Болотница

Идти мимо собаки было страшновато. То есть если бы это была на самом деле собака, то я бы спокойно себе прошла, как раньше. Но теперь у меня были сильные сомнения на её счёт.

Нелюдимый старик казался менее опасным, он был точно живой, поэтому я решительно сошла с крыльца и так же решительно обогнула дом. Позади него оказался самый обычный участок с сараями, крошечной банькой, будочкой деревенского сортира, парой грядок и несколькими яблонями да парой чахлых кустиков смородины. У забора были свалены кучей какие-то старые железяки, деревяшки и тряпки. А на том конце участка виднелась калитка, вместо замка примотанная к забору ржавой проволокой. Оглянувшись на дом, я не заметила в его окнах никакого движения. Поэтому смело подобрала в куче мусора палку покрепче и прошла через весь участок, всё время ожидая строгого оклика за спиной, и, подойдя к задней калитке, перебросила пакет с продуктами через забор, а сама просто-напросто перелезла через него, не заморачиваясь с проволокой на калитке.

Меня встретила сочная крапива, но ожоги от неё были ничто по сравнению с подозрительной псиной. С зарослями крапивы и прочей травы я легко расправилась при помощи палки, прокладывая себе дорогу.

Уже выбравшись на деревенскую улицу, я ещё раз огляделась и прислушалась. Никому не было дела до меня, никто не откликнулся на шум, который я подняла. Живы ли вообще эти старухи? Собаки, к счастью, тоже не было видно.

Пустые дома… Каково это, жить среди домов, из которых жившие в них люди пропали в одну ночь, канули, будто никогда их и не было? Люди, которых ты знал, может дружил с ними. К которым по-свойски заходил одолжить закончившийся сахар. Люди, которые строили планы, веселились, раздражались из-за ненастной погоды… Какой-то из этих домов принадлежал семье несчастной Лариски. Теперь, узнав её историю, я даже не хотела предполагать, какой именно из пустующих домов. И зачем Лоскатухины их сохраняли? Надеялись, что однажды все пропавшие жильцы вернутся?

И возвращался ли кто-нибудь?

Держа палку наготове, я подкралась к забору той странной старушки с пустым взглядом и заглянула к ней во двор.

Тщетно пыталась я вспомнить, был ли старухин взгляд так же ужасен, как мамин. Может быть, это правда зомби? Нет, не моя мама. Только не моя мама! А вот эти вот старухи, что сидят сейчас по своим домам и делают вид, что никого кругом не существует и их тоже не существует.

Мне показалось, что за плотно зашторенным тюлем окном что-то шевельнулось. Или это был только ветер? Или это правда силуэт притаившегося человека, который ждёт, когда, наконец-то, я уйду?

У кого же из них мама слышала кур? У старухи-зомби их точно не было. В непонятном раздражении я стукнула палкой по доскам забора и пошла к следующему жилому участку.

Но и там царила тишина, словно не было никого живого. Тут уж я не только стучала палкой, но и кричала: «Эй, есть тут кто?» Впрочем, с тем же успехом.

Эти странные старухи так и не вышли. И живности на участках тоже никакой не было. Я, правда, почему-то трусила заходить за калитки, но и так было всё видно и слышно. Что нечего рассматривать и слушать.

Живы ли они вообще? Или тоже ушли в лес, как мама?

Отбросив палку и снова закинув пакет с продуктами на плечо, я побрела домой, стараясь не сильно обращать внимания на крапивные ожоги.

Только сейчас я в полной мере ощутила, как болят с непривычки мышцы ног после велосипеда, а ручки пакета впиваются в плечо через футболку. Но физическая боль, реально ощущаемая, была даже в радость, словно возвращала в материальный, привычный мир, где страшнее всего казался шрам на месте разбитой коленки, который не успеет загореть к концу лета, а не это вот всё…

Постояв перед закрытой калиткой лоскатухинского дома, который совсем не хотелось называть нашим, я новыми глазами посмотрела на него.

Был ли этот дом крепостью или тюрьмой?

Первый раз я заметила, что, в отличие от других домов в Анцыбаловке, он не увит плющом и не имеет никаких табличек с номером дома. Словно не хочет выделяться, привлекать внимание, но именно этим и не похож на соседей.

Глубоко вздохнув, словно мне не хватало воздуха, я хозяйским движением открыла калитку, а потом плотно закрыла её за собой. Странно было ощущать себя хозяйкой, полноправным и единственным владельцем всего, что было на участке и в доме.

Глава 20

Первое, что бросилось мне в глаза, была моя собственная нетронутая записка. Хотя я предполагала, что так и будет, эта находка всё равно ужасно расстроила меня.

Взяв лом, я обошла дом кругом, заглядывая в окна. Было что-то странное в этих знакомых помещениях, которые словно жили своей жизнью, и им дела не было до тебя или кого-либо другого.

Чтобы заглянуть в свою комнату, мне пришлось приложить усилие: окно оказалось не так удобно расположено, как могло показаться изнутри. Раньше мне и в голову не приходило, насколько затруднён доступ к окнам в лоскатухинском доме. Под моим окном к тому же росли какие-то кусты, и трудно было пролезть, не поцарапавшись и не переломав веток. Это было очень странно, учитывая ночное животное, бодро шустрившее тут ночами.

Когда я добралась до окна маминой спальни, то опять расклеилась. Здесь тоже трудно было просто так пролезть, поэтому я подтащила от сарая какой-то чурбачок и, взобравшись на него, опёрлась обеими руками о наличник и сквозь занавески постаралась разглядеть комнату.

Я смотрела, всхлипывала, пока внезапно на меня волной не накатило отвратительное ощущение, что сейчас я стану свидетелем самой обычной и от этого жуткой сцены: в комнату откроется дверь, не спеша зайдёт кто-то знакомый и одновременно чужой, имеющий полное право здесь находиться, заметит тень за занавесками и в два прыжка доберётся до окна, отдёрнет тюль и встретится со мной лицом к лицу. Что, если это будет мама? Или Евгений Лоскатухин? А вдруг это буду я сама?

Словно проигранная в моём воображении сцена произошла на самом деле, я отпрыгнула от окна, потеряла равновесие и почти рухнула спиной назад, в последний момент успела подставить руки и, на удивление, даже не сильно ушиблась. Во всяком случае, испугалась я больше.

Отряхиваясь и рассматривая ладони на наличие ссадин, я будто бы заметила краем глаза движение в конце участка, как раз там, у малинника и у колодца.

Быстро вскинув голову, с колотящимся сердцем, я, к своему облегчению, убедилась, что никого, кроме меня, нет.

Только интернет-яблоня чуть подрагивала листьями под едва заметным ветерком.

С папой я приняла решение не связываться. Пусть сам звонит, пытается поймать, когда я доступна, пусть поволнуется. Я была на него обижена: и на то, что он затащил нас с мамой сюда и бросил, что без раздумий открыл этот проклятый колодец, что не захотел меня выслушать, когда я ему звонила. Конечно, если отбросить эмоции, то папа никогда не делал и не сделал бы ничего, что могло бы кому-нибудь из нас навредить, и часто оказывался прав, когда даже не пытался вникать в наши с мамой размолвки. Но он был в безопасности, дома, а я была одна и совершенно не представляла себе, что будет дальше. И это было неправильно.

Пока не начали сгущаться сумерки, я села на крыльцо, положив рядом лом, и стала заново листать дневник Евгения Лоскатухина. Конечно, это были его записи, его вырезки. Кому же ещё могли принадлежать эти инициалы «Е. Л.»!

Теперь всё написанное им представало в другом свете, и я находила подтверждение рассказам Галкиной бабушки и Василия Фёдоровича. И теперь я читала всё подряд, не пропуская, внимательно.

Судя по всему, свои заметки Евгений Петрович Лоскатухин начал делать не сразу после возвращения в отчий дом, а через несколько лет после смерти отца. Записывал не всё, про свою жизнь практически не распространялся, жену свою вообще не упоминал ни разу. Зато Пирату были посвящены многие строки, будто это и не собака вовсе, а настоящий друг и соратник. Правда, Лоскатухин называл его не иначе как «мой пёс». Странно, что я не обратила на эти упоминания внимание раньше. Может быть, потому что пропускала, как незначительные и не особо интересные.

В псе есть добрая сила, помогает. Все охотники знают, что коли обессилел совсем, обними собаку, она поделится. Хоть и боится, а всё для хозяина сделает.

Умный мне пёс попался. Понимает, лучше иного человека. Когда к ведухе с ним ходил, она его убоялась в коморку свою пускать. Заложная душа в нём, говорит. Грех искупает. Не пойму только, говорит, чей грех-то. Предыдущего или твой. Объяснять отказалась.

Научился отличать, когда мой пёс ворочается, а когда подмена.

И всё же мне показалось странным, что Лоскатухин, по словам деревенских, переживавший смерть жены, однако же не счёл её достойной упоминания в своём дневнике.

Хотя, может быть, вот эта написанная будто мимоходом скупая строчка: «Прости, Настасья. Мог, да не уберёг». Ни к селу ни к городу. Вроде и не по смыслу. Жаль, я не спросила, как звали покойную супругу.

В любом случае, не густо. Возможно, Лоскатухин чувствовал свою вину перед женой. Но, как это свойственно местным жителям (и с чем я лично столкнулась), предпочёл забыть, будто ничего не было.

А может и не забыл. Что было в тех вырванных с корнем листах, кто знает? Да уж тот, кто вырывал, и знает. Вопрос только, кто?

Тут меня осенило, что нынешний хозяин дома, лоскатухинский племянник, вообще ни одного слова в зелёной тетрадке не удостоился. Что было странно, если все предполагали, что Евгений Петрович собирался этого своего единственного родственника мужского пола на своё место готовить и имущество племяннику всё отписал.

Слишком много чего отсутствует. Слишком много недоговоренного. Слишком много всего на одну пропащую деревеньку… И на девочку вроде меня.

Глава 21

Существо — не человек, не мертвец, не животное, а, как назвала Галкина бабушка, тварь — словно бы и не имело возраста. Сменялись века, умирали поколения, а болотный монстр не менял ни привычек, ни манеры поведения.

Заболоченное озеро требовало жертвоприношений. Иногда ему было достаточно какой-то вещи, хранящей в себе тепло человеческого жилья, но в виде регулярного подношения, иногда оно заглатывало животное, а после особенно сытной жертвы, человеческой души, тварь впадала в своеобразную спячку.

Если люди забывали задабривать болотную нечисть, она выходила на охоту сама. Прикидывалась кем-то знакомым, заморачивала, уводила в трясину. А после под видом схваченной жертвы заманивала её родных.

Тем же, кого удавалось вернуть, всё равно не было покоя. В течение короткого времени сгорали, как свечки, от непонятного недуга, от слабости.

А ещё хуже того, когда уже всё, казалось бы, успокоилось, сбегали вновь на болото, чтобы никогда уже не вернуться, да ещё и утягивали за собой домочадцев или всю приютившую их семью. Вот чего боялась Галкина бабушка, вот почему гнала меня прочь.

И после этой жуткой охоты снова наступало затишье.

Но когда-то была достаточна одна человеческая жизнь, а когда-то нужно было больше и больше замороченных, заманенных в болото, прежде чем болотная тварь насыщалась и прекращала терроризировать Анцыбаловку. Впрочем, не только самая ближайшая к заболоченному озеру деревенька была в опасности, в иные времена нечисть простирала свои жадные щупальца (или что там у неё) по всей округе.

Может, чем невиннее и чище была душа, тем глубже в недра топи уходило мерзкое существо, чтобы как следует переварить добычу.

Неизвестно, что именно пробуждало болотную тварь вновь: случайно попавшая в трясину зверушка, заблудившийся грибник или что-то ещё. Но когда тварь просыпалась, ей хотелось жрать.

Дед Евгений всё хотел найти эту закономерность, чтобы навсегда зафиксировать болотницу в той спячке, в какую она впадала время от времени. Неясно, пытался ли кто-то до него узнать это или просто смирялся с судьбой и принимал правила, диктуемые болотной нечистью. Но, похоже, Евгений Лоскатухин начинал практически с нуля, поскольку дед его стал воинствующим атеистом и своим пренебрежением к ненаучной действительности чуть не погубил своего сына, а сын слишком поздно стал сопротивляться отцовской воле и почти ничего толком не смог передать Евгению. Так что тому пришлось навёрстывать упущенное самому.

Но стал ли Лоскатухин стараться до гибели своей жены или только после? Могло ведь случиться так, что он сознательно принёс её в жертву, а потом опомнился, что совершил непоправимую, ужасную ошибку. И начал свой бой с нечистью в знак искупления вины. А что отдал жену на откуп болотной твари, так мне это совершенно ясно.

Какие дрянные людишки! Готовы ради своего спокойствия пожертвовать кем угодно!

Как бы то ни было, но закончить дело, судя по всему, Лоскатухин не успел.

Однако многое ему удалось сделать. Первым делом он обнаружил своеобразный лаз, идущий прямиком из лесного озера в деревню, — старый колодец, откуда воду брали только в случае крайней нужды.

Чтобы обезопасить жителей, Лоскатухин самовольно присвоил себе целый участок земли, обнёс его забором и практически замуровал колодец. Судя по дневниковым записям, соседи отреагировали на это странно: не протестовали, но каждый вечер приходили и смотрели на колодец через забор, не делая, однако, никаких попыток проникнуть на участок. Или это были не соседи? Лоскатухин употреблял местоимение «они». В любом случае эти кто-то могли только смотреть, заходить не смели.

Возможно, всё дело было в материалах, из которого был сделан забор: всё до последнего гвоздя и самой мелкой досочки Лоскатухину привезли из дальней деревни, находившейся в противоположном направлении от лесного болотного озера.

Вот этот-то замечательный участок с не менее примечательным колодцем и снял для нас на лето папа. Папа с седой прядью, настолько для нас привычной, что мы её не совершенно замечали. Удивительно, что у Лоскатухиных это родовой знак.

Что за коллега такой, который свёл папу с племянником Евгения Петровича? Теперь мне вся эта обычная история казалась крайне подозрительной.

Обнаружил дед Евгений и ещё одну благоприятную для него особенность: и люди, и животные могли быть выманены из дома и утащены в лес, только если в заборе были прорехи или калитка распахнута. Болотная тварь так же не могла преодолеть такое препятствие. Причина этому была неизвестна, но Лоскатухин воодушевился и настоял, чтобы по всей Анцыбаловке поставили сплошные заборы, а калитки и ворота всегда были закрыты, с запором или без, но закрыты.

Если кто-то всё же попадался в ловушку болотной нечисти, то ни в коем случае нельзя было тварь подкармливать ещё какими бы то ни было подношениями, и ни в коем случае нельзя было реагировать на зов пропавшего родственника, если точно знал, что его нет в живых.

К огромному сожалению старого Лоскатухина, жители очень быстро забывали о правилах безопасности, зато отлично помнили всякие опасные суеверия и своими задабриваниями болотницы в виде вещей или даже мелкой домашней живности только усугубляли начавшие происходить несчастья. А потом бежали за помощью к «соседу Жене», чтобы он разобрался и спас их.

Понятно, что при таких обстоятельствах своей семьи у Евгений Лоскатухина не получилось.

Он умолчал в своих записях, что произошло с его женой. Но я подумала, что без болотной твари тут не обошлось. Именно поэтому Лоскатухин сам да ещё так поспешно устроил похороны супруги.

Мне даже стало жаль и его, и его несчастную жену, и Пирата, самоотверженно и преданно защищавшего своего хозяина, но больше всего мне было жалко себя.

Получается, что нынешний хозяин участка и дома, племянник Лоскатухина, — какой-то приспешник болотной твари. Он всё делал вопреки запретам и предостережениям своего дяди, отмахнулся, как от глупого суеверия или, может, причуд старого человека, повредившегося умом от одиночества, не придал значения всему тому, что прямо-таки бросалось в глаза.

Вдруг это вообще никакой не племянник, а оборотень!

Нет, это, конечно, глупости.

А может, и не глупости никакие.

Может, этот племянник специально поставлял болотнице жертвы и обрадовался, небось, когда узнал, что будет семья с ребёнком. Может, они заключили с нечистью негласный договор: тварь не трогает его и его имущество, а он поставляет время от времени свежую кровь. Собственно, разве не так из века в век делали его предки?

Что случалось с предыдущими дачниками, которых угораздило приехать сюда в надежде на спокойный тихий отдых? Удавалось ли им спастись раньше, чем происходило непоправимое? Очевидно, да. Но почему? Потому ли, что они были вместе, или у них не было детей, или дети перешагнули подростковый возраст? Или потому, что им не приходила в голову безумная мысль поднять крышку заброшенного колодца, будто ничего интереснее во всей округе нет?

Поговорить бы с ними, да только невозможно это. Будь я дома, поискала бы информацию в интернете, подбила бы подружек и друзей помочь мне. Это было бы даже не страшно, а увлекательно…

Тут я опять вспомнила о маме. Нет, не так. Я постоянно о ней думала, только мысли как бы уходили на второй план, а потом опять прорывались, зацепившись за какое-то воспоминание.

Вот и теперь я подумала: какая ирония в том, что в детстве, как рассказывала мама, она долго играла с подругами в нечисть, изображая кикимору болотную. И вот теперь какая-то кикимора заманила её в болото, и это совсем не весело, и это совсем не игра.

И нет подруг, чтобы помочь.

Мысль о моём одиночестве перед лицом опасности опять сильно испортила мой настрой. Даже если бы здесь был интернет, не факт, что бывшие дачники согласились бы разговаривать со мной о произошедшем. Я уже на своём опыте знала, что люди, по-настоящему напуганные логически необъяснимым, неохотно делятся своими воспоминаниями и скорее мечтают забыть о произошедшем навсегда, будто и не было этого никогда. Они боятся даже сильнее потусторонней опасности того, что их сочтут сумасшедшими, что они потеряют привычный уклад жизни, что покажутся кому-то глупыми со своим неумением объяснить необъяснимое. Боятся, что их сочтут суеверными, верящими в бабушкины сказки, сумасшедшими. Что перестанут доверять им, что из-за этого они потеряют работу. Пусть уж лучше другие продолжают пропадать в нечистом болоте, зато они спаслись.

Я не могла осудить их. Неужели я сама стала бы рассказывать в школе направо-налево об Анцыбаловке, зная, что большинство поднимет меня на смех? Будут за спиной шептаться, что я чокнутая, а в лицо называть болотницей или кикиморой. Я прямо воочию видела этого гнусного Сашку из седьмого «Г», который при виде меня станет гоготать на всю школу, демонстративно зажимать нос и кричать: «Фу, тухлятиной болотной несёт! Да это ж Кикимора ползёт!» Кому из девчонок хватит смелости после этого со мной дружить? Про мальчишек вообще молчу…

Нет, нельзя об этом думать. Так вообще можно окончательно упасть духом. Плевать на всех Сашек вместе взятых!

Когда начало вечереть, я поняла, что пора закругляться. За всё время, пока я читала дневник Лоскатухина, на улице так никто и не появился, никаких признаков того, что я не единственный житель Анцыбаловки, не возникло. Стояла такая жаркая тишина, какая бывает только в отсутствие человека. Хоть ножом режь.

Всё это было очень неприятно.

Глава 22

Первый раз в жизни я осталась совершенно одна. В городе, в привычной с детства квартире, где известен каждый уголок, где родители всегда оставляют полный холодильник еды и каждые два часа шлют эсэмэски, где всегда есть связь, где за стенкой знакомые соседи, где можно позвать подружек с ночёвкой и тусить до утра с пиццей и киношкой, где, в конце концов, есть возможность выскочить на балкон и позвать на помощь прохожих, оставаться одной в доме на ночь или даже на несколько дней очень даже весело, и всё воспринимается как интересное приключение.

А сейчас мне было очень страшно, хотя все окна я крепко заперла и даже зашторила, к входной двери приставила стул, а рядом с собой у кровати держала лом.

На случай непредвиденного отключения электричества я расставила по комнатам весь запас хозяйственных свечей, найденных на чердаке, и у каждой положила по коробку спичек. Опасность возникновения пожара не так пугала, как вероятность оказаться в доме в полной темноте.