Помоги проекту - поделись книгой:
Мама, когда я была совсем маленькой и мне было страшно засыпать без света, всегда успокаивала меня: «Ты боишься не темноты, а того, что не видишь, есть опасность или нет. Но дома у нас никакой опасности быть не может, так что и бояться темноты нечего». Сейчас я тоже не боялась темноты. Вот только это не мой безопасный дом, где каждая вещь знакома. И темнота отлично скрывает опасность, которую я не могу видеть. И как же мне хотелось, чтобы всё оказалось всего лишь кошмарным сном…
Не смотря на жару на улице и духоту в доме, меня постепенно начала бить мелкая дрожь, как от холода. От каждого скрипа, которыми всегда полны старые деревянные дома, я вздрагивала и подскакивала. А холодильник даже подумывала вообще отключить, но потом решила, что в его привычном гуле, наоборот, есть что-то успокаивающее, будто я не совсем одна, будто это какое-то связующее звено с внешним привычным, обычным миром. Смешно конечно: холодильник — связь с миром. Залезть в него и сидеть там, как пингвин, закусывая колбасой и никого не боясь.
Наушники, которыми я обычно отгораживалась от действительности, врубая по кругу любимые песни, теперь валялись ненужные. Хотя именно сейчас реальность буквально требовала забыть её, не слышать ничего вокруг было опасно.
Я уговаривала себя перестать прислушиваться, но продолжала чутко ловить каждый шорох. Когда случайно задетый моей ногой лом с пушечным грохотом упал на пол, я подскочила чуть ли не к самому потолку и заорала что есть мочи. Потом мне самой стало жутко стыдно, хотя никто меня не слышал и не видел.
Я вела себя точно, как в «Скорости звука»!
Но ведь я же не сошла с ума, как девочка из страшилки…
От одного только этого предположения захотелось заскулить и спрятать голову под подушку. Но так точно было страшнее…
Впрочем, если бы я всего-навсего свихнулась, то это бы всё объясняло и возвращало привычную картину мира. Потому что лучше быть обычным психом, которого можно вылечить таблеточками или чем там ещё ненормальных лечат, чем внезапно понять, что все эти сказочки, которые давно переросла, вовсе и не выдумки. Что все эти домовые или кикиморы спокойно себе существуют на самом деле. И жертвы их обречены, потому что в нечистую силу никто здравомыслящий не верит, а значит помощи не дождаться.
Пару минут мне потребовалось, чтобы решиться схватить лом с пола и пристроить рядом с собой, хотя он был не очень-то чистым. Всё казалось, что, если я нагнусь к полу, из-под кровати высунется чья-то лапа и схватит меня за руку. Заглядывать под кровать я не стала, чтобы лишний раз не пугать себя.
Мне хотелось, чтобы раздался стук в дверь и мамин голос стал возмущаться, почему заперто. И одновременно я очень боялась этого.
Мне нужно было в туалет и попить, но я тянула до последнего, потому что безопаснее всего ощущала себя на кровати, с поджатыми ногами, прижавшись спиной к стене.
Свет везде я оставила включённым, везде, кроме маминой спальни. Туда я почему-то боялась заходить больше всего, и дверь в неё закрыла и тоже подпёрла стулом, хотя все остальные межкомнатные на всякий случай оставила распахнутыми. Даже мамин кошелёк не стала возвращать в её сумку, чтобы лишний раз не открывать в спальню дверь. Ничего с ним не случится, полежит у меня на тумбочке.
В зеркальные поверхности я всячески избегала смотреть.
Я не знала, нужно ли мне хорошенько выспаться или на всякий случай бодрствовать всю ночь, а спать днём, урывками.
Тут взгляд мой упал на прикроватный столик. На видном месте лежал улов из короба с чердака.
Решив, что страшнее, чем уже есть сейчас, мне точно не будет, я взялась за стопку самиздатовских или каких там журналов про паранормальные явления. Если я начну внимательно вчитываться, ещё раз внимательно изучая страницы с закладками, то наверняка найду что-то важное, и, главное, это поможет мне не уснуть и быть начеку.
И точно, буквально во второй брошюре я наткнулась на статью, которую видела, конечно, раньше, но не обратила внимания, хотя она была отчерчена красным карандашом, отмечена аж тремя восклицательными знаками, и вдобавок на полях стояла приписка: «
Глава 23
Эту историю поведал мне Виктор Брусилов, старый геолог, мой коллега и давний знакомец. Кого я скрыл за этими именем и фамилией, всякий, кто не понаслышке знает и варится в среде восточносибирской геологии, разумеется, сразу сообразит. Потому как настоящее имя моего товарища, умного, трезвомыслящего, образованного и уважаемого всеми человека мне трепать не хочется. Работал он в Новосибирске уж бог знает сколько времени, годов с тридцатых, не меньше, и за один только свой опыт за глаза прозывался живой легендой. Только за глаза, поскольку человеком был чрезвычайно скромным и все попытки его возвеличить резко пресекал. Коренастый, с простым незамысловатым лицом, Брусилов казался совершенно обыкновенным, даже незаметным. Но это только до тех пор, пока с ним не начинаешь разговор. Он уже покинул наш мир, и спросить разрешение на публикацию его истории мне не у кого. И, поскольку у меня есть подозрения, что я один из немногих, если не единственный, кому он рассказал приключившееся с ним, то постараюсь всё же сохранить некоторую его анонимность.
Рассказал историю мне эту Виктор Иванович за несколько лет до своей смерти. Долго раздумывал, часто замолкал, подбирая слова, качал головой, словно сам не мог поверить в свои слова. Оно и понятно: Брусилов не фантазёр, ярый материалист и атеист, вскормленный советской эпохой со всеми отсюда вытекающими последствиями. Не доверять ему не было у меня никакого резона. Так что передаю вам рассказ старого геолога так, как сам запомнил.
А история, о которой поведу речь, произошла с Брусиловым почти перед самой Великой Отечественной войной, когда его, молодого, двадцатичетырёхлетнего парня отправили выполнять комсомольскую задачу, сформулированную коротко и ясно: любой ценой открыть новые месторождения для процветания родной страны. Работа велась на голом энтузиазме, народ должен был не щадить живота своего, а в ответ не просить ни денег, ни славы. Главное — находи да разрабатывай. Крепи мощь государства. Они и крепили.
Поэтому совершенно обычным делом было то, что Брусилова отправляли в достаточно тяжёлые маршруты, да ещё по малоизвестным местам, совершенно одного.
Работал тем летом Виктор Иванович между Чуной и Бирюсой, где они сливаются с Тасеевой, откуда должен был продвигаться звериными тропами по горной тайге вниз. В этих лесах столько могил, сколько людей здесь никогда не жило. Больше, чем деревень. Староверы, белые, тунгусы — уходили в тайгу и пропадали. А геологи шли, разведывали и возвращались с образцами породы, с золотыми слитками, сдавали во славу советского государства и отправлялись дальше.
Идти приходилось темнохвойной тайгой, уступая дорогу медведям и лосям, рассчитывая только на себя, сквозь полумрак, где нижние ветви и стволы елей, пихт и кедров покрыты серыми лишайниками, через валежник, ковром поросший мох с густыми зарослями черники и кислицы. Упавшие и полусгнившие стволы деревьев образуют местами непроходимые завалы. По утрам в сибирской тайге холодно, мокро, туманно, идти тяжело. Зато всегда можно приготовить на костре, подстрелив для котла тетерева или зайца, и тогда сварить кашу уже с мясом, на муке и воде замесить лепёшки. Связи не бывало по нескольку месяцев, да и та односторонняя — оставишь в ближайшей деревне весточку, что жив и работоспособен, и то хорошо.
К тому моменту Брусилов прошёл уже около семисот вёрст, иногда неделями не слыша человеческой речи. Привык к тайге, приспособился, спартанские условия не тяготили его, он не чувствовал себя одиноким, потому что постоянно был занят делом. И шёл всегда внимательно, пока не становилось совсем темно, и записи на образцах и в дневнике вёл аккуратно. Спал прямо на земле, подстелив лапник, готовый в любой момент вскочить и дать отпор опасности. Да и бояться особо нечего было. К зверю если не лезешь, не нарушаешь негласный закон, то и он тебя не тронет без нужды. А шанс встретить лихого человека в этих местах равнялся нулю.
По маршруту должна была быть деревня, где можно было освободить рюкзак от полутора пудов каменных образцов и передохнуть, и вновь через тайгу добираться до обнажения пород в верховьях местных малых речек, а там и к следующей жилухе, то есть человеческому жилью.
Деревня была, самая обычная, с обычными деревенскими звуками: коровьим мычанием, собачьим лаем, голосами переговаривающихся издалека, пользуясь тишиной сельского вечера. Девичьи стайки, парни, спешащие познакомиться с чужим — такая приятная картина для глаза, замыленного бесконечной безлюдной зеленью тайги.
Брусилов удовлетворил любопытство деревенских, обстоятельно переговорил с местным начальством, обзавёлся необходимой провизией и, отдохнув денёк, собрался идти дальше. Конечно, он не скрывал ничего и на подробные вопросы отвечал так же подробно, что никогда не бывало лишним. В таких глухих местах трудно переоценить опыт местных охотников, хоть и не углублявшихся в лес больше надобности, а всё же знающих таёжные особенности и характерные повадки окрестных зверей.
Больше из вежливости показал старожилам карту с проложенным маршрутом, поинтересовался мнением хозяев. Только они в один голос предлагали короткий путь, однозначно более удобный, заменить длинным да извилистым. Брусилов, опять-таки, из вежливости покивал, на словах согласился, а сам решил от заранее проложенного маршрута не отступать.
Выходить поутру приходилось в зябком тумане, карабин на плечо, и идти к сырости и холоду, покуда не встанет солнце и не подсушит мох, в дебри, ещё более после гостеприимной деревни кажущиеся мрачными. Сквозь зудящий комарами кустарник шла хоженая тропа, по которой двигалось легко. И уже к вечеру Виктор вышел на распутье, где местные решительно рекомендовали ему идти в обход. Только вот комсомольцам не пристало бояться трудностей, и Брусилов двинулся по намеченному ранее пути, где хоженая тропа обрывалась и переходила в корявую тропинку, скорее проложенную зверьём.
Переночевав, как обычно, прямо на голой земле, никем не потревоженный, Брусилов, опять окутанный туманом, уже не таким густым, как ночью, прошёл ещё несколько километров и очутился на краю обширного болота, щедро покрытого сочным мхом и лишайником. Срезав себе крепкую палку, чтобы использовать как щуп, он аккуратно продолжил путь, твёрдо уверенный, что скоро выйдет на сушу. Солнце уже подсушило росу и припекало макушку, и туман вокруг почти рассеялся. Виктор шёл от одного торчащего на кочке одинокого дерева к другому, пока вдруг не осознал опасность, скорее на уровне подсознания. Потому что ничего непосредственно опасного вокруг не наблюдалось.
Но, как опытный, знающий человек, Брусилов не мог не заметить настораживающие признаки. Первое — он шёл уже довольно давно, солнце стояло в зените, а туман отчего-то растопился исключительно вокруг идущего человека. Причём так, что сразу не сообразишь подвоха. Вроде глянул по бокам, оглянулся — путь виден, но вдалеке всё равно стоит стена молочно-белого тумана, словно шагая вместе с человеком на равном удалении, держа дистанцию. И ещё один тревожный признак — везде замолкли лягушки, не пищала никакая птица, даже мошка, хотя, конечно, и толклась, как положено, но молчала. Словно в уши ваты набили. Но не совсем плотно, потому как чавканье болотной жижи под своими сапогами Брусилов отлично слышал.
Насторожило и то, что туман, природное явление, с которым за время экспедиции уже свыкся настолько, что не испытывал никаких в отношении его эмоций, стал выглядеть не по-обычному. Брусилов был склонен списать это на собственную усталость, но тут всё равно концы с концами не сходились. С чего ему было уставать? А необычность была в том, что туман, накатываясь хорошо различимыми клубами, словно его мехами выпускают, вставал в ровную стену. И по этой стене периодически пробегали волны, будто это кто натянул полиэтилен и ходит за ним, задевая локтями и спиной. Кто-то высокий, невидимый человеческому глазу.
Интуиция подсказывала, что, не смотря на подходящее для продолжения похода время суток, необходимо срочно сделать привал. Виктор, стараясь никоим образом не показать своего волнения, добрался до ближайшего деревца, означающего твёрдую землю. Здесь он прислонился спиной к стволу, положил карабин на колени, и достал компас. Всё верно, стрелка указывала то же самое направление.
Брусилов вскинул глаза, и ему показалось, что туман будто бы подвинулся, хотя темнее не стало. Не спеша доверять своим чувствам, Виктор Иванович внимательно заметил ближайший ориентир на границе тумана в виде чахлого кусточка, прикинул расстояние, измерив для надёжности ладонью, как фотограф сооружает рамку. И закрыл глаза, не спеша отсчитав минуту.
А когда открыл глаза, то кустик-ориентир полностью поглотила молочная пелена. Тут даже ладонь не понадобилась, хотя он всё равно перемерил. Туман сжался вокруг него.
Прочистив горло, Виктор Иванович поступил так же, как обычно вынуждали обстоятельства, а именно: громко запел бодрую комсомольскую песню, модную в те года.
Очень часто по пути Брусилов пел, читал стихи или просто разговаривал, будто бы с коллегами, репетируя, как будет отчитываться о проделанной работе. И делал это в том числе, чтобы заранее предупредить любого зверя, что он тут, дать им время для отхода. Потому что, если человек появится внезапно, просто пройдёт слишком близко или, чего доброго, вернее, чего худого, на спящего зверя наступит, тогда зверь может напасть.
Виктор даже недоумевал, почему он раньше так не поступил, вместо этого напряжённо вслушиваясь в наступившую тишину. Может быть, из чувства самосохранения, чтобы сливаться с окружающей средой. Такое тоже бывает нужно.
Голос от долгого молчания казался непривычным, хриплым, но песня сработала. Первым делом он услышал ненавистный для любого таёжника комариный зуд прямо рядом с ухом, и с наслаждением прихлопнул кровопийца. За ним, словно по команде, откликнулись лягушки, гукнула птица.
Но не это главное. Брусилов точно увидел, что сужавшаяся, подкрадывающаяся стена плотного тумана отступила на исходную позицию. Ориентировочный кустик невинно торчал, отлично просматриваемый.
Не мешкая и распевая во всё горло всё, что приходило на ум, Брусилов немедленно продолжил путь, намереваясь выбраться из этого неприятного места засветло. Когда туман ещё не был таким густым, он точно видел частокол елей на краю болота. Как бы ни искажалась реальная картина, не так уж и далеко предстояло идти.
Сначала он даже не боялся, уверенный, что это можно объяснить. Перебирал в уме подходящие физические явления. Силу звука, скорость света, преломление, галлюцинации, наконец. Повторил всю таблицу умножения сначала и в обратном порядке. Делил трёхзначные числа.
Но всё же наступил момент, когда солнце стало близиться к закату, звуки вокруг начали постепенно стихать и сходить на нет, а до конца болота расстояние так и не уменьшилось. К тому же, поддавшись приступу объяснимой паники, Брусилов ступил не туда и провалился в болотную чачу, которая немедленно засосала его ногу, чуть не лишив сапога, что равнялось бы катастрофе.
Надо было делать привал.
Разглядев на одной из кочек более-менее сухой валежник, Брусилов направился туда, хотя и пришлось поворачивать обратно. Зато он смог развести, пусть и не с первого раза, костёр, и даже нашёл достаточно хладнокровия, чтобы сварить кашу.
Усталость брала своё, и Брусилов то задрёмывал, опуская голову на лежащий на коленях карабин, то вскидывался и поводил стволом.
А в какой-то момент окончательно проснулся, почувствовав опасность. Когда долго живёшь в тайге, чувства обостряются. Иногда это единственное, чем можно пользоваться. В бодрое состояние его привёл непривычный звук. Нервы были настолько напряжены, что всю сонливость как рукой сняло. Костёр догорал, и Брусилов немедленно подкормил его. И только потом принялся за разбор своих ощущений. Итак, был звук. Чавканье, будто кто-то шёл по болоту, не разбирая дороги, прямо к нему. Какой-то тяжёлый зверь. Туман почти совершенно обступил кочку, служившую геологу привалом, но это был тривиальный, таёжный туман, знакомый и объясняемый законами природы. Разгоревшийся костёр затруднял видимость, но всё же силуэт такого большого животного и так близко вполне можно было бы различить. Если бы он был. Но его не было.
И Брусилова охватило гадкое, сосущее чувство, что если сейчас он начнёт издавать громкие звуки, то это невидимое существо ринется на звук. Именно на звук человеческого голоса, а не на потрескивание костра.
А потом вдруг всё закончилось.
— Будто, — говорил Виктор Иванович, — какая-то пружина внутри разжалась, и я понял, что бояться нечего. И спокойно заснул до самого утра.
А утром он уже знал, как действовать. С песнями и прибаутками удалось за день пройти половину пути к краю болота. В правой руке, наготове, карабин, в левой — щуп, проверять дорогу. Туманная стена, словно живое существо, вежливо, но неуклонно держалась на равном расстоянии, но отступать не собиралась. Брусилов видел, как толкается за этой стеной что-то, следует параллельно ему. Иногда звуки окружающего мира пробивались сквозь туман, но потом неизменно исчезали. А когда рядом раздавались чавкающие шаги, Брусилов сам замолкал. Но не останавливался.
На следующий день он вышел на твёрдую почву и с облегчением повалился на мох под елями. Туман подошёл вплотную к подошвам его сапог. И Брусилов почувствовал, будто кто-то постучал по ним словно твёрдой палочкой. Или большим когтем. В любом случае ноги он инстинктивно отдёрнул.
А в тумане послышались удаляющиеся чавкающие шаги.
И теперь уж Брусилов вчистил от болота. Да как вчистил! Побил все нормы ГТО по бегу по пересечённой местности. Так, без остановок и на адреналине, прошагал, пока неожиданно для себя не очутился на человеческой тропе, натоптанной до мелкой пыли, с выбитой травой. Местность показалась ему знакомой, но он не был уверен до тех пор, пока не вышел прямиком к той деревне, которую покинул четыре дня назад…
Деревенские встретили его так же радушно, спрашивали: почему вернулся, забыл что. Интересовались, много ли образцов набрал. И очень удивились, что нисколько. Но гораздо меньше удивились, чем сам Брусилов. Потому что, по словам деревенских, отсутствовал он почти две с половиной недели. И они его точно обратно не ждали. Он же сам подробно свой маршрут им описал, и обратный крюк в него абсолютно не входил.
А на его уверения недоверчиво посмеивались, подозревая какой-то подвох.
— Дело даже не в этом, — Виктор Иванович с непонятной ухмылкой потёр подбородок, будто у него челюсть свело. — Деревенские глаза вытаращили, когда я говорил про болото. Нет, говорят, никакой топи в лесу рядом с деревней. Да ещё такой обширной. Уж они бы знали.
Озерцо есть, но так, скорее лужа. Разве что снегом питается, а в основном полусухое стоит.
Брусилов тогда спорить не стал, просто карту расстелил на столе и смотрит: вот река, вот их деревня, вот та, куда он не дошёл, вот между ними нежилая тайга. И тут его охватывает неприятное чувство, особенно неловкое перед посмеивающимися деревенскими — нет никакого болота рядом с деревней на карте. Не полоумный же он, совершенно трезвый, не новичок, который карту читать не умеет, и лужу от болота отличить не может.
Тут Брусилова один бывалый охотник в сторонку отводит и тихо говорит: «Старики былички сказывают, а в основном помалкивают, не мужицкое это дело. Был один Ваня, пропал на месяц, а потом тоже про болото болтал. Так Ваня за воротник хорошо закладывал. Ты, мужик, лучше иди другой тропой. Будет подольше, да понадёжней».
Некому про болото рассказывать, если никто не возвращался. Может статься, до сих пор там бродят.
Коренные жители тайги не одну и не две истории навскидку вспомнят, как трёхлетний или четырёхлетний ребёнок, мальчик или девочка, не суть важно, пропадал в лесу. От родителей отстал, когда ягоду собирали, или самому что в голову стукнуло, но ушёл и исчез. Но, в отличие от многих других случаев, конец у этих не печальный. Конечно, немедленные поиски организуют. И уже совсем надежду теряют, потому как проходят не одни сутки, а в тайге любому без экипировки и опыта, да ночью, да с мошкой и серьёзным зверьём, прямо скажем, хана. А здесь чуть ли не босиком, в одной рубашонке малыш, говорить ещё толком не умеет. А тут вдруг этот уже практически оплаканный родными ребёнок находится живой и здоровый. И даже не особенно успевший испугаться. Иногда рядом совсем находится, где искали уже, каждый куст прочесали, каждую кочку перевернули. А иногда за много километров от родной деревни, в другом поселении, куда взрослому мужчине по тайге добраться ой как не просто за такой срок. Только вот взрослому и время надо, и силы, и знание дороги, а для этого малыша время сузилось, вильнуло, исказило пространство. Он и устать не успел, и замёрзнуть не успел, ягодами голод утолил, потому что не сильно проголодался. А что ему уставать да голодать, когда для него прошло несколько часов, или того меньше! Они и рассказать толково не могут, что к чему. Шёл и шёл, думал, что домой. Только это не свой дом, а чужая деревня. Тут-то и начинают они рыдать, тут-то и пугаются.
Малым детям, невинным душам, не замутнённым цивилизацией и псевдонаучной мишурой, которую выдают за истину в последней инстанции, гораздо легче и попасть, и принять как должное всё, что взрослому человеку трудно объяснить логикой и физикой. А потому стыдно признавать.
На Брусилова тоже косо, с усмешкой, как ему казалось, посмотрели: мол, сломался геолог, молодой парень — куда ему одиночество в тайге выдержать, озерцо с болотом спутал, три недели бродил. Бросай, мол, пить, коли не умеешь.
А он всю ночь потом думал, курил папиросу одну за другой. Думал и не додумался. Известная ему наука случившееся с ним никак не объясняла, а, будучи безбожником, больше опираться в своих умозаключениях ему было не на что. Теория с болотным газом больше всего вписывалась в обычную картину мира, Брусилов в конце концов её и принял. Чёрт, которого не бывает, с ним, с отсутствием по факту болота.
Через день Виктор Иванович собрался дальше, причём даже не потребовалось особенно пополнять запасы крупы, муки да сала, и пошёл на этот раз, от греха подальше, по длинной тропе. Тридцать километров отмахал, там поднялся к обнажениям, работал несколько дней. Потом спустился в долину реки, вышел на известную тропу, выведшую через пять километров к просеке. А там через два дня просека пришла к дороге, откуда геолог легко дошёл до деревни, где оставил собранную коллекцию породы, дневник запечатал сургучной печатью у местного представителя власти, на которого возлагалась обязанность отослать в геологоуправление коллекцию с дневником. А сам, отдохнув дня два, опять нырнул в таёжные дебри выполнять комсомольский наказ, потому что путешествие его ещё не закончилось.
Злоключения Брусилова закончились, а мои, похоже, нет.
Почему Лоскатухин решил, что это происшествие с геологом важно? Три восклицательных знака, красный карандаш, знакомым почерком начертанное восклицание — всё указывало на значимость для деда Евгения истории этого самого Брусилова.
Ведь всё описанное в статье происходило совершенно в другом месте, далеко от Анцыбаловки.
Недоумевая, я задумалась и так ничего и не придумала. К тому же мысли путались, словно плыли куда-то.
Голова гудела, тело стало каким-то ватным, меня немного подташнивало. Я решила немного прилечь, чтобы голова окончательно не разболелась, но едва коснулась щекой подушки, как мгновенно отрубилась.
Глава 24
Проснулась я, сжимая обеими руками лом. Как Брусилов карабин. Сравнение даже показалось мне смешным.
В щель между шторами пробивались солнечные лучи. Во сне я так сильно сжимала зубы, что они теперь немного побаливали.
Осторожно свесившись с кровати, я заглянула под неё, подсвечивая телефоном, но ничего, кроме не очень чистого пола, не увидела. Только тогда я рискнула встать и пойти на кухню, попутно раздвигая шторы и выключая свет. И во весь голос горланя любимое: «Я свободен, словно птица в небесах! Я свободен! Я забыл, что значит страх!» Спасибо Кипелову.
Холодильник молчал, и я, испугавшись настолько, что немедленно сама замолчала, прижалась к нему ухом, чтобы убедиться, что он по-прежнему работает.
Тишина пустого дома навалилась на меня и мигом вернула все страхи, все переживания, и петь мне расхотелось.
Подойдя к запертой двери в мамину спальню, я прошептала в щель: «Мама, я люблю тебя! Возвращайся поскорее!» И заплакала было, но резко одёрнула сама себя.
Теперь надо было готовиться к походу в лес.
Я никогда раньше не ходила в походы и не ночевала в лесу. Но всё когда-то приходится делать в первый раз.
Высыпав всё содержимое своей сумки на кровать, я забросила обратно только маникюрные ножницы и карандаш. Порывшись в кухонных шкафчиках, я нашла какую-то старую металлическую фляжку. Внутри она пахла чем-то затхлым, но я хорошенько промыла и внутри, и снаружи, и пробку, и налила кипячёной воды. Нарезав целую буханку хлеба на бутерброды с сосисками, я завернула их в фольгу, как обычно делала мама. В сумку полетели четыре упаковки бумажных носовых платков и средство от клещей и комаров. И свёрнутая в моток красная лента. И спички. А вот нож я не взяла. Даже не представляю себе, смогу ли я кого-нибудь пырнуть даже в целях самозащиты. А для веток, к примеру, нужен скорее топор, чем нож, которым я даже верёвки-то с трудом перерезала.
Тетрадку с записями деда Евгения я запихнула рядом с бутербродами.
Шляпу, красивую, любовно выбранную мамой и больше подходящую для отдыха на побережье тёплого моря, а не в заброшенных лесах, я решила не надевать. Конечно, опасность подцепить клещей была более реальна, чем всё то потустороннее и непонятное, что случилось со мной за последнее время, поэтому я без всякой брезгливости стащила с комода хозяйскую льняную салфетку и повязала на голову на манер платка.
Поделиться книгой: