Панк-Рок: устная история

Я рос в шестидесятые. Я и мой друг Деклан были абсолютными жертвами моды. Мы читали NME каждую неделю и слушали всех, кто попадал на обложку, так же и с меняющейся модой. Меня затрагивало все — все что угодно. Мне нравились как реггей с лейбла Trojan, так и прог-рок. Первый альбом Genesis был полной ерундой, но второй оказался хорошим, и в то же самое время я слушал Upsetters и все, что между ними, от Нила Янга или Traffic до Стиви Уандера. Все, что оказывалось в пределах досягаемости, я слушал, потому что сходил с ума от музыки. У меня не было никакого бэкграунда в этом деле. Мои родители не были культурными. Я не был представлен, например, джазу. Я был полным самоучкой.

PUNK FLOYD

Психоделия и длинные волосы конца шестидесятых

Хью Корнуэлл:

Когда шло Лето Любви, я работал в оранжерее садовником — это было перед поступлением в университет, и я жил дома. Я не знал, о чем они вообще говорят и чего требуют. Я был слишком мал, чтобы понимать, что именно происходило.

Чарли Харпер:

Хиппи-движение было в самом разгаре, когда я оказался на юге Франции. Люди, с которыми я тусовался, были музыкантами, и они стали петь больше Дилана и Донована. Помню, видел Пола Саймона в Скотч Хаусе на Сент-Джайлс-Серкес в центре Сохо, в фолк-клубе над пабом. Я видел много тех людей из фолк-движения. Я даже ездил в такие места, как Стокгольм: музыка там была отличная, со скрипками и все такое, они здорово опередили свое время — что-то такое, похожее на Pogues.

Я был одним из людей, побывавших на фестивале на острове Уайт, видел Who и Джими Хендрикса. В три ночи, когда вышла Джоан Баез, я сел на автобус до Лондона.[21]

Брайан Джеймс:

Хиппи-движение пришло внезапно. Мне оно вообще не нравилось! Единственной английской группой, которая меня торкала, были более рок-н-ролльные Pink Fairies. Они носили кожаные куртки и плевали на все. Они ломали забор на фестивале на острове Уайт, пытаясь попасть туда бесплатно. Я там был и ушел с главного фестиваля, потому что знал о том, что Pink Fairies организовали собственный, альтернативный тент вниз по дороге. Я специально пришел туда, чтобы послушать Pink Fairies, Hawkwind и остальную тусу с Ноттинг Хилла.

Мик Джонс:

В Лондоне многое происходило. Было стойкое ощущение, что мы находимся в центре всего этого. Для нас все было экзотикой: мы были молодыми ребятами, и, видя, как одеваются Stones, пытались им подражать, одеваясь в «вареные» футболки и шарфы странных цветов!

Я передвигался по Лондону сам по себе с очень молодого возраста. Лет в шесть-семь я начал ходить в кино. Я покупал «Ред Ровер» и ездил по Лондону.[22] На меня никто не давил, как, например, давили на моих друзей их родители.

Я начал ходить на концерты, когда мне было двенадцать лет. Первыми концертами для меня стали бесплатные выступления в Гайд-парке: Nice и Pretty Things. Было еще несколько до того, как там сыграли Stones.[23] Я бывал повсюду, чтобы посмотреть на выступления групп — это было тогда главным в моей жизни.

Кэптен Сенсибл (The Damned: бас и лидер-гитара, также соло: вокал):

Я рос в «Коста дель Кройдон». Мне всегда хотелось стать байкером. Я считал, что у Стива Марриотта великолепный голос, однако у меня была проблема со Small Faces все мои школьные годы. Из-за того, что мне хотелось иметь мотоцикл и кожаную куртку с нашивками на спине, мне приходилось притворяться, что я слушаю Эдди Кокрана и все такое подобное, когда я разговаривал со своими приятелями-байкерами, хотя мне нравились Who и Small Faces.

Я был вполне вменяемым, пока не услышал «See Emily Play».[24] Я четко помню, как однажды шел в школу, слушая Тони Блэкберна по утреннему шоу, — у меня был маленький транзистор. Помню, я опаздывал в то утро и слушал приемник, прижав его плотно к уху. И тут эта невероятная психоделия, прекрасная мелодия, абсолютная английская песня! Я сел на чей-то забор, наплевав на то, что опаздываю и на предстоящее наказание. Я был пронзен этим звуком. Эта песня произвела на меня глубокое впечатление и навсегда изменила мою жизнь. В тот момент я понял, что математика и черчение не для меня. После этого я вернулся домой и стал доставать своих родителей, чтобы они купили мне гитару.

То, что случилось с Pink Floyd, — трагедия. Мне почти стыдно признавать, что они мне нравились, однако, когда у руля стоял Сид Барретт, это была абсолютно другая группа, в отличие от того, кем они стали потом. Никакого неуважения к агентам по продаже недвижимости — когда-нибудь, возможно, мне придется иметь с ними дело — но они стали роком для агентов по продаже недвижимости. Сид Барретт никогда не выглядел как банковский менеджер! Если бы ты зашел к Сиду на чашку чая, то это могло бы изменить твою жизнь!

Мик Джонс:

Я ходил на многие концерты. У меня не было какого-либо предубеждения вообще. Если уже выступала какая-то группа, то этого было достаточно — мы ходили в Раундхаус на большое событие под названием Implosion — Hawkwind, много других андеграундных групп. Это был 1970 год. Еще мы ходили в Марки, послушать Blodwyn Pig, такие вот вещи.

Это было потрясающе. Я помню, насколько там было громко, и когда на следующий день шел в школу, в ушах у меня звенело. Я ничего не слышал. Теперь я глухой и на голову больной!

Наверное, я был крутым пацаном, однако себя таким не считал. Был еще один парнишка, тусовавшийся там же, его звали Ник Лэйрд-Клоус, сформировавший потом группу Dream Academy. Он был дружком Джефа Декстера. Примерно моего возраста, и мы пересекались в те времена в Раундхаусе, потому что Джеф Декстер был там одним из диджеев. Другим был Энди Данкли. Они крутили андеграундные и привезенные из Штатов пластинки. В Лондоне было несколько музыкальных магазинов, особенно на Беруик-стрит, где они могли покупать импортные пластинки и можно было достать новую музыку из Америки.

Мои волосы были очень длинными, настолько, что в школе на меня постоянно наезжали: «Постригись!» Они отрастали и отрастали, и в том возрасте тебе было наплевать на все. Меня долгое время знали как Мелкого Мика. Я тусовался со старшими ребятами, и они не понимали, что этот маленький пацан здесь делает. Я был абсолютным, законченным хиппи. У меня были длинные волосы, и я танцевал, как идиот, и все такое прочее. Это было так здорово!

Тони Джеймс (London SS, Chelsea, Generation X, Sigue Sigue Sputnik: бас-гитара):

Я слегка слетел с катушек, когда присоединился к группе, исполняющей только номера Mahavishnu Orchestra.[25] Я понял, что играю 13/8. Самым большим моим увлечением того времени было прослушивание радио-шоу Джона Пила, где можно было услышать East Of Eden, Family, Blodwyn Pig — всю классику английского андеграунда того времени. Мик Джонс любил такую же музыку. Он знает все группы. Я его спрашиваю, мол, как насчет Blodwyn Pig? А он: «Отлично! Джек Ланкастер, два саксофона одновременно». Мы оба из одной и той же эры.[26]

Мне нравились Led Zeppelin и Stones, а Hot Rats Фрэнка Заппы был первым альбомом, который я купил. Мне тогда было что-то около шестнадцати, в конце шестидесятых. Первыми живыми выступлениями, на которые я попал, были Deep Purple и Taste на Ил Пай Айленд, и мне просто снесло крышу. Это был момент, через который ты проходишь, озарение, и ты смотришь на эти команды и думаешь: «Я бы хотел быть там, с группой, а не в толпе». Ты видишь свою судьбу. Я учился играть на укулеле, потому что это была единственная вещь со струнами, которую смог найти дома. Потом у меня появилась старая акустическая гитара, у которой было натянуто только четыре струны, потому что я хотел стать бас-гитаристом — мы тут же собрали в школе свою команду.

Кэптен Сенсибл:

Я искренне считаю, что все, что люди слушали, когда они были детьми, остается с ними навсегда. Я был избалован группами Move, Kinks, Who и Small Faces.[27] Это была поп-музыка, но, черт побери, они писали собственные мелодии, они были вульгарны, и они могли играть живьем. И они не были красавчиками — большинство из них были опасными психами. Откуда могли бы сейчас появиться такие люди, интересно знать, при нынешнем режиме, при этих «Х-Факторах» и рекорд-компаниях? У нас никогда не появится Crazy World Of Arthur Brown! Никто нынче не выйдет на сцену с горящими волосами, распевая «я бог адского пламени!» Это трагедия для каждого молодого меломана. Такого уже не случится.

Гитлер начал заниматься политикой, потому что никто не воспринимал его как художника. «Я — гений. Ну, бля, подождите, я вам теперь устрою…» Вот как поступают ненормальные.

Я отрастил длинные, насколько возможно, волосы, и у меня была кожаная куртка, а в конечном счете появился и мотоцикл, и мы дрались с модами время от времени. Разок, в Дримленд, в Маргейт, все было очень серьезно.[28] Я не большой фанат кулачных боев и я также не был очень хорош, когда дело доходило до снятия головки цилиндра! Масло было повсюду… На помощь!

Глен Мэтлок:

Мне было шестнадцать, когда я начал ходить на концерты. Одним из первых концертов, куда я пошел, был бесплатный концерт в Гайд-парке, когда хедлайнерами выступали Grand Funk Railroad, но я на них не остался. Я пришел посмотреть на Humble Pie, которые их поддерживали, вместе со 100 000 других зрителей. Все ушли после двух или трех песен Grand Funk Railroad. Они были слишком разрекламированы.[29]

Тони Джеймс:

Я ходил на бесплатные фестивали в Гайд-парке. Я видел такие группы, как Grand Funk Railroad, Canned Heat. Мик тоже ходил на все эти концерты, хотя в то время мы друг друга не знали. Мик и я, мы оба помним, как увидели Ника Кента на одном из этих концертов и думали о нем как об иконе, потому что мы читали Sounds и NME в то время. Вокруг этих газет возникла большая культура. Я читал статьи таких журналистов, как Ник Кент и Пит Эрскин, этих великих писателей, полностью сформировавших поколение. Культ NME многое значил в наших жизнях.

Мик Джонс:

Это были славные деньки. Когда группы приезжали в какой-нибудь ночной клуб типа «Трамп» в Уэст-Энде, мы поджидали их снаружи, а потом пытались проскочить внутрь с ними. Нас частенько выпроваживали, но однажды мы проскользнули вместе со Stones, прямо за Билли Престоном.

Когда Stones играли в Гайд-парке, есть фото, сделанное кем-то из газеты Daily Mirror или еще какой-то, на котором я могу выделить себя в толпе. Гай Стивенс был на сцене.[30] Я потратил целый день на то, чтобы протиснуться в первый ряд, пока не уперся в ограждение. Я был в двух футах от сцены, и на меня посыпалось множество бабочек, которые не смогли выжить.[31] Во время исполнения «Sympathy For the Devil» на сцену вышло множество африканских барабанщиков. Это было потрясающе.

Джин Октобер (Chelsea: вокал):

Когда мне было семнадцать, я ходил в ночные клубы в Уэст-Энде под «черными бомберами» и «синенькими».[32] В тех клубах обычно был только музыкальный автомат в углу, а в этих автоматах не было ничего, кроме Tamla Motown. Я видел Stones в Гайд-парке — мы целую ночь протанцевали в клубе, а потом кто-то сказал: «Стоунз играют бесплатно». Там собралось очень много народу. Мы пришли туда, и это было просто здорово. Они только что выпустили «Honky Tonk Woman». Помню, за несколько дней до этого мне сказали, что бедняга Брайан умер, и это было ужасно, потому что именно Брайан был настоящим Stones.

Чарли Харпер:

Мы собрали нашу первую группу где-то в 1970-м — мы играли рок и r'n'b. Мне всегда нравились вещи с Западного побережья — я знаю, что Кэптен Сенсибл в восторге от музыки типа Nuggets.[33] Я играл тогда в нескольких разных группах. Некоторые были очень странными. Я даже играл в группе с духовой секцией. Нас вроде как даже заметили на Олд Кент Роуд. Мы были бы очень популярными, но духовая секция вся ушла в университет, вокалист заключил контракт, ну вот, собственно, и все. В той группе я играл на бас-гитаре.

Еще у меня была группа под названием Charlie Harper's Free Press. Это была практически хипповая группа и немножко r'n'b. У барабанщика была подружка, игравшая на скрипке. У нас был заключительный номер, называвшийся «Willie the Pimp», а еще мы играли кое-что из Бифхарта, например, «Electricity». Вещь U.K. Subs «I Live In A Car» происходит из середины семидесятых. Когда Subs стали популярными в эру панка, кто-то из NME сказал: «Эта музыка пошла от Sex Pistols». Но на самом деле наши вещи вышли из Kinks, Заппы, и Бифхарта. Это была позиция — настоящее панковское отношение.

Пенни Рембо:

Изначально, в шестидесятые, я не многое знал о хиппи-движении. Для меня была большая разница между американским и английским движением хиппи. Американское движение по большей части основывалось на том, чтобы быть поближе к земле. Я посетил Мендосино, большой хиппи-центр, в 1972 году. Там все основывалось на выращивании здоровых продуктов и самодостаточности. Английский хиппизм был более урбанистичным, люди тусовались, курили траву и принимали кислоту. Лично мне, когда я приехал в Америку, интересным показался один элемент — самодостаточность.

Я переехал в Дайал Хаус в 1967 году. Никому не был интересен дом в сельской местности в то время. Он быстро преобразился. Я по-прежнему преподавал два-три дня в неделю. Люди приходили и уходили. Идея открытого дома пришла после просмотра фильма «Гостиница шестого счастья»: все эти китайские путешественники могли останавливаться в разных местах и не платить за это. Их кормили, и они рассказывали истории. Мне понравилась идея молодежного хостела, куда ты мог прийти и остановиться на время. Я жил там вместе с двумя другими лекторами арт-школы, но им не нравилась идея открытых дверей для всех, поэтому они ушли. Я был сам по себе пару недель, а потом просто прорвало.

Было странно наблюдать за тем, как приезжают люди. Уолли Хоуп был одним из них, и он стал важным персонажем в нашей истории. Он был другом кого-то из местных молодых ребят, которые считали, что дом был бы хорошим местом, чтобы потусоваться и покурить траву, что, конечно же, они не могли сделать, поскольку в то время у нас был жесткий запрет на алкоголь, наркотики и кофе. В тот период мы были очень правильными, отчасти по очень разумным причинам, связанным с законом. В противном случае мы не выжили бы и десяти минут. Копы навещали нас регулярно, чтобы посмотреть, как мы себя ведем, потом выпивали чашку чая и уходили.

Как-то мы сидели в саду, году в 1974-м, и у Уолли появилась идея свободного фестиваля Стоунхендж.[34]

Уолли арестовали на этом фестивале. Его дело стало показательным. К тому времени, когда нам, наконец, удалось к нему пробиться, с момента ареста прошло довольно много времени, и он был почти невменяемым, поэтому мы так и не добились от него никакой информации об аресте и о том, что именно ему шьют. Еще его арестовала военная полиция, а не обычная, криминальная, а это уже неслыханное дело. В общем, все оно дурно попахивало и было шито белыми нитками. Мы не смогли найти никаких фактов и улик, потому что их просто не было в открытом доступе.

Потом я год занимался расследованием его смерти, пытался хоть как-то прояснить ситуацию. И мне не кажется, что когда-нибудь я смогу что-то понять о случившемся. Я пришел к выводу, что возможно его убили — определенно его убило государство, напрямую убило или же он умер оттого, что ему не предоставили медицинскую помощь. Именно государство сделало это с ним, и это заставило меня понять, что того, что я делаю, недостаточно, и что мне нужно встать и бороться. Уолли был очень важным человеком в моей жизни, и его смерть похоронила всякую идею о том, что я нашел это прекрасное место и могу поделиться им с другими, наивную веру в то, что если ты хороший человек и ведешь правильную жизнь, то этого достаточно. Уолли был частью этого, и его смерть показала, что всего этого недостаточно и что мы были уязвимы. Сейчас, по прошествии многих лет, странно думать, что я не знал о том, что государство может быть столь злобным по отношению к кому-то настолько невинному. Он бы и мухи не обидел.

Джи Ваучер (оформление обложек и буклетов Crass):

В самом начале я просто любил музыку — это было частью взросления и становления голоса. Может быть, даже не подозревая об этом, Beatles были частью огромного голоса юности, противостоящего обществу. Под конец они, конечно же, понимали, что делают. Особенно Джон, Йоко и Джордж. И на меня более глубокое впечатление произвели их поздние работы. Конечно, нужно помнить, какие еще имена были на слуху: Уорхол, Раушенберг, Хокни, Шенберг, Бриттен, Дилан, Сартр. Должно быть, для тех, кто родился после 1968 года, непросто представить себе мир, в котором у молодых нет права голоса. Потом пришло время хиппи. Движение хиппи означало самовластие. Возвращение обратно собственной автономии, либо изучение того, как лечить самих себя, как есть и оставаться здоровым, как высказываться и выражать свои чувства, как избавиться от ролей полов, в которые нас загнали, все эти вещи и еще больше, идущие вместе с самоуправлением. Конечно же, все мы знаем, как движение хиппи потерялось в собственной заднице и самоуничтожении. Однако люди забывают или не понимают, что у целого поколения открылись глаза. Это был властный голос, уничтоженный тяжелыми наркотиками, которые бесперебойно поставляло американское правительство — вот таким вот эффективным было движение.

Поли Стайрин (X-Ray Spex: вокал):

Я была абсолютной хиппушкой. Может, само движение хиппи и умерло, но много ребят моего возраста были пост-хиппи, типа нынешних постпанков. Я ездила на Аллена Гинзберга в Бат. Я занималась этими хиппистскими штуками какое-то время и делала это без дураков: купалась в водопадах, жила в папоротниках. Я ночевала на земле однажды до самого прихода холодов. Я познакомилась со множеством творческих людей, затем временно поселилась в Бате. Я стала работать с Бат Артс Уоркшоп, которые были ближе к искусству, чем к хиппи. Это была группа ребят из публичных школ, которые катались в Гималаи и приезжали обратно в Бат со всеми своими кальянами и длинными дредлоками, пытаясь имитировать йогов.

Дон Леттс:

Любая контркультура адаптируется, и следующим движением становится реакция против предыдущей контркультуры. Хиппи, надо отдать им должное, продержались довольно долго, намного дольше панк-рока, но эта тема стала такой, что люди, пытавшиеся врубиться в это, не понимали изначальной идеи. Они носят клеши и курят траву, и это часть этой сраной динамики, всего лишь часть! И это все становится тем, против чего бунтует следующее движение; тебе практически необходимо, чтобы это происходило. Нужно стать больным, прежде чем ты начнешь принимать лекарство, чтобы вылечиться.

Глава 2

1970/74: Глэм-рок и другие революции начала семидесятых

Несмотря на представленную критиками рок-историю, ранние семидесятые были весьма плодотворным временем для музыки, возможно, даже в большей степени, чем священные шестидесятые. Расти в те времена было действительно интересно: каждую неделю на Top Of The Pops показывали множество глэм-рокеров, с громыханием пробивающихся на верхние строчки хит-парадов. Поборники чистоты жанра с презрением наблюдали за тем, как сначала Марк Болан, затем Дэвид Боуи, за ними Slade и менее яркие имена примкнули к глиттеру. Середина семидесятых была так же благоприятна для экспериментального рока вроде Roxy Music и немцев Can (главным светочем на краут-рок-сцене), что послужило благодатным источником вдохновения для грядущего поколения. Скомбинируйте все это с паб-роком, кое-какими терпимыми актами прог-рока и поднимающейся реггей сценой, и вы легко увидите, что ранние семидесятые были далеко не настолько скучным периодом в музыке, как это пытаются изобразить эксперты.

И так же в этот период состоялось легендарное выступление New York Dolls в программе Old Grey Whistle Test, после которого ведущий программы Уисперинг Боб Харрис не смог скрыть своего потрясения в один из этих классических моментов разрыва между поколениями. Dolls, как и Stooges, продвинули границы еще дальше, сделав музыку еще громче, еще вульгарнее и грубее, чем это делал кто-либо до них. Dolls были жующими жвачку, раздолбанными нью-йоркскими супершлюхами на высоких платформах с мерзким вызывающим поведением.

Игги Поп был плохим ребенком из Детройта, который собственноручно, в конце шестидесятых, толкнул рок-н-ролл еще дальше к пропасти нигилизма, которая впоследствии выплеснула панк-рок. Без суперперформансов Игги и двухаккордного рычащего рок-н-ролла Stooges, панк никогда бы не появился. Игги Поп абсолютно точно является крестным отцом панка.

Как ни странно, в конце семидесятых, к нему относились как к потрепанному жизнью неудачнику, Stooges вообще игнорировали, и его звезда была далеко от зенита.

В Англии будущее панк-поколение торчало от глэм-роковых нео-панк-групп и приходило к согласию о смерти шестидесятых, десятилетия, бывшего столь многообещающим, но скатившегося в болото наркотиков и джинсы. Если бы панк должен был бы быть местью хиппи (получивших желаемую революцию, хотя и в извращенной форме), тогда в начале семидесятых шло постепенное нарастание звука сплачивающегося поколения, искавшего свой путь в поп-мейнстрим.

И постепенно все начало срастаться, на Кингз Роуд или в маленьких городках по всей Англии, везде, где мечтатели с сумасшедшими глазами продвигали глэм чуть дальше, приправив его Игги, и начали плавить рок-н-ролл. К 1974 году все ключевые игроки уже начали брать в руки инструменты или глядеть чуть дальше, чем просто коллекционировать пластинки или наблюдать за происходящим.

ЛОМАЯ ЗАБОРЫ

Андеграунд семидесятых

Пре-панк-андеграунд был солянкой из фестивалей, пост-хиппи и нео-прогрессива. Он был выкидышем шестидесятых — недооцененный период экспериментаторства, идеализма и ненормального рок-н-ролла. Революционные идеи витали в воздухе, пока поколение пыталось нащупать выход из похмельного состояния, оставшегося после шестидесятых, и создать собственный шум в мешанине длинных волос и расклешенных джинсов.

Рэт Скэбис:

Я любил посещать фестивали — джазовый и блюзовый фестиваль в Рединге, когда туда еще никто особо не ходил — или ходил в Lyceum на такие группы, как Family. Роджер Чепмэн — он был просто потрясным. В его исполнении было много злости. Caravan тоже были хорошей группой. Они были очень умными, играли очень странно. В те времена музыканту приходилось делать такие вещи.[35]

В 1970-м я в одиночку поехал на фестиваль на острове Уайт. Мне было четырнадцать. Я видел Ten Years After, Майлза Дэвиса, The Doors, Тайни Тима и Джими Хендрикса. Это были те еще выходные. Вудсток уже прогремел, и все просто умирали, чтобы что-то подобное произошло в Европе, дабы показать, что любовь, длинные волосы и клеши тут тоже могут прижиться. Это было очень познавательное время. Была политическая обеспокоенность ситуацией во Вьетнаме. На фестивале я помню, как французские анархисты в кожаных куртках и солнцезащитных очках ломали ограждение в знак протеста против того, что фестиваль не был бесплатным. На фоне этого играли все эти легендарные группы шестидесятых. Только недавно я понял, насколько познавательным оказалось для панка это ломание заборов!

Кэптен Сенсибл:

Я попытался доехать автостопом до острова Уайт, чтобы посмотреть на Джими Хендрикса, когда торчал на одном из этих ужасных семейных выходных в Херн Бей. Когда ты подросток, тебе меньше всего хочется быть с родителями на выходные! Как раз шел фестиваль на острове Уайт, и я добрался до Кентербери, а дождь все шел, и шел, и шел. Никто не хотел меня подбросить. Думаю, я, наверное, выглядел неопрятно, с длинными волосами и байкерскими нашивками на спине кожаной куртки. Было около девяти утра, и никто не хотел меня подбросить, так что я автостопом добрался обратно до Херн Бей, где продолжил свой дурацкий отпуск. Я так и не увидел выступление Хендрикса. Что для меня ужасная трагедия.

Когда начались семидесятые и я стал достаточно взрослым чтобы ходить на концерты, только небо было мне пределом. Я ходил на все концерты, какие происходили в то время — от Blodwyn Pig и Keef Hartley Band до Status Quo. Даже Quo были хороши в начале семидесятых.

Иногда я ходил в Фейрфилд Холлс. Там было более культурно. Там играли такие группы, как Pentangle и Nice. Однако я предпочитал Грейхаунд через дорогу. Я знал, как можно пройти через кухни, поэтому не платил за вход. Иногда я, правда, получал по морде от вышибал и меня выбрасывали на улицу с черного хода.

По-настоящему меня впечатляли группы, в которых был дух, некая порочность. В особенности мне запомнился концерт Pink Fairies. У них было два ударника — Твинк и Рассел Хантер.[36] Твинк, похоже, был в одном из своих загулов в то время, потому что он оказывался повсюду. Оба барабанщика не могли найти общий ритм и удерживать его, и Расс выскочил из-за барабанов и врезал Твинку по роже. Я подумал: «Твою мать, да я бы сам заплатил, чтобы посмотреть на такое!» (Смеется.) Я думал, это поразительно! Многие поп- или рок-группы, такие прилизанные и глянцевые, — они стараются прикрыться глянцем. Когда я увидел, что это реальные люди, у которых могут быть кризисы и нервные срывы на сцене, я подумал, что это потрясающе. Каждый раз, когда я видел группу, явно демонстрирующую признаки личностных дефектов, я следовал за ними. Мне даже нравился Элвин Стардаст — он был безумен как шляпник![37]

Прог-рок был моей темой. Трагедия в том, что ты не можешь признаться в своей любви к прог-року! Все думают, что тебе нравится Рик Уэйкмэн, Фил Коллинз, Yes и Genesis, и прочее дерьмо, раздутые динозавры, которые играли двадцатиминутные барабанные соло и пели песни о эльфах и феях, Рыцарях Круглого стола и прочем дерьме, которое не имело никакого отношения ни к одному человеку в реальном мире. В семидесятые была нереальная безработица, и слушать пластинку о феях с двадцатиминутными барабанными соло было вовсе не так уж прикольно.

Но были и потрясающие прог-роковые группы, достойные того, чтобы их открыли заново, типа Groundhogs. Они были сырыми и пели о реальных вещах. Они были пропитанными злобой! Тот самый чувак, их лидер, Тони МакФи, был очень страстным насчет всего этого. Это чувствовалось по его текстам и гитарной игре. Он был британским Хендриксом. Когда ты встречаешь своих героев, некоторые из них оказываются козлами, но только не он. Мы ходим вместе попить хорошего эля. Он чертовски отличный мужик.

Hawkwind были отличными, однако для меня Groundhogs все равно были лучше, ну и еще Egg. Они были вроде как прогрессивными, с органами и псевдо-классикой. Именно после них я полюбил 20-минутные пьесы и расширенные риффы. Они отправляли твой разум в небольшое путешествие. Они были потрясающими в том, что делали. Они не были дерьмом. Трудно определить, что дерьмо, а что нет, но они определенно им не являлись.

Роб Ллойд (The Prefects, The Nightingales: вокал):

Hawkwind? Я их просто обожаю. До сих пор. У меня и Пола была такая идея несколько лет назад, создать трибьют-бэнд Hawkwind и устроить прослушивание на место Стейсии![38]

Меня растил отец, а он был очень строгим. В начале семидесятых мне очень хотелось иметь расклешенные штаны и длинные волосы, но он не разрешал. В школе, когда я стал постарше, частью формы были белые рубашки, а у меня были постоянно серые рубашки, и оттого, что надо мной все прикалывались, я попытался прикинуться, что это был мой выбор, мол, я просто не хочу быть таким, как вы, ну типа того, и все потому что у меня не было длинных волос и прикольных шмоток. Я постоянно выглядел не в тему на концертах Hawkwind. Когда я увидел эти новые панк-группы, я подумал, что уже давно так выгляжу. Все мои подростковые годы я выглядел как один из Subway Sect, но мне хотелось выглядеть как Лемми!

Гэй Адверт:

Когда я впервые услышала «Silver Machine» Hawkwind, то подумала: «Ух ты!» До сих пор эта вещь отлично слушается.

Лемми:

Все в Hawkwind очень злились от того, что мне досталось петь «Silver Machine». Но для них она звучала не в том ключе, так что я и получил эту работу. Я только присоединился к группе и уже пел их единственный хит. Это не очень помогло нашим отношениям…

Рэт Скэбис:

Послушайте «21st Century Schizoid Man» King Krimson — я ненавижу сам альбом, но этот трек просто фантастический! В каждой группе находился один трек с той энергией, которая мне нравилась. Иная песня и у Status Quo случалась ничего себе так. У Cream был Джинджер Бейкер, и я его слушал, а позже он организовал Ginger Baker's Air Force. Хорошее барабанное соло — вещь редкой красоты. Не много их было хорошо сконструировано. Это самовлюбленное к себе отношение в Emerson, Lake and Palmer меня оттолкнуло.

Линдер Стерлинг (художник, фотограф. Ludus: вокал):

Моя семья перебралась из Ливерпуля в Уиган, когда мне было девять. Саундтреком к моей юности стала смесь из Уиган Казино, прог-рок и фолк, очень плодородная почва для моих будущих музыкальных увлечений.[39] Мне всегда нравилось смешивать несмешиваемое, и столкновение Джоан Баез с Mistura имело свою странную прелесть. Думаю, Эдгар Броутон некоторое время был где-то на заднем фоне: «О, Афродита, в твоем просвечивающем ночном халатике…»[40]

Мик Джонс:

Я также ходил в Парламент Хилл Филдс, где проходили ночные выступления, бесплатные концерты — Soft Machine, Taste, Edgar Broughton Band — мне все это очень нравилось. И еще Yes, когда они были все еще неплохой группой, до «Tales From Topographic Oceans».[41] Они были обычной группой в начале своей карьеры. Это были представители того самого альтернативного стиля жизни и андеграундной прессы. Мы также смотрели на Америку и видели, что происходило там, и старались быть похожими на них здесь, с нашим угольным отоплением и чашкой чая в двенадцать часов, когда выключался телевизор! В те дни можно было попасть в тюрьму из-за одного косяка. Многих упекли за решетку за еще меньшие проступки. Теперь надо хорошо постараться, чтобы туда попасть — это потому, что стандарты сильно упали.

Кит Левин (The Clash, Public Image Limited: гитара):

Я всегда был меломаном. Когда мне было восемь, я торчал от ска, рокстеди и скинхедов. Когда мне было девять-десять, я слушал The White Album, начинающийся хеви-метал, Led Zeppelin и всякое такое, о чем тогда много писала пресса. Все это сложилось в мою любовь к группе Yes. Я делал много нехороших вещей, например, не ходил в школу. Вместо этого я работал на фабрике, хотя и не имел права по возрасту — это было нелегально. Надо мной постоянно прикалывались, потому что я был самый молодой. А я спорил с теми, кто торчал от Humble Pie. Я им говорил: «Yes — вот это да! Стив Хау, бля, величайший гитарист в мире». Я так сильно на них торчал, на их музыке, хотя мне было плевать на Джона Андерсона. Не то чтобы я торчал от Emerson, Lake and Palmer или любой классик-роковой группы, которую вы назовете. Я торчал от Yes! Я кайфовал от Стива и еще Рика Уэйкмана, потому что он написал Six Wives of Henry VIII.[42]

К тринадцати годам я уже неплохо играл на гитаре. Я попросил пару дружков моей сестры научить меня нескольким вещам. Я научился за день: еще утром я не мог играть, а уже вечером играл мелодию как хренов гитарист. Я упросил одного из чуваков оставить мне его акустическую гитару. Потом выжал из нее все, что мог. Я торчал от музыки, но еще и работал, будучи пацаном.

Я сходил на пять концертов Yes подряд в лондонском Rainbow. Это был их английский тур Tales From Topographic Oceans — самого худшего из их альбомов. Это был их лучший состав: Алан Уайт, Рик Уэйкман, Стив Хау, Крис Скуайр и Джон Андерсон. Я просто как на небеса попал на тех концертах!

Под конец я уже не ходил. Я просто тусовался в Rainbow и постепенно стал помогать на сцене. Потом я обнаружил, что на них работает один из ребят из моей школы. Он меня терпеть не мог, но я спросил их, не нужна ли им помощь в туре. Они сказали, что я мог бы работать с этим парнем, Нуну, который был роуди Алана, помогал ему с барабанами. Моей работой было чистить тарелки и настраивать рабочий барабан. Я сидел рядом с Аланом и смотрел, как он играет. У него имелся каждый возможный аналоговый/акустический ударный инструмент, какой только можно себе представить, включая Moog drum (он подключается к синтезатору «Минимуг» и может издавать какие угодно звуки). Это было просто невероятно наблюдать за твоей любимой группой, которая была признана лучшей группой в мире и из-за которой ты ссорился с людьми.

Роб Ллойд:

Первой группой, от которой я зафанател, были T. Rex, но я также слушал и другую музыку. Знаю, это прозвучит умно после всего, что было, но я очень подсел на краут-рок и Stooges, MC5. В общем-то, я был в правильном возрасте в начале семидесятых: T. Rex, затем Боуи, а Боуи говорил о Velvets и Игги, так что я открывал и их для себя.

Еще был прогрессив-рок и все такое подобное. Вот вам абсолютно правдивая история. В школе была одна девчонка и она мне очень нравилась. Я попробовал с ней познакомиться, но она посчитала меня ненормальным, сказав: «Вы хорошо сойдетесь с моим братом. Ему нравится такая же музыка, как и тебе. Тебе стоит прийти к нам домой как-нибудь». Я подумал: «Не вопрос — мне этого и надо!»

В общем, я пошел к ним домой. Она никогда не хотела ничего со мной мутить, зато я познакомился с ее братом, который был чуть старше меня. Он приносил все эти пластинки из Уолверхэмптон Рекорд Лайбрэри, и это было просто круто — Beefheart, Faust, Can, Amon Duul и все такое прочее.

Мы сидели как маленькие дети, думая, что мы очень крутые, потому что слушаем такую странную музыку. В подобную музыку врубалось очень мало людей. Все остальные были длинноволосыми чуваками, слушающими Grateful Dead и Doobie Brothers. Иногда мы ходили на вечеринки и выглядели там как придурки, потому что отец не разрешал мне носить длинные волосы или платформы. Мне даже это нравилось, потому что мы выглядели так, будто мы сами были из некой субкультуры. Мы с Дейвом кайфовали от этой германской музыки и от всяких странных вещей. Так просто пластинки было не достать — они в основном были импортными. Наверное, был какой-то офигенный персонаж, который закупался для Уолверхэмптон Рекорд Лайбрэри! Я всегда буду ему очень признателен. Странно, как может кто-то, кого ты в жизни не видел, быть важной частью твоего образования. Возможно, Пил тоже крутил те же вещи — я не уверен.

Стив Северин:

Мне никогда не хотелось быть меломаном и до сих пор не хочется. В результате все мои влияния черпались из различных форм искусства. Меня естественным образом притягивают все, у кого уникальное видение и кто неизменно верен себе. Уильям Берроуз, Пол Шредер, Ино, Фрэнсис Бэкон, Жан Жене, Гленн Бранка, Игги Поп, Нино Рота, Дэвид Линч и многие другие затронули меня так, что это придало очертания моим словам и музыке.