Под диктовку Альцгеймера

Всю ночь она не смыкала глаз, пытаясь обдумать положение, и понимая, что одной ей не справиться. Она подумала было о частном сыщике или телохранителе, и даже какое-то время радовалась, что удалось найти решение задачи, но потом вспомнила, что сыщики стоят дорого, бодигарды еще дороже, а она с постоянными квартирными переездами и поездками на такси потратила не только недавно полученную зарплату, но и все свои небольшие накопления. Мелькнула мысль попросить взаймы у Ричарда, но она отбросила эту идею. Если уж бывший муж объявил ее сумасшедшей, то денег на сыщика он ей тем более не даст.

Можно было взять кредит. Квартиры для залога у нее не было, но тысяч сто ей бы выдали наверняка. Как раз на пару месяцев бы хватило. А дальше? Она вспомнила, что иногда сталкер делал перерыв, и от недели до месяца она могла дышать свободно. Телохранитель мог бы подарить ей еще месяц-другой спокойной жизни, но проблему бы это не решило.

Прошло пару дней, но она так и не могла ничего придумать. Радовало лишь то, что нападения прекратились, как и постоянные звонки. Так что вряд ли у нее едет крыша. Сталкер существует, но нет никого, кто в него поверит.

Глава 8. Эльвира

— Эля, у нас серьезный прорыв. — Натан Константинович прямо лучился от удовольствия. — Наши химики синтезировали наконец ферменты, усиливающие действие препарата, отвечающего за блокировку нужного гена. Пора испытывать на кошках… Хахаха!

Я лишь вздохнула. Химики обещали мне усовершенствовать блокатор рецепторов, до руки у них все не доходили. Да и зачем — блокировка гена звучала солиднее, тут и на Нобелевку можно было замахнуться… Но возразить мне было нечего, профессор семимильными шагами продвигался вперед, и уже предвкушал научные работы, мировое признание и прочие, безумно приятные профессорской душе ништяки.

Я едва поспевала за Натаном Константиновичем, который на всех парах несся в химлабораторию. Судя по его сияющему виду, скоропостижная кончина ему вовсе не грозила. И я решительно выкинула из головы предсказание черной Мариам. Если начну еще и гадалкам верить, толку от меня не будет даже на любимой работе.

В химической лаборатории, просторном помещении с десятков холодильных шкафов и рядом длинных столов, заставленных многочисленными бутылочками, склянками и чашками с различными реактивами, нас ждало двое мужчин в немодных теплых свитерах и старых джинсах. Одного из них, пожилого лысого химика в роговых очках я знала давно, второго, коренастого молчаливого мужчину лет 40–45, перевели в лабораторию пару недель назад, но, по словам первого химика, он неплохо знал свое дело. Он нежно, словно младенца, прижимал к себе небольшую пузатую бутыль ярко-синего цвета.

— Ну что, ребятки, напиток вечной памяти готов? — бодро вопросил оживленный до предела профессор.

Строевым шагом он прошелся вдоль длинных столов с реактивами. Под его тяжелыми шагами пол слегка поскрипывал, и колбы тихонечко звенели. Внезапно одна бутылка, стоявшая близко к краю, слетела со стола и громко разбилась о затянутый специальным линолеумом пол.

Почему-то мне на миг стало холодно, словно от испуга. Да что это со мной? Бутылка с реактивами разбилась, эка невидаль! С моей впечатлительностью не надо было к гадалке ходить. И с Сонькой надо прекращать все контакты. Вообще любые контакты надо прекращать. Я и так задержалась в этом мире…

Коренастый химик быстро передал профессору пузатую синюю колбу, тут же извлек откуда-то из-под стола швабру с намотанной тряпкой, затем одним ловким движением, словно юнга на корабле, вытер пол, а швабру положил рядом с осколками.

— Марьванна уберет. — добродушно сказал он, разогнувшись. — Профессор, ваш заказ готов, вы его в руках держите. Идемте в поле, проверять.

Я вышла из лаборатории первой. Следом вышли оба химика. Профессор почему-то остался в зале. Дверь закрылась, мы замерли в широком институтском коридоре.

— Ну что, по коням? — спросил молодой.

— Надо профессора подождать. — пожала я плечами.

Несколько минут мы стояли в коридоре, глядя за закрытую лабораторию, откуда не доносилось ни звука. Меня все сильнее охватывало странное волнение. Наконец, я решительно потянула на себя дверь.

Профессора мы увидели сразу. Он лежал ничком почти возле самой двери, вытянутая левая рука касалась дверного порога. Правая рука, согнутая в локте, была прижата к седой голове, и под скрюченной ладонью виднелась совершенно целая синяя колба. Я бросилась перед неподвижным телом на колени, перевернула на спину, и, взглянув на его искаженное словно от испуга лицо и почерневшие, сведенные в жуткую гримасу губы, зачем-то начала трясти его за плечи. Затем в панике нажала несколько раз на грудную клетку и начала делать дыхание рот в рот.

Очнулась я уже на полу, лежа рядом с профессором. Кроме двух химиков, вокруг кучковалось много народу — и лаборанты, и руководство лабораторий, и еще какие-то левые люди. Не было только медиков с дефибрилятором. Преодолевая непонятную слабость, я встала на колени снова попыталась было начать реанимацию, но меня аккуратно оттащили от неподвижного тела профессора.

— Эльвира, уже четверть часа прошло, вы ему не поможете. — грустно сказал молодой химик.

— Но как же… Где же врачи? — слезы уже текли по лицу, мешая мне говорить.

— Едут, пробки в городе. — сердито ответил главврач. И правда, через несколько секунд под окном завыла сирена, и еще через минуту в лаборатории появились двое в больничных халатах и с чемоданами.

Приехавшие медики били профессора электротоком, а я сидела на полу и рыдала в голос, понимая, что помощь безнадежно опоздала. Почему, ну почему я потеряла сознание? Если бы я продолжала реанимацию, возможно, Наума Константиновича еще можно было спасти? «Мне сообщили, что его уже ждут там.» — прозвучал в голове чей-то неприятный тягучий голос. Мариам! Она предсказала, что профессор умрет! Она откуда-то знала это… Она знала, что профессор умрет… И она сказала, что мои девочки живы!

Я чуть ли не ползком добралась до двери, по стеночке обогнув стайку любопытных девиц в белых халатах, вышла наружу и побежала к выходу из здания, на бегу набирая номер.

— Соня? Не сердись на меня. Ты же понимаешь, в каком я состоянии. Скажи адрес Мариам, пожалуйста! Я не запомнила.

Через минуту адрес был сброшен мне на вацап, и я отчаянно замахала рукой проезжающему мимо такси. Но машина не остановилась, вероятно, опаздывая на вызов… Я бегала вдоль улицы, но больше свободных такси на горизонте не было, а бежать к метро и с пересадками добираться до места мне казалось слишком долго… Скоро шесть вечера, гадалка может уйти. А мне в моем взвинченном состоянии просто не дожить до завтра в здравом уме! Хотя… наверное, я с ним уже простилась. Все же, наследственный Альцгеймер — не шутка, вот и меня накрыло, горько усмехнулась я. Теперь я буду искать дочерей с помощью ясновидящей. А можно для верности и к шаманам обратиться, буду ходить по улицам голой и бить в бубен… Ну где же хоть какое-то завалящее такси???

Кто-то осторожно дотронулся до моего локтя. подскочив от неожиданности я оглянулась — рядом стоял химик, присутствовавший при смерти профессора.

— Вы торопитесь куда-то? — робко спросил он. — То есть… не хотел бы навязываться, но у меня тут конек железный стоит неподалеку, мог бы подкинуть. Правда, Жигулюха не слишком роскошная, но если вы не против…

Я была совсем не против. Прервав его бесконечные извинения и оправдания, я попросила его подкинуть меня по сброшенному Соней адресу, и через полчаса уже стояла возле подвальчика, с рекламой ясновидящей, которая реально находила людей. С химиком, всю дорогу рассказывающем о том, каким прекрасным человеком был покойный профессор, я забыла даже попрощаться и, видимо в шоке от такой неблагодарности, он сидел в с своих стареньких Жигулях и таращился на меня с таким видом, словно только что проглотил живую жабу. Ну что же, завтра же весь институт будет знать, что Эльвира Тихонова ходит по гадалкам. Вот вам и научный работник, горько усмехнулась я. Впрочем, на Нобелевку я не претендую, мне бы блокатор рецепторов создать, и моя миссия на этом свете закончена.

В последний раз обернувшись на ошеломленного химика, я решительно дернула дверь подвальчика. К счастью, она оказалась незапертой. Глубоко вздохнув от облегчения, я тут же забыла о коллеге и, пытаясь унять непонятно откуда возникшую дрожь, спустилась вниз.

Отодвинув шторку, я застыла в изумлении. Марим сидела возле стола в позе сломанной куклы. Ее руки безвольно висели вдоль тела, голова сильно склонилась к груди, тяжелые веки были опущены. Казалось, она даже не дышала. Мертва! — в панике подумала я. Или… кататонический шок? Но я не психиатр, я даже не врач, строго говоря. Я ничем не могу ей помочь!

Почему-то на цыпочках я осторожно подошла к ней по отчаянно скрипевшему полу, и дотронулась пальцами до ее шеи. Казалось, я нажала на какую-то невидимую кнопку — гадалка тут же вскинула голову и впилась в меня тяжелым взглядом. Я невольно отшатнулась и принялась оправдываться:

— Простите, я не хотела вас беспокоить… мне показалось, что вам плохо!

Она еще некоторое время молчала, не отводя от меня черных глаз. Потом тихо ответила:

— Я была… там. Вы застали меня врасплох.

— Простите еще раз. — в отчаянии повторила я. — Я не в себе просто. Вы знаете, мой начальник… он сегодня умер. Он был здоров, совершенно…

Она равнодушно пожала плечами и прикрыла глаза.

— Вы увидели это… или вы всем так говорите про их близких? — внезапно вырвалось у меня. Мариам с внезапным интересом взглянула на меня.

— Если вы мне не верите, зачем приехали? — ее ледяной голос подействовал, как холодный душ.

— Хорошо, я вам поверю. — с трудом выдавила я. — Вы правда сможете мне помочь? Сможете найти моих девочек живыми?

— Я уверена, что они живы. — медленно протянула она. — Я знаю, что есть человек, который может это подтвердить. Но найти мертвых часто бывает легче. Намного легче. Они могут мне сами сказать, где искать. С живыми у меня связи нет.

— Так что мне делать? — голова кружилась так отчаянно, что я боялась потерять сознание прямо здесь, в маленькой темной комнатке.

— Мне надо побывать в том доме, в котором жили девочки.

— Но я снимала ту квартиру, наверняка она уже занята… — растерялась я.

— Тогда буду работать через вас. — согласилась Мариам. — Так…

Одним резким движением она поднялась и подошла к столику. Перегнувшись, достала из невидимого мне ящика большой хрустальный шар, водрузила его на стол и на несколько бесконечных минут замерла, словно в трансе. Затем повернулась ко мне:

— Уверена, что смогу вам помочь. — удовлетворенно прошептала она. — Приезжайте завтра в то же время, и начнем работу.

Словно во сне, я преодолела несколько ступенек наверх и вышла на улицу. Наверное, надо было вернуться в лабораторию… но голова кружилась, и я боялась, что вот-вот упаду. Надо бы дойти до ближайшей аптеки, проверить давление… В этот момент передо мной возник подвезший меня химик.

— Эльвира, вам нехорошо? Давайте я вас до ближайшей больницы довезу. — забеспокоился он.

— А как… — язык ворочался с трудом. и я никак не могла сформулировать свою мысль. — Почему вы еще здесь?

— Да вот, дочке решил подарок купить. — тут же начал оправдываться он. — Видите, какой сувенирный красивый. — он кивнул на яркую вывеску на стеклянной витрине. — А тут вы, мне показалось, вам плохо, я из магазина сразу выбежал… Эльвира, вы мне позволите вас подвезти? Мне правда неудобно так, словно я вам навязываюсь…

Он так трогательно смущался, что мне внезапно стало весело. Но головокружение так и не отпускало, вдобавок, меня начало подташнивать, и я попросила:

— Помогите до аптеки дойти.

— Вам правда плохо? — он совсем расстроился. — Хотя что это я, чурбан бесчувственный. Вы же… у вас не глазах профессор умер. Такой стресс даже мужиков с ног валит, а вы, такая хрупкая… — он снова запнулся. Затем осторожно взял меня за локоток и достаточно настойчиво потянул к своей машине.

Сесть внутрь без его помощи я бы не смогла. Но он, буквально поднял меня на руки, посадил на заднее сидение и достал из бардачка бутылку «Лимончелло»:

— Вот, сладенький ликерчик, и вкусно, и стресс всегда снимает. Я его только для дам вожу. — и он с ласковой улыбкой буквально влил мне в рот несколько глотков прямо из бутылки.

Кислый, но вкусный напиток слегка взбодрил, голова еще кружилась, но тошнота прошла полностью, и мне стало как-то намного спокойнее на душе. Жизнь внезапно начала окрашиваться в нежно-розовые краски. Жалко бедного Натана Константиновича… но он был немолод, и он умер в прекрасном настроении, в предвкушении главного в своей жизни триумфа. Можно сказать, на взлете. Завтра я приду к Мариам, и мы начнем искать моих дочерей. Гадалка уверена, что они живы. Я не верю ей… или все же верю? Она предсказала смерть профессора, и мне не хотелось верить, что она просто угадала. И к тому же, она отыскала мужа Сони!

— Полегче стало? — с улыбкой обернулся ко мне химик. — Я знаю, всем дамам ликерчик нравится. Моя бывшая в таком восторге от него была, что в конце концов между мной и ликером выбрала его. — он слегка погрустнел. — Эльвира, может быть, в ресторан поедем? Мне хотелось бы с вами поговорить о разных вещах…

Мое прекрасное настроение стало немного понижаться. Он ухаживать за мной пытается, что ли? Но мне сейчас не хочется даже думать о мужчинах… Я отрицательно покачала головой.

— Отвезите меня домой, если вам не трудно. Или давайте я выйду и доеду до метро. — голова кружиться перестала, и чувствовала я себя уже не хуже, чем утром.

— Эльвира, вы решили, что навязывается вам старый дурень? — грустно усмехнулся химик. — Но я ж понимаю, где вы, молодая и красивая, и где я… Нет, я о важном деле поговорить хотел.

Мне стало стыдно. Что-то льщу я себе, нашлась неотразимая красавица. Человек о работе поговорить хотел, а я решила, что еще один раб моей небесной красоты нашелся. Хотя, насчет разницы в возрасте он явно кокетничает. На первый взгляд, он лет на десять старше, для мужчины совсем не критично. Да и насчет красоты что-то перебарщивает, я не роковая красотка, да и он вовсе не Квазимодо. Так что не факт, что я ошиблась…

— Как вас зовут? — неожиданно спросила я, вдруг сообразив, что не знаю даже имени человека, который так обо мне заботится.

— Петр. — с готовностью откликнулся тот.

— А по отчеству?

— Сергеевич. — совсем погрустнел химик. — А нельзя ли просто Петр? Мне приятнее будет. Обещаю, что не стану к вам приставать!

— Хорошо, Петр. — покладисто откликнулась я. — Давайте поговорим, только в институте, ладно? В нижнем кафе. А потом и по рабочим местам можно разойтись.

— Эльвира… Я как раз не хотел об этом говорить на работе. — на этот раз он не краснел и не мямлил. — Дело серьезное. Что-то ваш профессор сделал не то. — он пару секунд помолчал, словно собираясь с духом. — Скажите, он не пробовал на себе… наш препарат?

В полном ошеломлении я вытаращила на него глаза. Вот уже чего не ожидала услышать!

— Понимаете, он постоянно спрашивал, с какими сердечными лекарствами сочетается наш блокатор. — нахмурив брови, продолжал Петр. — Я ему говорил, что проверки совместимости с различными лекарствами мы пока не проводили, но на проводящую систему сердечной мышцы средство действует. Поэтому для экспериментов надо выбирать только людей с абсолютно здоровым сердцем. Но…

— Но зачем Натану Константиновичу принимать ваш блокатор? — все еще не могла осознать я.

— У него был активным аллель APOE4. — грустно ответил химик. — Мне генетики по секрету сказали. Ваш профессор очень боялся деменции. Это был одним из самых сильных его страхов.

Я сидела молча, откинувшись на сидении. Как мало мне было известно об окружающих меня людях! Профессор выслушивал мои рассказы про мать, утешал… но ни разу не обмолвился о том, что сам опасается наступления Альцгеймера! Более того, ему уже перевалило за седьмой десяток, и, если бы опасность существовала, то признаки начинающейся дегенерации мозга были бы заметны окружающим. Но это для меня такие доводы имеют резон. Если у человека сильная фобия, вряд ли досужие рассуждения его утешат.

Ладно, допустим, втайне Натан Константинович боялся активизации зловредного гена, и блокатор разрабатывал в первую очередь для себя. Но ведь клинические испытания были в самом разгаре, еще полгода, максимум год, и мы бы точно знали, как действует блокатор и с какими лекарствами его можно сочетать. Зачем было испытывать недоработанный препарат на себе?

— Да, понимаю ваши сомнения. — покачал головой Петр. Я не проронила ни слова, но видимо, все мысли отразились на лице. — Но смотрите сами. Профессор вошел на к нам здоровым и бодрым. Я химик, а не врач, но общие познания в медицине имею. Как и вы, кстати. Скажите, вам профессор показался… ну, накануне гипертонического криза или инсульта?

— А есть такие признаки? — удивилась я. — Вообще-то, инсульт часто наступает внезапно, без предупреждения. А иногда у пожилых людей отрываются тромбы, это вообще предсказать невозможно.

— А посмертную маску вы видели? — хмуро спросил химик. — А пену на губах? Это не инсульт и не тромб. Такие искаженные лица я видел после обширного инфаркта — но он не убивает за пару секунд. А пену — при эпилепсии.

Я потрясла головой. Пена на губах? Я ее не видела! Более того, я делала искусственное дыхание… пена… я бы почувствовала! У меня снова резко закружилась голова, и перехватило дыхание.

— Эльвира, боюсь, мое мнение во внимание не примут — но это отравление. — четко сказал Петр. — Нужно делать вскрытие.

— Вы утверждаете, что вашим препаратом можно отравиться?

— Нет, конечно! — возмутился химик. — Мы проводили испытания уже давно, этот блокатор — просто улучшенный вариант прежнего! Но уверен, что с сердечными препаратами его принимать было нельзя. Этот коктейль просто остановил и без того нездоровое сердце профессора.

— Но вы думает, что профессор сам принял препарат… — не понимала я. — Так зачем вскрытие?

— Я думаю, что блокатор гена APOE профессор принял сам. — отрезал химик. — Я передал ему пробирку, и он специально задержался в лаборатории, чтобы незаметно выпить дозу. А вот сердечные капли одновременно с препаратом он пить бы не стал. Их подлили перед походом в лабораторию.

Глава 9. Эльвира

Ночевать я осталась в институте, на кушетке в кабинете биохимии. Петр ходил к начальству, затем ездил в Следственный комитет настаивать на вскрытии, я же от дальнейшего расследования полностью отстранилась. Интересно, Петр подозревает в отравлении меня? Кроме нас с профессором, в лаборатории молекулярной генетики в последнии дни посторонних не было. Но я сердечные капли профессору не подливала, уж в этом я была уверена. Кстати, а у него разве было больное сердце?

К своему ужасу, я поняла, что не знала даже этого. Да, когда Натан Константинович быстро шел, скорее бежал по коридорам или по лестницам, у него начиналась одышка. Но он сам смеялся над своим весом и возрастом, уверяя, что Альцгеймер ему не грозит — не доживет. И ни разу я не видела, чтобы он резко останавливался и хватался за грудь… Не видела в его руках никаких подозрительных бутылочек или пузырьков, за исключением препаратов, разработанных по нашим формулах химиками. Может, он принимал лекарства втайне, не желая вызывать жалость?

Профессор всегда казался мне человеком открытым, полностью поглощенным наукой. Тщеславным, да, но кто ж из нас без греха. Он мечтал разработать лекарство века, войти в историю генетики. Но представить, что он скрывал сердечные приступы и тайком глотал лекарства… Это было настолько же дико, как и поверить в то, что он решил тайком принять недоработанный блокатор гена APOE. А впрочем, у него могло быть вполне здоровое сердце, и сердечные препараты он выпил не сам. Петр подозревает, что их тайком подлили перед походом в лабораторию. Но кто и зачем???

Под утро я прилегла на большое кресло и забылась тяжелым сном. Разбудил меня Петр. Он сел в кресло напротив, бодро отчитался, что вскрытие состоится послезавтра, а пока он хотел бы выяснить, как будет проходить наша дальнейшая работа.

— Имейте в виду, весь запас наших ферментов погиб. Разумеется, за несколько дней мы восстановим его, но я хотел бы решить вопрос принципиально. Готовим заново фермент для блокировки APOE4, или ваш блокатор рецепторов?

Я протерла кулачками глаза и попыталась сосредоточиться. Голову словно залили свинцом, виски периодически пронзали раскаленные иглы. Почему мой блокатор? А как же почти законченная работа Натана Константиновича?

— Эльвира, а зачем? — растерянно спросил меня химик. Кажется, я повторила свой вопрос вслух. — Он же бесполезен, профессорский блокатор, подумайте сами. Те, у кого еще не начался Альцгеймер, разве станет его принимать? Даже проверять аллели не станет, зачем? А когда болезнь начала развиваться, разве поможет блокировка гена? Процесс-то уже запущен?

Внезапно его напряженное до того лицо расслабилось, он слегка улыбнулся и подмигнул мне:

— Вы же и сами это понимаете, раз в обход профессора работали над своим препаратом…

— Я не работала в обход! — Я хотела возмутиться, но никак не могла собраться с мыслями. — Все было согласовано с Натаном Константиновичем. А вы не правы, совсем. Люди знают — если в роду кто-то погиб от Альцгеймера, у них повышенный риск. Вот как у меня, к примеру. Я собиралась принимать препарат лет через десять. Если будет объявлено, что болезнь Альцгеймера можно предотвратить, люди, у которых родственники больны, сами придут на обследование…

— И начнут принимать блокатор гена? — усмехнулся Петр. — Но не все, у кого активен аллель APOE4, получают деменцию. Получается, люди будут принимать препарат просто на всякий случай? Это то же самое, что из опасения перед онкологией заранее отрезать себе грудь и яичники. А вы уверены, что у блокатора не будет отдаленных последствий, не уступающих Альцгеймеру?

— Не уверена. — выдохнула я. — Чтобы это узнать, мы и проводим клинические испытания, к чему этот допрос?

— Мое мнение таково — мы должны разработать препарат, который останавливает уже начинающуюся болезнь. А не пытаться ее предсказать. Мы не ясновидящие, а ученые.

Я вздрогнула. Мариам! Мне надо обязательно сегодня вырваться к ней. Вот сейчас распрощаюсь с настырным химиком и сразу поеду.

— Петр, но есть научный план для нашей лаборатории, он уже подписан…

— И что, кто-то, кроме вас и покойного профессора, может точно рассказать, какие именно ферменты для вашего плана нужны? — Петр поднялся на ноги. Обрадовавшись, я тоже поднялась с кресла, хоть и с некоторым трудом. — Эльвира, вы почему-то все время чего-то боитесь. Мы будем работать по вашим формулах, проведем все нужные испытания, а когда препарат будет готов, описан в научных журналах и принял научным сообществом, будет уже поздно нас наказывать. Победителей не судят.