Роли леди Рейвен. Том 2

– Я так понимаю, Арчи открыто упоминал обо мне и герцоге в разговоре с вами. Кто еще мог это слышать?

– Без паники, прекрасная леди, мы были одни. Вашей репутации ничего не угрожает. – На его лице вдруг возникло новое, озаренное выражение, вкупе с пьяным взглядом, смотрящееся несколько жутковато. – Или вы не о том беспокоитесь? Постойте-ка… а Живодер ли… а уж не герцог ли?..

– Замолчите, – прошипела я, разозлившись. – Кьер не имеет к смерти этого идиота ни малейшего отношения. И если вы попробуете распускать подобные слухи…

– Боюсь-боюсь, – Грайнем вскинул руки в защитном жесте. – Не переживайте, прекрасная леди, я буду молчать! Но только при одном условии!

– Каком ещё условии?

Вот уж верно, скажи мне кто твой друг и я скажу, кто ты! Решил тоже встать на шаткую дорожку шантажа?!

– Коньяк верните, – невозмутимо отчеканил граф.

Помедлив мгновение, я передвинула бутылку обратно. В конце концов, какое мне дело до того, как проводит свое время какой-то там граф.

– Ехали бы вы лучше домой и отоспались, – все же произнесла я.

– О, вы так заботливы! Я непременно последую вашему совету. Завтра. Или послезавтра. Или на будущей неделе.

Он протянул руку за рюмкой, которая по-прежнему стояла возле меня.

– Вы уверены, что Арчи больше ни на что не жаловался, кроме своего бедственного финансового положения?

– Более чем.

– И вас никто не слышал?

– Никто.

– И у него точно не было лечащего врача?

Грайнем пожал плечами.

– Насколько мне известно. В крайнем случае, вы всегда можете спросить их семейного целителя.

Я вздохнула и вернула рюмку владельцу, после чего поднялась.

– Вы зря так убиваетесь, Трей. Ваши деньги не спасли бы Арчи, а только отсрочили неизбежное. Если бы его не убил Живодер, и не тронули бы те страшные люди, он все равно влез бы в новые смертельные долги или отдал Богу душу под опиумом. Его было уже не спасти.

Граф промолчал. Только опрокинул в себя очередную рюмку коньяка.

Советом Грайнема я все же воспользовалась и, выяснив, кто врачевал благородное семейство, нанесла ему визит. Однако никакой пользы от этого не было. Целитель сообщил, что последний раз он видел виконта пару лет назад. А на вопрос, мог ли Арчи обратиться к другому врачу, только надменно поджал губы и сказал, что виконт имел на это полное право, но ни малейшего смысла в этом не было, ибо уважаемый доктор занимал свой пост при графской семье уже более двадцати лет.

Сильно расстроиться по поводу очередного тупика в расследовании я не успела. Буквально на следующий же день мне пришло письмо от профессора Блайнта, и вот оно-то обещало, что теперь дело наверняка сдвинется с места.

Первый и единственный ученик господина Стэнли, изобретателя печати, Альберт Дин был жив. В течение пятнадцати лет после открытия печати он был одним из самых известных артефакторов страны, сам воспитал множество мастеров печати, преподавал, а потом… потом он запечатал собственный дар, покинул должность в университете и ушел на покой в возрасте пятидесяти лет. Вместе с профессором Блайнтом работает один из его учеников, он-то и поведал, что бывший учитель пребывает в добром здравии несмотря на достаточно солидный уже возраст.

И сидя в пролетке, которая везла меня за черту Карванона, в тихий пригород под названием Блу, я испытывала странную смесь недоумения, предвкушения и, нельзя не признать, некоторого страха. Столь четко выстроенная картина прошлых событий была основана все же большей частью на догадках, а теперь у меня появилась возможность выяснить, как все было на самом деле. При условии, конечно, что профессор Дин не выставит меня за дверь. Я имею полное право требовать ответы на вопросы по делам текущим, а вот прошлые… прошлые дела сданы в архив и погрызены мышами, ответа за них он уже не несет.

И мне было страшно. Страшно, что приоткрывшаяся дверь захлопнется перед носом, снова оставляя меня наедине со смутными догадками.

А еще, с учетом того, сколько предположительно людей загубил этот человек, я все же была крайне признательна Кьеру за выделенное сопровождение.

Господин Стивенсон был молчалив, практически невидим, и время от времени я вообще забывала, что он присутствует рядом и вздрагивала, натыкаясь взглядом на его затянутую в черное фигуру. Он не был магом – маги слишком дороги, чтобы такая леди, как я, могла позволить себе подобную роскошь, герцог подумал и об этом. Но он был обладателем двух пистолетов, нескольких амулетов и уверенности в собственных силах, которая передавалась и мне.

Экипаж остановился у нужного дома – небольшой коттедж с выбеленными стенами, палисадник, вовсю пестрящий астрами и хризантемами, темная дверь с вычурной ручкой. Собравшись с духом, я постучала в нее, и уже через несколько секунд до меня донеслись глухие шаги. Дверь приоткрылась и выглянула горничная в белом накрахмаленном чепце.

– Леди Рейвен, – представилась я. – Профессор предупрежден о моем визите.

– Добрый день, миледи, проходите. Профессор вас ожидает.

Он принял меня в кабинете – светлой комнате с деревянными панелями на стенах и бежевыми, в мелкий цветочек, шторами на окнах. При моем появлении профессор поднялся из-за стола, чтобы чуть поклониться, и приглашающим жестом указал на стул напротив себя. Высокий, худой, с вытянутым лицом и залысинами, он казался как будто сплюснутым в пространстве с обеих сторон. Он мелко покачивал головой, глядя на меня поверх очков, но глаза, несмотря на старчески блеклую радужку, выдавали живой интерес.

– Итак, леди Рейвен, криминалист Департамента по контролю магии, – произнес он, и я, не удержавшись, вздрогнула, услышав не совсем внятную, шепелявую речь. – Чем же я обязан вашему появлению? Мне казалось, что к магии я уже давненько не имею ни малейшего отношения.

Я слегка сжала сложенные на коленях руки, призывая на помощь всю свою собранность. Начало этого разговора я обдумывала долго и тщательно, поэтому чуть улыбнувшись, произнесла спокойным и дружелюбным тоном.

– Право слово, профессор Дин, вы недооцениваете свой вклад в развитие магической науки. После того, что вы сделали с господином Стэнли, вы даже после смерти будете иметь отношение к магии. Впрочем, я подозреваю, что к подобного рода комплиментам вы уже давно привыкли.

– Как сказать, миледи, как сказать… менее приятно их слышать от этого не становится! Так чем же может помочь вам старый и к тому же бывший артефактор?

– Вы слышали о Живодере, профессор? – отозвалась я вопросом на вопрос.

– Кто же в Ланланде о нем не слышал? Страшные трагедии, без сомнения, но при чем тут?..

Я набрала в грудь воздуха и спокойной проговорила, стараясь, чтобы голос звучал ровно, уверенно и безэмоционально.

– При том, что точно такие же убийства совершались в Карваноне тридцать лет назад и имели непосредственное отношения к вашим испытаниям новой печати.

Сказала.

На несколько мгновений окружающий мир замер. Замерло как будто бы даже время, потому что с периферии слуха пропало мерное тиканье больших напольных часов. Все мое внимание сосредоточилось на артефакторе, а тот, в свою очередь, застыл изваянием, даже подбородок подрагивать перестал. С трудом разомкнув губы, он медленно и сухо произнес:

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

Что и следовало ожидать. На это у меня тоже была заготовлена речь.

– Послушайте, профессор, я здесь не для того, чтобы выдвинуть вам обвинения, не для того, чтобы вас осуждать, не для того, чтобы потребовать ответа за содеянное. Я здесь потому, что уже который месяц на улицах столицы гибнут люди. Точно так же гибнут, как гибли те, кого убивали ваши подопытные. И я должна найти убийцу. Ответьте на мои вопросы и живите дальше вашей спокойной счастливой жизнью.

Но старик повторил, пристально глядя на меня:

– Я не понимаю, о чем вы говорите. Я думаю, миледи, что вам стоит покинуть этот дом.

– Хорошо, – невозмутимо кивнула я и поднялась, тщательно оправив юбку. – Придется мне поискать собеседников на эту тему в другом месте. Думаю, газетчики, в отличие от вас будут очень рады со мной поболтать. Всего доброго, профессор Дин.

Я сделала два шага в сторону двери, и в спину мне прилетело:

– Стойте. – А потом неуверенное: – У вас нет доказательств.

– И как бы я вышла на вас спустя тридцать лет, если бы у меня их не было? – поинтересовалась я, повернувшись в пол оборота. – Вас тогда спасло лишь заступничество главы департамента. Если бы не его вмешательство, и вы, и господин Стэнли закончили бы жизнь в тюрьме, а не на лаврах почета. Сейчас за вас заступаться некому. Да, пожалуй, никто не будет поднимать дело такой давности, да еще и при том, что практически все его участники уже в могилах. Но, уверена, пресса в такой скандал вцепится зубами, особенно с учетом непростой ситуации с магией в наше время. Подумайте хорошенько, во что превратится ваша жизнь в этом уютном местечке, когда все королевство узнает, что великий ученый – хладнокровный и безжалостный убийца.

Я могла представить, о чем думал сейчас старик. В его голове сейчас рушился выстроенный идеальный мирок. Ни о какой спокойной жизни после такого скандала можно даже и не мечтать. И дело не только в журналистах, которые налетят, как рой диких ос. Нет, журналисты как налетят, так и исчезнут, погнавшись за свежей сенсацией. А вот репутация профессора в глазах всего общества будет погублена. От него отвернутся все – от бывших коллег и друзей до соседей. И это, не говоря уже о разбирательствах, которые могут последовать на государственном уровне. Вплоть до отзыва патента и потери причитающихся за него выплат.

Все это ясно было написано на вытянувшемся лице старика. В глазах его метался ужас, будто перед ним стояла сейчас не незнакомая женщина, а все призраки его прошлого, и тиканье часов в воцарившейся в кабинете тишине, звучало так, будто отмеряло последние мгновения жизни.

Я терпеливо ждала. Куда торопиться?

– Сядьте, – проскрипел, наконец, профессор. – Где гарантии того, что вы не понесете все это в газеты после нашего разговора?

– Я даю слово.

– И я должен ему верить?

– А у вас есть выбор?

– А ваш… спутник?

– Он глух и нем, – невозмутимо соврала я.

Профессор откинулся на спинку кресла, а в следующее мгновение в кабинете раздался характерный звук взведенного курка, и старик замер уставившись в бездонное пистолетное дуло.

– Но не слеп, – не дрогнувшим голосом добавила я, даже не заметившая, что ладонь старикашки нырнула под столешницу, что-то там нащупывая. Господи, спасибо! Спасибо, что послал мне такого мужчину как Кьер! – Руки на стол. И я вас внимательно слушаю.

Профессор, неотрывно глядя на господина Стивенсона, медленно пристроил сцепленные в замок ладони поверх разложенных бумаг и перевел взгляд на меня.

– Что именно вас интересует? – голос его звучал надломлено и зло.

– Для начала – что именно произошло с первыми испытаниями печати. Что пошло не так и почему?

Старик вздохнул, снова покосился на моего охранника, и заговорил:

– Мы совершили ошибку, простительную с учетом революционности открытия, – не приняли в расчет один из показателей… Вам известно, что современная печать разделяется на несколько видов?

– Да, они отличаются по направленности дара и степени раскрытия «окна».

Профессор кивнул.

– То, что для каждого типа дара необходима отдельная печать, Стэнли рассчитал сразу. Целители, стихийники, артефакторы и структурники взаимодействуют по-разному и с различными потоками магического фона. А вот степень раскрытия не была учтена. Нам понадобилось полгода, чтобы понять, в чем именно была проблема, и ещё полтора – чтобы ее решить. Вы не представляете масштабы проделанной работы…

– Я представляю масштабы совершенных убийств, – холодно прокомментировала я. – Мне неинтересны ваши заслуги перед человечеством, о них уже сказано достаточно. Я хочу знать, почему Майк Коннер и подобные ему убивали? И убивали магией, несмотря на наличие печати.

Профессор покосился на господина Стивенсона, который, очевидно, своим пристальным вниманием его теперь нервировал, нервно постучал пальцами по столешнице.

– Магия – материя до конца ещё не изученная и ее воздействие на человеческий организм куда многограннее чем это может казаться на первый взгляд. Мы привыкли считать, что «окно» позволяет магу взаимодействовать с магическим фоном на уровне физики. Однако это взаимодействие на самом деле куда глубже и затрагивает не только физическую, но и психическую составляющую человека. Все прекрасно знают, что близкий к срыву маг, который не справляется со своей магией, даже будучи по жизни крайне уравновешенным и спокойным, становится вспыльчивым, озлобленным, а сам срыв зачастую сопровождается большим количеством жертв. Это списывается на страх смерти и невозможность взять магию под контроль. Наши исследования, которые, к сожалению, обнародовать по понятным причинам мы не смогли, утверждают, что дело отнюдь не в этом.

Старик прочистил горло, вздохнул. Я же, превратившись в сплошной слух, замерла в ожидании разгадки.

– Когда что-то идет не так, магия начинает влиять не только на физические возможности человека, но и на состояние его психики. Если говорить о срывах… – он осекся на полуслове, потер пальцами лоб. – Впрочем, вас интересовали печати. Первые печати Стэнли были все одного размера, впрочем, размер, в данном случае понятие относительное, используемое в упрощенном смысле. Если такая печать перекрывала «окно» полностью, то она превосходно работала. Если была слишком маленькой, то – не работала совершенно и маг мог в полной мере продолжать пользоваться своей силой. А если она вставала впритык или зазор между краями окна и краями печати был похож на тоненькую щель – тогда и начинались проблемы.

Многоуважаемому профессору впору быть дипломатом на сложнейших межгосударственных переговорах. От мягкого слова «проблемы», характеризующего массовые убийства, а затем массовую зачистку убийц, меня передернуло. Профессор говорил обтекаемыми словами, используя абстрактные формулировки – а я видела за его словами жизни. Покореженные и оборванные жизни людей, не абстрактно-обтекаемых, а конкретных, живых. Возможно, дело было в том, что мне довелось посмотреть в слепые глаза старухи-ведьмы, и, если бы я не встретилась с ней, впечатления не были бы такими сильными. Но я встретилась и теперь с трудом смотрела на профессора без явного отвращения. Потому что за этими самыми формулировками чувствовался научный интерес, но никак не раскаяние.

– Магия продолжала просачиваться в тело мага, но при этом не в тех количествах, чтобы он мог сбросить ее, как при открытом окне. Она, в какой-то степени, «бродила» в организме, доставляя запечатанному мучительный дискомфорт, провоцируя безумие, навязчивые состояния, неконтролируемую агрессию и, как результат, убийства.

– Но если запечатанные не могли сбрасывать излишки магии, то как, в таком случае, они с помощью нее убивали? И почему это не отражалось существенно на измерительных амулетах и не оставляло следов, по которым можно выследить мага?

Профессор довольно хмыкнул, радуясь, наверное, моему верно поставленному вопросу и тому, что он может дать на него ответ. Даже сейчас для него все это было гордостью. Успешно решенной загадкой природы.

– И маги, и запечатанные – даже правильно запечатанные – очень чутко реагируют на колебания магического фона.

Да, это мне можно и не рассказывать…

– У первых, в зависимости от силы колебаний, возникают те или иные трудности с контролем потока – потому что он начинает прибывать резко, рвано, всплесками. Вторым – просто причиняет неудобство, потому что давит на печать, силясь ее смести. А те, у кого «окно» не закрыто полностью, получали в организм вброс чистой фоновой силы, не имея возможности долго его удержать или как следует преобразовать. С первой же вспышкой гнева или помутнением рассудка, сила сбрасывалась и снова растворялась в фоне. Поэтому они колдовали. И поэтому – не оставляли магических следов.

Эти слова меня немного озадачили, потому что с характером преступлений Живодера не вязались.

– По вашим словам выходит, что убийства совершались исключительно импульсивно? Запечатанные себя не контролировали? Не понимали, что делают и что с ними происходит?

– Не совсем так, – профессор отрицательно качнул головой. – Большая часть действительно, не понимала. Но как течение одной болезни у разных людей может протекать несколько по-разному, так и здесь от случая к случаю проявления психического расстройства могли разниться. Например, были и те, кто не убивал, но испытывал потребность в разрушении, острую, неконтролируемую. Одна девочка причиняла вред сама себе. Одно ясно, что расстройство это было однозначно лишено какой-либо созидательной направленности… что же касается импульсивности. Мне несколько тяжело судить. Полагаю, вы в курсе, что нам пришлось спешно избавляться от подопытных, поэтому детального исследования на этот счет проведено не было. Но я допускаю мысль, что контролировать это состояние так или иначе возможно.

– Почему:

– Я знаю, о чем вы сейчас думаете, леди Рейвен. Вы пришли, потому что думаете, что Живодер – неправильно запечатанный маг, но теперь задаетесь вопросом – а возможно ли это? Я отвечу: да, возможно, раз, как вы утверждаете, на месте убийств ощущается магия, но нет ее следов. И то, что другие убивали на срыве, на истерике, на вспышке гнева, вовсе не означает, что убийца не может быть хладнокровным и расчетливым. Видите ли, леди, все, на ком мы проводили испытания печати… скажем так, не отличались великим умом. Нам нужны были те, чьего исчезновения, при необходимости, толком никто не заметит – люди из низов, неудачники, дети из семей по двенадцать ртов, где одним меньше – и слава Богу. А они не щеголяли ни образованием, ни зачастую даже простецкой смекалкой. Поэтому я не могу вам сказать, как именно действовал бы в такой ситуации человек более чем неглупый. Психическое расстройство, сумасшествие не равны идиотизму, леди.

Прекрасно. У меня начинает складываться психологический портрет преступника: сумасшедший, но не идиот! Правда, это я и до визита к профессору подозревала…

– Если маньяк действительно запечатанный маг, то скорее всего целитель, – вторил моим мыслям старик, задумчиво потирая подбородок. – Остальных не должны интересовать человеческие органы. Хотя та девочка-артефактор… но нет, все же артефакторов я бы не рассматривал. Среди наших неудавшихся экспериментов не было целителей, к сожалению. Так что с точки зрения науки случай здесь выпал уникальный…

Разговор дал значительную пищу для размышлений и сейчас было непросто не соскользнуть в них, а удержаться на волне разговора, выжать из старого экспериментатора все сведения до капли, чтобы больше с ним уже никогда не встречаться.

– Как вообще возможно, что первая неправильно поставленная печать после ваших испытаний возникла только спустя тридцать лет? О чем это может говорить?

Профессор недоуменно пожал плечами.

– О том, что я хорошо делал свою работу? Господин Стэнли был гением, но далеким от реальности, реализовывал его гениальное изобретение уже я. И, помня о том, во что вылились первые испытания, я очень тщательно подходил и к вопросу наложения печати и к выбору тех, кому доверить это знание. В течение как минимум десяти лет, леди, новая печать ставилась далеко не каждым дипломированным артефактором. С учетом того, что снять или переставить печать нельзя, я вбивал в голову всем, что это великое спасение, но и велика ответственность. Я умалчивал вариант с сумасшествием, но достаточно было и знания того, что, если поставить человеку не ту печать, она не будет работать. И маг сорвется. И погибнут люди. Но ошибки рано или поздно совершаются. В нашем случае вышло поздно.

Профессор смотрел на меня испытующе, словно я тоже была одним из его экспериментов, и от этого взгляда мне хотелось передернуть плечами.

– У меня есть еще несколько вопросов, более практического характера. Есть ли какие-то признаки, по которым можно определить человека с неправильно установленной печатью?

– Нет. Об этом может сказать только изучение артефактором собственно поставленной печати и окна, которое она закрывает. Даже беглый магический взгляд определит только наличие печати, но не ее дефектность. А уж обычным запечатанные, правильно или неправильно, и вовсе не отличаются от других людей. Как не отличаетесь вы.

Я вздрогнула. Мне же сообщили, что он запечатал дар, как он узнал? Вопрос настолько явно читался на моем лице, что старик ухмыльнулся и, на всякий случай, не делая движений руками, кивнул на угол стола. Там на резной деревянной подставке стоял круглый хрустальный шар, похожий на шар гадалки, а внутри него клубился неспешно фиолетовый дымок.

– Это просто игрушка, леди. Один из маленьких последних капризов. Определяет наличие у моего собеседника дара, не более. Никогда не жалели о том, что вам не довелось стать выдающейся структурницей?

– Не вижу в этом смысла. Жалеть. – Я пожала плечами и, с некоторым трудом оторвав взгляд от чем-то завораживающего зрелища, вновь повернулась к профессору. – Сколько времени проходит между наложением печати и началом приступов?