Помоги проекту - поделись книгой:
— Но меня никто не пытался утащить, и никто не возвращал, — тихо напомнила я. Но что бабка, что девчонка сразу будто нацепили на себя бесстрастные маски. Таким пустым взглядом смотрят на предмет мебели, на мелькнувшую птицу за окном. Если бы они заткнули руками уши и принялись бы во весь голос болтать, только чтобы меня не слышать, и то было бы менее обидно.
Когда я поднялась, чтобы уйти, старуха даже не сдержала вздох облегчения, хотя явно испытывала уколы совести. Но было что-то гораздо более весомое, чем совесть, что заставляло пожилую женщину поступать именно так, а не иначе. Галка с сочувствием смотрела на меня, но, когда она попыталась пойти проводить меня, бабка цепко схватила внучку за запястье и удержала, и девочка не стала сопротивляться. И шанс получить хоть какую-то помощь от Галки был упущен.
Закрыв за собой калитку, я обернулась и заметила в окне два лица, внимательно наблюдающих мой уход. Я сдержала порыв помахать им рукой. На девчонкином лице было написано сочувствие и одновременно жадное любопытство, как у зеваки, глазеющего на жертву катастрофы. Лицо старухи словно окаменело. Как только она заметила, что я смотрю на них, то немедленно отпрянула от окна и даже занавеску задёрнула, а потом оттащила упирающуюся внучку. Только сейчас до меня внезапно дошло, что я так и не узнала, как зовут бабушку Галки. Она словно отстранилась от меня, не спросив ни моего имени и не назвав своего. Отстранилась как от какой-то заразной. И вообще они старались при мне не упоминать не то что фамилию, но и своих имён. А то, что я знаю, как зовут внучку, бабушку совсем не обрадовало. Будто я какая прокажённая или могла навести на неё порчу. Это было очень горько и обидно, потому что несправедливо.
Меня неожиданно накрыл прилив злости. Я им ничего не сделала! Хотелось швырнуть им в окно камень, сломать калитку, порушить чего-нибудь. Но вместо этого я только покрепче сжала руль велосипеда.
Прежде чем отправиться в обратный путь, я зашла в магазин за продуктами. Продавщица, изнывающая от жары и безделья за прилавком, улыбнулась мне, как старой знакомой, и приветливо констатировала: «Чё, без мамы приехала?» Я смогла только молча кивнуть, сглатывая неожиданно образовавшийся в горле комок и изо всех сил стараясь не разреветься, потому что слёзы сразу подступили к глазам.
Эта продавщица пахла потом и пивом, была такая живая, беспечная, что у меня против воли поднялась волна ненависти к ней, да и ко всей деревне вообще. Моя-то мама неизвестно где. То есть это мне неизвестно, а местные точно знают. И продавщица эта развесёлая знает. Скажи ей сейчас про свою беду, может, вообще вытолкает взашей из магазина…
Стараясь изо всех сил сохранить вежливость, я купила, старательно подсчитывая в уме траты, сосиски, хлеб, овощи, моток красной ленты, десять коробков спичек, и тут мой взгляд остановился на хипповском сарафане, в котором ушла мама…
Всё здесь, куда бы я ни пошла, на что бы ни посмотрела, напоминало о моей беде.
— Сколько стоит этот сарафан? — вдруг вырвалось у меня.
— А,
— Всё равно. Дайте самый маленький.
Золотой зуб аж сверкнул, когда продавщица, схватившись за бока, расхохоталась.
— Самый маленький! — передразнила она меня. — Это ж мамка твоя купила, у неё поспроси пофорсить. А то ж остальное на таких, как я.
Она любовно погладила себя по крутым бокам, украшенным воланами, явно одобряя свой обширный размер. На толстых пальцах поблескивали кольца с массивными камнями.
У неё было хорошее настроение. Почему бы и нет. У неё никто не крал маму.
Умом я понимала, что тётенька совсем не хотела меня обидеть, но всё равно чувствовала себя именно так. Раздражала её жизнерадостность, её золотой зуб, воланы на фартуке, терпкий запах пота, громкий голос.
Тут в магазин зашёл какой-то дядька, явно из местных, и продавщица мгновенно забыла обо мне, переключив всё своё внимание на более перспективного покупателя.
Я очень сухо попрощалась и, не получив ответа, вышла из магазина. Приладив пакет с продуктами на багажник, отправилась обратно в Анцыбаловку, с силой нажимая на педали велосипеда, словно вымещая на них свою злость.
Никому не было до меня дела. Никому не было со мной по пути.
И всё же на краю деревни я остановилась и осмотрелась. Где-то здесь были целые хозяйства, с хлевом для скотины, с добротным домом. Раньше я не замечала, но теперь увидела, что сочная трава по обе стороны дороги к лесу шла квадратами. Словно Зелёново отодвигалось и от леса, и от Анцыбаловки за ним, жертвуя землёй ради своего спокойствия.
Глава 18
Я твёрдо решила никак не реагировать ни на какие подозрительные звуки, не оглядываться и ни в коем случае не останавливаться по дороге. Но, не смотря на все эти ухищрения, мне всё равно было гораздо страшнее, чем раньше. Некстати вспомнился колхозный активист, которого убили в лесу после его обещаний осушить болото. За церковь и семью священника никто не заступился. Может, и не кулаки вовсе напали на него…
Услышав отдалённый собачий лай, я чуть не выпустила руль от неожиданности, резко вильнула влево, не удержала равновесие и на первой же ямке грохнулась на землю. Ушиблась я не сильно, не особо больно, но подскочила как ошпаренная, дико озираясь. Стояла тишина. Только ветер вдруг налетел на верхушки деревьев, и они стали гнуться, стонать почти человеческими голосами.
По спине пробежал озноб, и кожу на затылке под волосами будто стянуло ледяными пальцами. Где-то в глубине леса послышался тихий треск, и снова всё стихло.
Как бешеная, я вскочила на велосипед и налегла на педали, не обращая больше внимания ни на что, кроме дороги прямо перед собой. Мне казалось, что стоит мне только чуть-чуть оглянуться, даже просто скосить глаза в сторону, как прямо рядом с собой я увижу чью-то фигуру, которая протягивает ко мне руки…
Стараясь по возможности отвлечься от окружающей действительности, я упрямо смотрела прямо перед собой и невольно мысленно прокручивала разговор с деревенскими. Сейчас до меня дошло, что, пожалуй, теперь историю семьи Лоскатухиных я знаю лучше, чем свою собственную.
Папа очень рано потерял обоих родителей, но никогда не распространялся о том, что же с ними такое произошло, а мама, которая, разумеется, была в курсе, его в этом молчании поддерживала. Я же никогда не уточняла детали, не интересовалась, потому что всё казалось само собой разумеющимся, ну вот как папина седая прядь. Настолько привычно, что перестаёшь обращать внимание.
Зато папа с удовольствием рассказывал, как они с дедом и бабкой жили в отдалённом лесничестве с говорящим названием Край Медвежий. Одноэтажный бревенчатый дом стоял прямо посреди леса, довольно далеко и от ближайшего человеческого жилья. Чтобы добраться до них, нужно было ехать на поезде от города, потом сойти на полустанке и ждать рейсовый автобус, на нём доехать до остановки на трассе неподалёку от деревни, а потом, пройдя её насквозь, идти прямиком через лес, собственно Краем Медвежьим и называющийся. Дорогу, бывало, перебегали кабаны, от которых следовало держаться подальше, водились там и медведи, и волки.
Впрочем, у деда был мотоцикл с коляской, который своим треском мог кого угодно напугать, и слышно его было за версту, когда дед ездил в деревню и обратно.
Хотя никаких детей рядом не было, папа ребёнком совсем не скучал, постоянно занимаясь по хозяйству наравне со взрослыми, а игр ему хватало и с собакой, которая и дом охраняла, и с дедом по делам ходила. Жизнь на природе была прекрасна, и папа с воодушевлением её вспоминал. Говорил, что до сих пор ему снится, как они с дедом возятся с мотоциклом, а потом он помогает дрова колоть. Лес, рассказывал папа, был богатый, и всё необходимое им давал. Например, когда внук по поручению бабушки собирал грибы, то ему даже не приходилось далеко ходить. Всего-то надо было дойти до забора, чтобы набрать достаточно белых для супа. Других грибов бабушка не признавала, даже подберёзовики просто выбрасывала в компостную кучу, а при виде сыроежек кричала, будто её собрались отравить. За малиной с черникой тоже не приходилось уходить дальше забора, и ягоды нужно было собирать в корзину непременно крупные и крепкие, за мелкие и перезревшие бабушка бранила, но не потому, что была ворчуньей, а потому, что подходящие ягоды было очень легко набрать. Дедушка ставил в лесу силки на птиц, иногда приносил зайчатину.
Зимой же жизнь замирала, а снегу бывало столько, что их дворняжке приходилось нагибать голову, чтобы заглянуть в окна дома, когда она бегала по двору.
Никаких благ цивилизации не было, кроме разве что керосиновых ламп, радиоприёмника и дедушкиного мотоцикла. Воду набирали из колодца, ею же поливали огород, ею же мылись. Раз в неделю топили баню. Готовили на огромной печи, занимавшей половину дома. Папе, как самому маленькому, стелили совсем по-старинному на полатях, где всегда, по его словам, было жарко и очень уютно. Отсутствие электричества заставляло ложиться спать с наступлением сумерек и вставать с рассветом.
Одно время даже была коза, на молоке которой бабушка делала и творог, и сметану. Коза папу недолюбливала и при случае пыталась боднуть. И поэтому, когда однажды она куда-то девалась, он так обрадовался, даже не поинтересовался, что случилось. А молоко с тех пор дед возил из деревни на своём мотоцикле.
Хотя дом стоял очень далеко от другого жилья и был окружён надёжным забором, дверь на ночь всегда запиралась, и собака никогда не оставалась на дворе без надобности. Папа над этим фактом никогда не задумывался, пока однажды его четвероногий друг не вернулся из леса, а на следующий же день дед с бабкой собрали нехитрые пожитки и быстро переехали сначала в ближайшее село, а потом и вовсе в город.
Объясняли, будто бы их собаку разодрали матёрые, целая стая, которая натаскивала молодняк. Их видели деревенские, которые в связи с этим сами лишний раз в лес не совались. И ещё кто-то стал рвать силки, которые дед ставил на птиц.
На следующий год папа пошёл в первый класс и полностью втянулся в городскую жизнь. Больше никогда он в доме своего детства не был. Вроде бы сначала просил деда с бабкой съездить туда хотя бы на летние каникулы, но они находили массу отговорок, почему это невозможно, а потом и вовсе сказали, что по какой-то причине дом вместе с подсобным хозяйством полностью сгорел.
Своих прадеда с прабабкой я не помню, они скончались один за другим, когда я была ещё совсем маленькой. А мамины родители в советское время уехали на Север на заработки, да так и остались в далёком маленьком посёлке под смешным названием Куличики, откуда лишний раз не выберешься на большую землю. Мама, которую с её бабушкой, мамой маминой мамы, оставили в городе, чтобы она смогла закончить школу и продолжить образование, сначала из-за долгой и дорогой дороги, а потом уже, как она говорила,
Вот, собственно, и всё, что я знала о своих предках.
У первого анцыбаловского дома я соскочила с велосипеда и только тогда оглянулась.
Пустынная дорога терялась между деревьями, вокруг неё шумел лес, неприветливый, с сочной зелёной листвой.
И только сейчас мне пришло в голову, что в Зелёново я могла бы воспользоваться мобильным интернетом и сотовой связью, найти интересующие меня сведения в интернете, посоветоваться с подругами, в конце концов, позвонить папе с ультиматумом немедленно приехать и разобраться с ситуацией. Ни о чём этом я даже не задумалась, пока была реальная возможность. Не возвращаться же теперь…
Василий Фёдорович наверняка был на месте, как обычно.
Я провезла велосипед мимо пластом валяющейся рыжей собаки, которая даже не соизволила приподнять хотя бы ухо, чтобы как-то обозначить, что заметила меня. Если бы я не видела до этого, что она и раньше так валялась, то однозначно приняла бы псину за дохлятину. Неприятную мысль о том, что собака и правда давно издохла и передвигается изредка с места на место только по инерции или благодаря какой-то магии, я насильно отогнала от себя. Правда, от собаки воняло, но не больше, чем от любой другой уличной животины, привыкшей копаться в помойках и прочей тухлятине.
Прислонив велосипед к перилам крыльца и повесив пакет с продуктами на плечо, я решительно постучала в дверь и не собиралась уходить до тех пор, пока хозяин транспортного средства и рыжей дохлятины не откликнется. Понятно было, что он надеялся, что я оставлю велосипед и уйду, но это в мои планы не входило.
Через несколько очень длинных томительных минут дверь наконец-то открылась ровно на столько, чтобы старик мог разглядеть меня, а я — увидеть его.
— Спасибо за велосипед, Василий Фёдорович. Он в целости и сохранности.
Старик что-то пробурчал в ответ и собрался было захлопнуть дверь, то я придержала её за ручку. Василий Фёдорович сильно удивился.
— Скажите, пожалуйста, не с вами мы с мамой встретились в лесу? Вы ещё говорили не ходить к болоту. И собака ваша лаяла.
— Что? Какая ещё собака? — протянул старик, от неожиданности приоткрывая дверь пошире. — С чего ты взяла такое? Не было сроду у меня никаких собак!
Немного удивившись его словам насчёт собаки, которая вот же — валялась у крыльца, как обычно, не реагируя на действительность, я решила не акцентировать на этом внимания и ринулась в атаку.
— Вот, посмотрите, это не вы были? Или, может, узнаёте кого-то? — я уже держала телефон с фоткой наготове и ловко просунула руку за дверь, поднеся изображение чуть ли не к носу нелюдимого соседа. Он сначала вгляделся, а потом резко отпрянул, словно испугавшись. Он узнал, узнал человека из леса, я была в этом полностью уверена!
Который раз за день я видела взрослого, который боялся больше меня и из-за своего страха не собирался по своей воле ничего предпринимать, чтобы помочь мне, ребёнку, попавшему в беду.
Удивительно, но это придавало мне сил и смелости.
— Скажите мне правду, и я уйду.
Всем своим видом я постаралась показать, что буду торчать тут на крыльце до последнего. Схвачусь за перила. За него самого схвачусь, но не уйду.
Старик посмотрел на меня сначала зло, недовольно, но потом его лицо будто смягчилось:
— Зачем тебе это, девочка? Нехорошее дело это, нечистое. Куда ж тебе впутываться, маленькой…
От этого неожиданного участливого голоса я чуть не разревелась, но, силой сдержав слёзы, упрямо повторила: «Скажите мне правду. Пожалуйста».
Василий Фёдорович помолчал, погрустнел, опустил глаза. Я ждала, что сейчас он пустит меня в дом, но, похоже, старому упрямцу это даже в голову не пришло. Зато он всё же заговорил.
— Чудно́, что прижизненных фотокарточек его не сохранилось, не любил это, и на могиле нет, а вот сейчас, поди ж ты, вот он. Это дед Евгений. Лоскатухины они были. По жениной линии родня мы, у них какие-то бабки-тётки общие были, что ли.
— А где жена ваша?
— Не твоё дело! — рявкнул вдруг старик по привычке, но потом будто опомнился, хотя я немного испугалась и даже немного попятилась, и ответил-таки:
— Померла она. Давно уж. И старый Лоскатухин тоже помер, давно помер. Ты знаешь, в чьём доме живёшь-то?
Я молча кивнула.
— Вот, значит, как…
Глава 19
Все считали Лоскатухиных странными. Не сумасшедшими, нет. Просто они никогда ничего не объясняли, ни с кем не советовались, без лишних слов делали своё дело и ставили всех перед свершившимся фактом. Другое дело, что никто с ними и не спорил. И принимали всё, что делали Лоскатухины, как должное. Никто никогда не хотел и не хочет обсуждать то, что происходит с Анцыбаловкой, вокруг неё и в ней самой. Брать на себя ответственность, выяснять, почему да как, — себе дороже. Удивительно только, что и власти относились к происходящему так же, как и местные жители. Будто Анцыбаловка существует только на бумаге, а может, и не существует вовсе. Говорили, пришёл тогдашний Лоскатухин к председателю колхоза и обмен предложил: вы нас совсем не трогаете, а мы вам статистику не портим. Только вы к нам ни с какими пятилетками, соцсоревнованиями и комсомолом не лезьте. А мы вам никаких самоубийств, никакой чертовщины, никаких порочащих советскую колхозную действительность слухов. Так и повелось.
Когда дед Евгений умер, ситуация не изменилась. Провались завтра Анцыбаловка под землю, никому и дела не будет.
Все жители были записаны на Зелёново, там и пенсии получали. У Анцыбаловки даже индекса не было, вся собственность оформлялась тоже на Зелёново.
Земля всегда была богатая, и урожаи собирали хорошие, потому и не лезли власти.
Вот как постарались Лоскатухины. Вот как обезопасили всех. А уж кто правила, ими установленные, не соблюдает, тот уж сам за себя отвечает. И неважно, знает он об этих правилах или нет. Оставшиеся жители Анцыбаловки молчат, как молчали всегда, только запирают все окна и двери с наступлением темноты и не откликаются, если кто зовёт их знакомым голосом из сумрака.
Когда перестали пропадать люди, все сильно обрадовались. Думали, закончилось всё. Но тут начали уходить животные. Сначала птица. Потом кошки и собаки. Скот покрупнее уже старательнее запирали, караулили, да все козы да коровы довольно быстро зачахли да подохли, считай, тоже ушли. И потом опять остались в деревне только люди. Совсем мало людей, не то что раньше. Кто мог, все уехали в другие места. Без объяснений, да никто и не спрашивал объяснений.
Зимой-то, считай, безопасно. Но как навалит снегу — ни пройти ни проехать. Всё равно по домам все сидят, прячутся. Раз в неделю прикатит трактор, продукты привезёт, иногда пенсию — и опять никого.
А уж как земля оттает, водой наполнится, тут уж ухо держи востро.
Дед Евгений до последнего за всем следил. Особо о себе не распространялся, да и других не спрашивал ни о чём. Жену-то рано схоронил, жил бобылем, из домашних только псина была, здоровенная такая, умная. Пиратом звали. Родных-то у Лоскатухина, считай, и не осталась вовсе никого. Приезжал, правда, очень редко парень, дед Евгений его племянником представлял, а как на самом деле, неизвестно. Видать, хотел на своё место обучить, как это издавна у Лоскатухиных водится, да у племянника-то кишка тонка оказалась. Дед Евгений-то первый Лоскатухин, которого похоронили на кладбище не родственники. Племянник приехал потом. По всему видать, что гнилой человечишка. Но всё равно в завещании только он и был упомянут. Вот ведь никто и не подозревал, что существует это самое завещание. Такой был скрытный старик.
Никто уж и не помнил, кто взвалил на лоскатухинский род такую обязанность — следить за Анцыбаловкой. Может, просто не хотели помнить. В такое дело лучше вообще не соваться. Но лоскатухинские мужики, конечно, много кого спасли. Но никто им спасибо не говорил, не благодарил никогда. Боялись. Вроде как Лоскатухины сами нечистые, коли с нечистью воюют. Ну, как воюют. Договариваются.
Все думали, что если делать вид, что ничего не происходит, то действительно ничего и не случится. Не буди лиха, пока оно тихо. Когда не обсуждаешь, не поминаешь про нечистую, она будто бы и не замечает тебя, пройдёт мимо. А если что и случается, всегда можно как-то объяснить, оправдать. Вон с какой радостью все кинулись церкви громить да попов вешать, думали, что если молиться перестанут, то и нечистый их не тронет. Только всё обратное вышло.
Христианство-то в эти края поздно пришло, язычники долго жили и всяко сопротивлялись новой вере. Так и осталось, что до конца не отреклись от старых богов. Вроде бы и на молебны ездили, а чуть что не так, сами по старинке нашёптывали, обереги вертели. А ведь с нечистью всякой всегда так: стоит только слабину дать, пиявкой вопьётся, не отпустит без крови.
В этом месте и в стародавние времена отчего-то не селился никто. Хотя леса здесь густые, хорошие, и почва годная. Но как вольным крестьянам землю выделили, так и поселились, где дали. Первые семейства как раз Лоскатухины были и ещё Назаровы с Мокошкиными. Никого из этих сейчас не осталось. Они-то, видать, знали, на что шли. Но тоже трудно приживались. В первый год всех младенчиков потеряли. Видать, прогневали чем
На озере, говорят, раньше капище стояло, и вода была чистая, да всё равно не доброе место. И будто бы человеческие жертвы приносились. А как идолопоклонники перевелись, так и озеро заболотилось.
А потом договорились. Озеро никто не трогал, не купались, рыбу не ловили. Само-то оно чистое, но берега все заболочены, не пройти.
Анцыбаловке-то лучше зачахнуть естественным путём, когда все старожилы перемрут от старости. Так всем будет за благо.
Бабки ничего тебе не скажут. Они последние остались, ждут, когда их срок придёт. Иногда слышат своих и потом хворают долго.
Говорили племяннику лоскатухинскому, мол, плюнь ты на дом, не велика прибыль. Но он упрямый какой-то, никого слушать не хочет. Сам не приезжает, а дом каждое лето сдаёт. Никто долго не задерживается, пора бы уж понять. Может, от жадности просто. Сам-то он, небось, достаток не от дачников заимел, вона как разбогател за последние годы-то. Думаю, нелегальное что-то. Просчитался дед Евгений, не шибко умного преемника оставил, не слишком честного. Неожиданно как ушёл, никто не ожидал. Да он же скрытный был, может, болел чем.
Хотя как «ушёл». Вроде бы и не уходил вовсе. Все боялись вначале, что беда будет. Но если никаких правил не нарушать, то ничего и не случится. В лес никто не ходит, в сумерках все двери-окна заперты.
А по фотографии этой получается, что и действительно никуда дед Евгений и не уходил, здесь остался. Не оставил же никого после себя, не обучил, как до него обучал его отец, а отца — его отец. Как это объяснить? А никак. Просто есть такое, и всё.
Я стала спускаться с крыльца, но на последней ступеньке остановилась. Теперь слова старика о том, что у него нет никакой собаки, от которых я сначала отмахнулась, всплыли в памяти и зазвенели тревожными звоночками. Рыжая псина лежала неподалёку от калитки, развалившись в траве, как мохнатый мешок. Я судорожно всматривалась: дышит ли она? И вообще раньше она дышала, шевелила ушами, приподнимала голову? Когда мы только приехали сюда, я точно видела, как эта псина скакала рядом с Василием Фёдоровичем. Но не припомню, чтобы тот хоть как-то на неё реагировал. И двигающейся я видела её только в тот первый раз, дальше она только валялась и смотрела. Или не смотрела, а спала. И пахло от неё всегда, как от дохлятины. Но это уличная деревенская собака, с чего бы ей не благоухать?
Проверять, живая, материальная эта собака или какой-нибудь зомби или призрак, я точно не собиралась. Но теперь у меня возникло такое ощущение, что когда раньше я вообще мало внимания обращала на рыжую псину, то и она меня не трогала. Но теперь-то всё изменилось… Рыскала ли она ночью под нашими окнами? Как там было написано в тетрадке, «
Поделиться книгой: