд кажется суровым.
– Позвольте сразу к делу. На вас возлагают ответственность за то, что не удалось предотвратить гибель Виктора Кедрина от рук неизвестной женщины. Сначала вы решили не запрашивать у полиции охрану для Кедрина, потом передумали, но ваше решение было заблокировано. Верно?
Ева кивает.
– В общих чертах все так.
– По моей информации – и тут вам придется поверить на слово, – дело вовсе не в отсутствии административной гибкости или проблемах с бюджетом. В Темз-хаусе – и даже на Воксхолл-Кросс[5] – некоторые силы были твердо настроены оставить Кедрина без охраны.
Она смотрит на него с изумлением.
– Вы имеете в виду, что офицеры спецслужб устроили заговор, чтобы содействовать его убийству?
– Типа того.
– Но… зачем?
– Если в двух словах: не знаю. Но определенно в ход пошло некоторое давление. Вопрос ли это идеологии, коррупции, или же связано с тем, что русские называют
– То есть вы думаете, что здесь замешана некая прозападная, продемократическая группа?
– Не обязательно. Это запросто может оказаться какая-нибудь ультраправая группировка со своими целями и методами. – Он разглядывает поток машин на Тоттенхэм-Корт-роуд. – На прошлой неделе – через… давайте назовем это «сеть старых шпионов» – мне удалось поговорить с русским министром иностранных дел. Я пообещал ему найти киллера, поскольку Кедрин убит на британской территории. Он принял обещание, но дал недвусмысленно понять, что до той поры между нашими странами будет сохраняться состояние дипломатической враждебности.
Он поворачивается.
– Ева, я хочу, чтобы вы завтра с утра отправились в Темз-хаус и подали в отставку, которую примут. Чтобы после этого вы работали на меня. Но не на Воксхолл-Кросс, а в этом офисе, который, похоже, в нашем распоряжении. Вы будете получать зарплату начальника отдела разведслужбы, у вас будут заместитель и полное техническое сопровождение. Ваша миссия, для достижения которой вы будете располагать всеми необходимыми средствами, – установить личность убийцы Виктора Кедрина. Вам нельзя обсуждать это ни с кем, кроме членов вашей команды, а отчитываться вы будете только передо мной. Если понадобится дополнительный персонал – для слежки, вооруженной поддержки, – эти вопросы нужно решать только через меня. Фактически вы будете работать как на вражеской территории. По «московским правилам».
Мысли в голове у Евы мечутся, отскакивая рикошетом.
– Но почему я? – спрашивает она. – Конечно, у меня…
– Отвечу в лоб: вы единственный известный мне человек, о котором я наверняка знаю, что он не скомпрометирован. Мне неведомо, насколько далеко расползлась гниль. Но я тщательно изучил ваше дело и пришел к выводу, что вы созрели для такой задачи.
– Спасибо.
– Не благодарите. Это будет трудно и опасно. Кем бы ни оказалась киллерша – а в последние пару лет просачивалась информация, что некоторые убийства в международных высоких кругах совершила женщина, – она глубоко окопалась и очень, очень хорошо защищена. Если вы возьметесь, вам придется сделать так же. Глубоко окопаться. – Он оглядывает холодную комнату с голыми стенами. – Зима обещает быть долгой.
Ева стоит неподвижно. Она испытывает головокружительное ощущение, что мир вокруг замедлился. Несколько секунд густой тишины.
– Я возьмусь, – говорит она. – Выслежу ее. Во что бы то ни стало.
Ричард Эдвардс кивает. Протягивает ей руку. И Ева понимает, что жизнь никогда не станет прежней.
Глава 3
Когда Жир-Панда покидает полосатое от дождя здание на Датун-роуд, уже почти семь вечера. Июнь в Шанхае – сезон удушающей влажности и постоянных ливней. Дороги и мостовые сверкают, легковушки и грузовики проносятся с шипением, вибрируя от выхлопа, а от мокрого тармакадама волнами подымается тепло. Жир-Панда не юноша, да и отнюдь не атлет, и его рубашка вскоре прилипает к спине от пота.
Но день прошел удачно. Вместе со своей группой «Белый дракон» они совершили успешную фишинг-атаку на белорусскую компанию «Толочин Аэроспейс» и занялись вполне приятным делом – выкачиванием баз данных, паролей и проектных файлов, да и просто играми с самой секретной ее информацией.
За восемь лет своего существования «Белый дракон» атаковал около ста пятидесяти военных и корпоративных целей. Поначалу – в США, но в последнее время – в России и Беларуси. Как и большинство их жертв, «Толочин» оказал лишь видимость сопротивления. Неделю назад один из работников младшего дивизиона компании получил по электронной почте письмо – якобы от директора по безопасности, – где ему предлагали кликнуть по ссылке и получить информацию о новой сетевой защите. На самом же деле через эту ссылку в компьютер сотрудника попал загрузчик ZeroT – созданный Жир-Пандой инструмент удаленного доступа, дающий его команде контроль над рабочими файлами «Толочина».
Поскольку файлы связаны с засекреченными проектами реактивных истребителей, они будут представлять особый интерес для пекинского начальства Жир-Панды. Ведь «Белый дракон» – это не просто бестолковая хулиганствующая группа хакеров и анархистов, как думают некоторые. Это элитное киберподразделение Народно-освободительной армии Китая, занятое прицельными атаками на иностранные корпорации, системы военной разведки и инфраструктуру. Безликое здание на Датун-роуд оснащено высокоскоростными волоконно-оптическими линиями и мощными серверами с отказоустойчивым кондиционированным оборудованием. Руководитель группы, известный как Жир-Панда, на самом деле – подполковник Чжан Лэй, и именно он дал название группе. В китайской символике лунно-белый дракон воплощает свирепую сверхъестественную силу. Знамение смерти. Предостережение.
Не обращая внимания на толпы спешащих домой рабочих и липкую жару, Жир-Панда неторопливо шагает сквозь предвечернюю дымку района Пудун, с восхищением глядя на элитные небоскребы: на парящую в вышине стеклянную колонну Шанхайской башни, на серебристо-голубой клин Всемирного финансового центра, на огромную, похожую на пагоду башню Цзинь Мао. С уровня земли, где в мусорных баках роются нищие, этот пейзаж выглядит не столь эффектно, но какое Жир-Панде до этого дело?
Он во многих отношениях одаренный и даже гениальный человек. Вне всяких сомнений, он смертельно опасный кибервоин. Но именно успехи Жир-Панды и заставили его совершить фатальную стратегическую ошибку: он недооценил врага. Пока его группа рылась в интеллектуальной собственности иностранных корпораций, пересылая в Пекин терабайты секретных данных, мировые разведцентры и частные службы безопасности тоже не сидели сложа руки. Их аналитики накапливали собственные данные: идентифицировали IP-адреса, декомпилировали и изучали коды хакерских программ «Белого дракона», отслеживали каждый клик.
Собранная информация – включая данные о Жир-Панде и членах его команды – пошла вверх по инстанциям. Ни Запад, ни Россия пока не решались идти на конфронтацию с Пекином на правительственном уровне и впрямую обвинять Народно-освободительную армию в санкционированной государством краже информации – это привело бы к дипломатической катастрофе. Но нашлись те, кого все эти деликатные моменты заботили в меньшей мере. Грабительская деятельность «Белого дракона» уже обошлась его жертвам в миллиарды долларов, и некая группа лиц, чья коллективная власть превосходила любое правительство, решила, что пришло время этим заняться.
Две недели назад на совещании Двенадцати в частном прибрежном поместье в Дартмуте, штат Массачусетс, подполковник Чжан Лэй стал объектом голосования. Все рыбки в черном бархатном кисете оказались красными.
Неделю назад в Шанхай прилетела Вилланель.
Сквозь толпы людей и дизельные выхлопы Пудуна Жир-Панда продолжает путь к паромному причалу на Дунчан-роуд. Когда-то его обучали технике ухода от слежки, но с тех пор, как он в последний раз упражнялся всерьез, прошли годы. Он на своей территории, а его враги – на других континентах, это всего лишь мерцающие имена пользователей за прозрачными паролями. Ему никогда даже в голову не приходило, что его деятельность может иметь смертельные последствия.
Возможно, именно поэтому, уже ступая на паром, он не замечает в паре метров позади себя молодого человека в деловом костюме – тот вел его от самого офиса и сейчас, кратко сообщив что-то в телефон, исчезает в сутолоке Дунчан-роуд. А может, это потому, что мысли подполковника Чжан Лэя витают совсем в другом месте. Дело в том, что у этого принца кибершпионажа есть особая тайна, о которой не известно никому из коллег. И эта тайна – по мере того как паром разрезает носом грязные потоки реки Хуанпу – заряжает его темным трепетом предвкушения.
Он смотрит вперед, перед ним – украшенная подсветкой панорама Бунда, километровой набережной с достопримечательностями старого Шанхая, но он ее не видит. Его взгляд без всякого интереса скользит по бывшим банкам и торговым домам. Эти памятники колониального прошлого сегодня превратились в роскошные отели, рестораны и клубы, места развлечений богатых туристов и финансовой элиты. Но его пункт назначения расположен не за их позолоченными фасадами.
Сойдя с парома на пристани Южный Бунд, Жир-Панда бегло оглядывается по сторонам, но вновь не замечает соглядатая, докладывающего в телефон о его маршруте. На сей раз это молодая женщина в гостиничной униформе. Через пятнадцать минут он оставляет Бунд позади и спешит по узким, запутанным улочкам Старого города. Забитый туристами и покупателями, благоухающий мопедными выхлопами и жирными запахами стритфуда, этот район полностью лишен монументального величия Бунда. Над тесными переулками висят бельевые веревки и петли электрошнуров, палатки с сидящими на корточках продавщицами доверху завалены сырым от дождя товаром, мелкие лавки за бамбуковыми навесами предлагают псевдоантиквариат и старомодные календари с девочками. Когда Жир-Панда поворачивает за угол, сутенер на скутере жестом указывает на тускло освещенную нишу, где рядами, ожидая и перешептываясь, сидят юные проститутки.
Жир-Панда ускоряет шаг, его сердце колотится, он спешно проходит мимо всех искушений. Его цель – трехэтажное угловое здание на Данфэн-роуд. У входа он набирает четырехзначный код. Внутри, за стойкой регистратуры, женщина средних лет. В неподвижности ее улыбки – следы интенсивной работы челюстно-лицевого хирурга.
– Господин Люн, – оживленно произносит она, заглядывая в лэптоп. – Пожалуйста, проходите наверх. – Ей известно, что Люн – не настоящее имя, и он это знает, но в доме на Данфэн-роуд свой этикет.
Второй этаж отведен для более-менее традиционных сексуальных утех. По пути он мельком видит приоткрывшуюся дверную щель, а за ней – розовую комнату и девушку в кукольной ночной рубашке.
Третий этаж куда более специализированный. Жир-Панду встречает неулыбчивая молодая женщина в накрахмаленном бело-зеленом хирургическом форменном халате с юбкой, в такой же шапочке, пришпиленной к зачесанным наверх волосам, медицинской маске и прозрачном, шуршащем при ходьбе пластиковом переднике. От нее пахнет какой-то терпкой дезинфекцией. На нагрудном бейджике имя – медсестра Ву.
– Ты опоздал, – ледяным голосом произносит она.
– Извините, – шепчет Жир-Панда. Он уже весь трепещет от возбуждения.
Хмурясь, медсестра Ву ведет его в комнату, где доминируют медицинская каталка, несколько мониторов и прибор искусственной вентиляции легких. В свете потолочного плафона на алюминиевых подносах тускло поблескивает комплект скальпелей, подъемников и других хирургических инструментов.
– Раздевайся и ложись, – приказывает она, указывая на розовый больничный халат. Халат едва достает до мясистых бедер Жир-Панды, и, когда он, с незащищенными гениталиями, занимает свое место на каталке, его охватывает чувство глубокой, волнующей уязвимости.
Начав с рук, сестра Ву принимается обматывать Жир-Панду марлей и ремнями на липучках, затягивая манжеты вокруг его грудной клетки, бедер и лодыжек до полной обездвиженности. Последняя манжета опоясывает горло, и, когда застегнуты все ремешки, она накрывает его нос и рот черной резиновой кислородной маской. Теперь его дыхание становится слышимым – поверхностное, возбужденное шипение.
– Ты понимаешь, что все это делается для твоего блага? – говорит сестра Ву. – Некоторые процедуры, в которых ты нуждаешься, инвазивны и могут оказаться болезненными.
Жир-Панда ухитряется выдавить из-под маски слабый стон. Его панический взгляд мечется из стороны в сторону. На какой-то миг в нескольких дюймах от его лица пластиковый передник сестры Ву отходит вперед, и полы ее халата раздвигаются, приоткрывая пухлую промежность в практичных – возможно, армейских – трусах.
– Итак! – говорит она, и он слышит щелчок латексных перчаток. – Нужно полностью опорожнить мочевой пузырь. Поэтому я сейчас тебя побрею и поставлю катетер.
Жир-Панда слышит, как бежит вода, чувствует, как поднимается жар в крови, пока она мылит ему лобок и выскребает его хирургической бритвой. Вскоре его пенис начинает подниматься и дергаться, как марионетка. Отложив бритву, сестра Ву с задумчивым взглядом над трехслойной маской берет с подноса щипцы с фиксатором. Подержав щипцы пару секунд перед его лицом, она вжимает их острые зубы в основание его мошонки. Жир-Панда взирает на нее с благоговением, слезы боли струятся по его щекам. И вновь – будто бы совершенно случайно – ему дозволяют мимолетно увидеть пухлый лобок сестры Ву. Он слышит звон металла, чувствует, как поднялись щипцы, и через миг жаркий огонь проносится между мошонкой и анусом.
– Смотри, что ты меня заставляешь делать, – сердито шепчет сестра Ву, демонстрируя скальпель с красноватыми каплями на лезвии. – Сейчас мне придется это зашить.
Разорвав стерильный пакет, она достает из него мононить и принимается за работу. От первого прохода иглы у Жир-Панды перехватывает дыхание, и по мере того, как медсестра Ву плотнее затягивает хирургический узел, он начинает вздрагивать от неконтролируемого наслаждения. Неодобрительно глядя на такую наглость, сестра Ву берет из почкообразного лотка со льдом хромированный зонд и с силой вгоняет его в прямую кишку Жир-Панды. Он закрывает глаза. Теперь он в зоне, в том месте, где ужас и экстаз сливаются в темной, вихрящейся волне.
И тут неожиданно, беззвучно сестра Ву исчезает. Жир-Панда сонно вращает глазами, окидывая взором ограниченное поле зрения, в которое вдруг вплывает какая-то совсем иная фигура. Как и сестра Ву, она одета в хирургическую форму, шапочку, маску и перчатки. Но глаза, глядящие на Жир-Панду, – отнюдь не янтарно-карие. Они морозно-серые, цвета русской зимы.
Жир-Панда разглядывает ее со смутным изумлением. Новый участник – непредвиденное отклонение от сценария.
– Боюсь, дело приняло серьезный оборот, – говорит она по-английски. – Поэтому вызвали меня.
В глазах Жир-Панды сияет робкое предвкушение. Белая женщина-хирург. Клиника превзошла себя.
Вилланель видит по его лицу, что он понял. Да она и не сомневалась ни на миг, что человек, который уже без малого десять лет занят чтением секретных документов международных корпораций, английский знает неплохо. Из стоящего у ее ног пакета она вынимает алюминиевый цилиндр – всего девять дюймов в длину. Отсоединив шланг резиновой маски Жир-Панды от кислородного баллона, она подключает его к цилиндру.
Чистая окись углерода не обладает ни запахом, ни вкусом. Гемоглобин в человеческом организме не отличает ее от кислорода. Когда первая порция холодного угарного газа попадает в ноздри Жир-Панды, он чувствует, как нити реальности начинают расползаться. Через двадцать секунд его дыхание останавливается.
Убедившись, что он мертв, Вилланель возвращает шланг на место. Когда речь идет о профессионале такого уровня, как подполковник Чжан Лэй, вскрытие, несомненно, будет проведено тщательнейшим образом, и истинную причину его смерти установят довольно быстро, но посеять пару зерен путаницы не помешает.
Присев на колени, Вилланель изучает распростертую на полу сестру Ву. Когда она зажала молодой женщине рот рукой в латексной перчатке и вколола тщательно отмеренную дозу эторфина, та, прежде чем вырубиться, успела еле слышно удивленно мяукнуть. Уже прошло несколько минут, а ее лицо остается изумленным; она очнется через полчаса.
Последний штрих художника: Вилланель снимает с сестры Ву трусы и кладет их на голову Жир-Панды. Затем достает дешевый мобильник, купленный за наличку пару часов назад, и фотографирует его с разных сторон, выбирая ракурсы понепригляднее. Последним кликом фотографии с уже заготовленным комментарием рассылаются на полдюжины адресов – самым влиятельным китайским блогерам и диссидентам. По крайней мере, эту историю китайский истеблишмент замять не сможет.
Если во всех борделях мира и есть какое-то общее правило, то оно гласит: входящие клиенты не должны сталкиваться с уходящими. В доме на Данфэн-роуд к выходу ведет задняя лестница, и Вилланель, переодевшись, пользуется именно ею. На улицах влажно, там до сих пор полно туристов и прогуливающихся семейств, и никому нет дела до молодой европейской женщины в бейсболке с рюкзачком за спиной. Потом под давлением – а в ближайшие дни и недели на улочках и в переулках Старого города зададут много неудобных вопросов – пара свидетелей припомнят, что на бейсболке был логотип команды «Нью-Йорк Янкиз» и что темно-русые волосы женщины были собраны в хвост, а затем все эти смутные впечатления выльются в молву: подозреваемая – американка. Но, к сильному огорчению разведки и полиции, ее лица не вспомнит никто.
Десятиминутной прогулки достаточно, чтобы избавиться от телефона, батареи и сим-карты – они обретают покой в мусорных баках разных ресторанов. Халат, перчатки, маска и шапочка вместе с газовым цилиндром в авоське с камнями отправляются на дно реки Хуанпу.
Через пару часов Вилланель лежит в ванне с декоративными ножками – квартира на десятом этаже в элитном квартале «Шанхайская французская концессия» – и размышляет о сегодняшнем убийстве. Вода благоухает экстрактом стефанотиса, стены – нефритового цвета, шелковые занавески волнует легкий бриз.
Как всегда в таких ситуациях, поток ее эмоций то нарастает, то спадает. Она удовлетворена удачно сделанной работой. Тщательное предварительное изучение, изобретательное планирование, и – чистое бесшумное убийство. Смог бы кто-нибудь еще убрать Жир-Панду столь же стильно, столь же гладко и легко? Она мысленно проигрывает его последние секунды. Изумление в глазах, когда их взгляды встречаются. И вслед за этим – любопытство, затем понимание и принятие, когда он уже начинает отплывать в бездонные глубины.
Еще она довольна своей ролью. Пьянящее чувство – стоять в неподвижном центре вращающегося мира, осознавая, что ты – орудие судьбы. Видеть, что ты не проклята, а напротив, одарена грозной силой, – неплохая компенсация за годы лютых унижений, прожитые под именем Оксаны Воронцовой.
Однако одно унижение тех лет она переживает по-прежнему остро: момент, когда ее отвергла школьная француженка Анна Ивановна Леонова. Одинокая женщина под тридцать, Леонова буквально боготворила рано развившиеся языковые способности проблемной ученицы и, не обращая внимания на грубость и испорченность Оксаны, была полна решимости раскрыть ей глаза на мир за серыми пределами Перми. По выходным они встречались у Анны в ее крошечной квартирке, обсуждая Колетт и Франсуазу Саган, а однажды – в тот памятный вечер – ходили в театр имени Чайковского на оперу «Манон Леско».
Оксану озадачивало ее внимание. Никто и никогда не уделял ей столько времени. Она сознавала, что Анна Ивановна дарит ей нечто бескорыстное, близкое к любви. Умом Оксана понимала это чувство, но отдавала себе отчет, что сама на него не способна. Физическое влечение – другое дело, и она ночи напролет проводила без сна, мучимая голым вожделением к своей учительнице, но даже это чувство умела выразить лишь угрюмым пустым взглядом.
Не то чтобы Оксана в подростковом возрасте была неопытна в сексе. Ей уже довелось познать и мужчин, и женщин, и она с легкостью манипулировала и теми, и другими. Но с Анной она мечтала о пиршестве чувств, о чем-то гораздо большем, чем послепивная возня за баром «Молотов» или жесткий язык охранницы из ЦУМа, которая, поймав ее за кражей, повела в туалет и там в обмен на молчание зарылась лицом между Оксаниными бедрами.
Она попробовала – лишь однажды – зайти дальше. Это было в тот вечер, когда они ходили на «Манон Леско». Они сидели на последнем ряду балкона, и Оксана склонила голову к плечу учительницы. Когда Анна в ответ обняла Оксану, у той от наплыва эмоций перехватило дыхание.
Под плывущую вокруг музыку Пуччини Оксана протянула руку и положила ладонь на грудь Анны. Та мягко, но решительно ее убрала и, когда через мгновение Оксана вернула ладонь на место, повторила жест с той же решительностью. В эту игру Оксана мысленно играла много раз.
– Прекрати, – спокойно сказала Анна.
– Я тебе не нравлюсь? – прошептала Оксана.
Учительница вздохнула.
– Оксана, разумеется, ты мне нравишься. Но это не значит…
– Не значит что? – Она приоткрыла губы, в полумраке ища взглядом губы Анны.
– Не значит…
– Тогда пошла ты на х… вместе со своей гребаной оперой, – прошипела Оксана, не сдерживая рвавшийся наружу гнев. Она встала и, спотыкаясь, побрела к выходу, потом сбежала по лестнице и выскочила на улицу. Город стоял залитый ночными огнями цвета серы, в свете фар на Коммунистической улице кружился снегопад. Мороз пробирал до костей, и Оксана поняла, что забыла в театре куртку.
Но от гнева ей было наплевать на все. Почему Анна Ивановна ее не хочет? Вся эта культура – конечно, хорошо, но от Анны ей нужно больше. Ей нужно видеть желание в глазах. Видеть, как все, что дает ей власть над Оксаной – ее доброта, ее терпение, ее хреновое
Но Анна воспротивилась этому преображению. А ведь она чувствовала в точности то же самое – и Оксана это знала, ведь она ощутила, как под ее рукой трепещет сердце женщины. Это было нестерпимо, непереносимо. И там, у ступеней театра, засунув руку в джинсы, она стояла, пытаясь выдохнуть из себя все свое отчаяние, пока ее колени бессильно не опустились на покрытый льдом тротуар.
Анна простила ей историю в театре, но Оксана Анну так и не смогла простить до конца, и в ее чувствах к учительнице появился нездоровый, злой оттенок.
Ситуация достигла развязки, когда Анну изнасиловали. Вооружившись отцовским боевым ножом, Оксана заманила Романа Никонова в лесополосу и там все сделала как надо. Правда, Никонов выжил, а это не входило в ее планы, но в остальном все прошло идеально.
Оксану никто не допрашивал, а сама она хоть и предпочла бы, чтобы жертва умерла от шока и потери крови, но все равно осталась удовлетворена тем, что Никонов теперь до конца дней будет мочиться через трубку. Все это она и поведала Анне, положив к ее ногам свой рассказ, как кошка, притащившая домой задушенную птицу.
Реакция Анны разнесла вдребезги весь Оксанин мир. Она надеялась на благодарность, на восхищение, на глубокую признательность. Вместо этого учительница молча смотрела на нее взглядом, исполненным льда и ужаса. Мысль об условиях, с которыми Оксана столкнется в женской тюрьме, сказала она, это единственное, что удерживает ее от немедленного звонка в милицию. Она будет молчать, но не желает больше никогда ни видеть Оксану, ни слышать.
Подобная несправедливость, мучительнейшее чувство утраты – все это привело Оксану на грань самоубийства. Она хотела взять отцовский «макаров», прийти к Анне домой и там пустить себе пулю в лоб. Залить эту маленькую квартирку на Комсомольском проспекте кровью и мозгами. Но сперва, пожалуй, ее поиметь: девятимиллиметровое автоматическое оружие – весьма убедительный аксессуар для соблазнения.
Поделиться книгой: